Завет

***

      Раскалённому полудню радуются только дураки и влюблённые. Первые, потому что рады всему, вторые, потому что не замечают ничего. Так уж вышло, что по периметру палаццо Ребекки и первых, и вторых было предостаточно. Дочь в красном шёлке и с диадемой, наспех воткнутой в волосы, из которых Мими и горничная Лукреция попытались соорудить кудри, со стороны могла показаться шедевром. У неё идеально прямая, танцевальная спина, увенчанная кровавым шлейфом, подбородок высеченный из мрамора, и ни малейшего намёка на хищный, острый Беккин нос, проигравший в генетической выборке. Но этот взгляд Виктории – формалиновый, огнеопасный – с головой выдающий «наркоманию», зависимость от мужчины, которому вручены ключи от всех её спален, красноречивее прочего. Пиратка ужасно далека от Ассоль, что ждёт своего Грея, но отхватила же собственные «алые паруса» и сверкает нездоровой безуминкой.       – Не сучи́ ногой.       – Не сучý, я же не суч… - от смеха Уокер-младшая фыркает, потом хрюкает и Мамонова дочь лизоблюдски вторит подружке.       – Стой ровно.       – Стою, не надо на меня рявкать! О чём Вики думает? Что представляет? Ей хорошо сейчас, в моменте, или она сумела слепить из вынужденных обстоятельств собственный куличик счастья? Бекка хочет порадоваться, так положено. В конце концов, её дочь выходит замуж за любимого мужчину – большая, знаете ли, роскошь в Империи. Но мышцы лица не хотят слушаться и улыбка преображается в оскал. Она не знает ни одной истории о простой девчонке и наследном принце, которая бы славно закончилась – мультфильмы Дисней врали с самого её детства и успешно продолжили лживое шествие, когда родилась Виктория. Вив радовалась её свадьбе? Это вряд ли. Знала о беременности и закатывала глаза и банки с мыслью «Яблочко от яблоньки». В представлении её матери Ребекка могла стать кем-то. Вивиан лично видела дочь, скачущую на корóбке передач в чужой тачке, и ухмыльнулась: «Далеко пойдёшь, если не влюбишься». Получается, не пошла или пошла, но не дошла, потому что отношения с Полом у Бекки до сих пор под вопросом. Она не может сказать, что любила его. И не может сказать, что не любила. Но в одном Ребекка уверена – она чувствовала чувства. Привычным жестом Уокер-старшая поправляет волосы за ухо, проверяет, на месте ли крест Винчесто: серафим почти сроднилась с цацкой – украшение из тех, что готово врасти в кожу. Адмирону стоит позавидовать этой близости, подобная ему и не снилась. «Позавидовать и в небытие перевернуться!», - ей зло и холодно и хочется, чтобы он был рядом. Он умел выглядеть органичным в нелепых ситуациях, выворачивать их, как печную рукавицу – смотри, эта сторона чистая, а на ту мы плюнем и разотрём, всё равно никто не увидит.       – Мам.       – Что?       – Ты знаешь здешнюю песню? – Дочь хмурится, сама себе насвистывая мотив и не найдя ответа у Мими. – Что-то про короля, принца и мореплавательницу… В Нижнем мире её поют. Кому-то точно поют! – Брови сводит пуще прежнего, Виктория старательно припоминает слова Агриппины, - вроде бы детям!       – И что в той песне?       – Блин. Принц уходит искать невесту, услышав наказ умирающего отца, но в пути встречает пиратку. Чем?!.. Чем заканчивается эта песня? – Внезапно вопрос становится важным. Самым важным на балконе. В Цитадели. В Империи.       – Ни чем не заканчивается. После свадьбы ничего не заканчивается, Вики. Заканчиваются сказки, фильмы, экзамены. Только не истории, не настоящие истории. Бекка понятия не имеет, о какой песне речь. И никогда не слышала, чтобы повесть про царевича и простолюдинку хорошо завершалась. Но реальность такова, что в рассказах ставят точку, а жизнь – сплошные многоточия. И у её дочери ничего не заканчивается…

***

      Люцифер вошёл в пору полового созревания, и Сатана уверен, во всех трёх мирах не сыскать никого недовольнее. На лето сын приехал с бровями, сведёнными в одну, полную всех проблем мироздания линию и уже третий месяц кряду ходил с поминальным ликом.       – Скажи, кого ты хочешь убить? – Они в столовой вдвоём, и Король Ада вынужденно откладывает приборы, наблюдая, как зверски наследник тычет вилкой в тарелку.       – Никого. – В ответ рыкнули и продолжили свежевать стейк.       – Понятно, возраст.       – Какой возраст?!       – Возраст, когда хочется тыкать, но ты ещё не соображаешь, куда.       – Отвянь, стар… - прикусить язык сын не успел, тут же награждённый магической оплеухой. Обросшая, взывающая к цирюльнику голова мотнулась своими лохмами над едой. По физиономии расплылся оскал дикаря и волчонка. Мгновение спустя Люций вскочил, бросая салфетку самым демонстративным способом, и пнул стул. – Ну и ешь один.       – С удовольствием. – Не удостоив взгляда, Сатана возвращается к трапезе. Лишь когда дверь за Принцем с шумом хлопает жвалами, добавляет, - просто потрахайся, не то кулак в пыль сотрёшь. Его ребёнок одарён идеальной внешностью юноши, который станет прекрасным мужчиной. В коктейль из благородства и элегантности добавились лучшие черты его жены, запечатлевая на лице Люцифера особенную, мятежную красоту. Так какого чёрта лысого это, лишённое неловких пубертатных угрей ископаемое мнёт булки вместо того, чтобы мять девку? Милорд ещё в июне подумывал подложить под него одну из тех, сохранивших молодость гранд-дам, которые могли похвастать как колоссальным опытом, так и супружеской неверностью, но потом решил, что подобному новоделу, повсеместно принятому в благородных Домах, в его дворце не место. «Сам разберётся, что у баб между ног, - в конце концов, у отпрыска в Школе и учебники в наличии, и анатомию преподают. Хотя Сатана на заре этого измерения таким похвастать не мог, вот и выяснял всё методом тыка, проб и ошибок, иногда – на ощупь. – И ничего, выжили».       Протяжный звон посуды выводит из забытья. За окнами гремят горшками, терзают глину, кипятят, варят, источают вкусную вонь. Сатана без ума от этой своеобразной мелодии: в ней есть жизнь, она – признак бытия… она, а не спокойная тишь послевоенного Чертога. Смешно, что он называет Чертогом место, где не было ни единой постройки. То, что успели создать, снесло взрывом, утаскивая в Огненную Бездну, а новое они ещё не возвели, отдавая своим молчанием дань погибшим. Абсурдное ощущение безжизненности, когда вокруг снуёт куча демонов, но у каждого рот на замкé и скорбная печать поперёк судорожного лба – в его семье тоже кого-то не досчитались. Глядя на чехарду дворни за витражами, он вспоминает приём первой делегации из Цитадели. Худой мир лучше крепкой ссоры или что они писали ему в посланиях? Лилит шутила «Признай, ты сейчас, как толстопузая хозяйка, что не хочет ударить перед гостями лицом в грязь», а ему нравилась грязь. И шум. И гам. И сточные воды прямо в переулках. Все они орали вразнобой «Смотрите, мы уцелели, а теперь активно плодимся и размножаемся», хотя парочка приезжих серафимов из тех, кого Милорд находил лояльными и безопасными, всё равно воротили свои дезодорированные носы.       – Что это? – Она морщит свой тонкий, белый клюв и рассматривает поднос, как опасную бактерию. Сатана уверен, Ребекка Уокер из тех женщин, кто способен оседлать тиморскую хтонь, спасаясь от мыши.       – Сбродивший овёс. Думал, у вас это называют пивом. Блондинка взросло, самодовольно хмыкает за пологом кровати. Так хмыкают голые, уверенные в себе дамочки, которые знают чуть больше собеседника.       – Точно не оно, воняет ужасно.       – У меня было собрание перед твоим прибытием в Чертог, серафим. Мы все сговорились тебе не нравиться. – Это ночь с воскресенья на понедельник, и стол в покоях выглядит полем битвы: бело-красное кимоно – сорванный стяг, золотые перья – контрибуция победителю.       – Давай о деле. Если я соглашаюсь на брак, то ты гарантируешь мне…       – «Если» закончились тремя часами ранее. – В ней его печать и тиснение «Подписанному верить». Он был бесцеремонен на старте, но мама Уокер быстро вошла во вкус, оглашая стены развязными, глухими стонами. – Но если ты голодна, - а она голодна – во всех смыслах голодна, - то можешь присоединиться к трапезе.       – Я не ем в такое время суток.       – Только трахаешься, я понял. – Из алькова показываются ноги – тонкие, длинные, девчачьи. С такими ногами она может позволить себе есть в любое время суток, а то у него и так иллюзия, что сношал малолетку с ручками-палочками. Благо, хоть высокая и есть, за что подержаться.       Кофейная чашка жалобно стукнулась о блюдце и заставила вспомнить, что на приёме Кассиопея. Несколько минут назад он вежливо вручил даме платок и отвернулся, едва вдова разрыдалась. О смерти Зепара в тюрьме Цитадели Сатане было доложено с самого утра, но изображать печаль он не готов ни при каких условиях. Вместе с гибелью архидемона навсегда исчезли и воспоминания покойника, способные обнажить то, чего знать не нужно.       – Простите, Ваше Величество, - она всхлипывает, бурля как котелок, - я не ждала… не ждала так скоро… Мы с вами только говорили три месяца назад, а теперь его нет. Финальным аккордом брюнетка заходится рваным гортанным выдохом и внезапно умолкает, стирает разводы туши под глазами, вся подбирается, словно перед броском. Он любит это в демоницах: темнокрылым женщинам его половины мира будто заранее известно, когда наступает время плакать, а когда – сражаться. Он полагает, реветь после каждой неурядицы демоницы находят не целесообразным. Поэтому дожидаются, когда по манде полетит абсолютно всё и рыдают скопом. А ещё хозяин Чертога замечает, что три месяца не прошли напрасно. Она стала румянее, не взирая на утрату. И прямо сейчас, в отсутствие слёз, лишь потемневшие, чуть искусанные губы напоминают о поводе.       – Милорд, простите мне мою наглость, но я решила воспользоваться вашей былой привилегией. – Она кланяется, присаживаясь в кресло напротив. Страшно похудевшая с тех пор, когда в последний раз виделись. – Однажды, на июньском балу, вы сказали мне, что я могу на вас рассчитывать.       – И чего же ты хочешь, Кассиопея? – На жену своего былого соратника он смотрит внимательно – дама хоть и поизносилась, но выглядит чертовски красиво. Ей наверное что-то около сорока, как скажут в другом, нелюбимом Королём измерении. И у неё чёрные, как смоль волосы и неправдоподобно белая кожа. Он лишь раз видел такой контраст, пока «контраст» не потребовал развода и не покинул Чертога.       – Зепар страшно болен, - она не нашла места рукам, которые загрубели. Неявный признак обедневшей чести – смотрите, я выбрала путь белошвейки, а не путь проститутки. – Он… его скоро не станет. И я хочу…       – Хочешь похоронить его здесь, по нашим обрядам?       – Да, Милорд, - женщина кивает – спокойная, смиренная, поистесавшая свою диковатость за годы роскошной, сытой жизни, но в зелёных глазах нет-нет, да мелькнёт что-то первобытное. Лошадка с норовом. – У меня есть знакомые в Цитадели. Они говорят, что заключённых не провожают в последний путь. Даже по их традициям не провожают. Не будет ни ладьи, ни Плата. Только изуверская яма, куда бросят тело и закидают грунтом. Представляете, они их в землю закапывают! – Сначала ему видится живописный страх на её лице, но когда Кассиопея нервозно сжимает густо-бордовый рот в прямую линию, становится ясно – она в гневе.       – Чем болен Зепар?       – Вечностью в казематах. – Крылья вздрагивают. Похоже на пожатие плечами, мол, я не знаю, чем это лечить. – Прошло не так много лет, но ему невыносима сама мысль, что у заключения нет конца, вот и чахнет.       – Ты не глупа, Кассиопея, - чего не скажешь о её муже, - не хуже меня понимаешь, что пожизненный срок – не приговор. Бывают и помилования. Однажды. Когда-нибудь. Другое дело, что живым Зепар в Чертог вернуться не может – сам не ведая, архидемон слишком много знает. В чужих руках его недавний «решала» тёмных вопросиков опасен, поэтому подарить того серафиму Уокер было логичным решением. Если фигура таит в себе угрозу, её убирают с доски, делегируя мероприятие тем, кого удобно клеймить «врагами»: честно, справедливо и ноль репутационных потерь. «Несмотря на союзную с Верхним миром, иногда мы теряем наших бойцов. Как и они, как и они!», - этими словами он подытожил заключение Зепара на одном из советов.       – Боюсь, мы с вами оба знаем, мой супруг уже никогда не вернётся на Родину в… полном здравии. Ах, как дотошно она взирает. Проницательная колхозница, чьи мозги засраны мещанским бытом. Травы, крупы, мешки с мукой, отрезы тканей… У Кассиопеи стали заказывать первые наряды, не только палаточные чехлы – дешёвые и сердитые. Пальцы, исколотые в кровь. Поблекшие вещички. Он видит расчёску из кости левиафана, видит некогда посеребрённые рамки семейных портретов, что темнеют не столько от пыли, сколько от притаившейся нищеты, видит дорогой, но старомодный шёлк подушек – те лежат на слишком узких койках, подобные кровати никогда не застилают столь роскошным бельём. Дóма нет, вместо него апартаменты. Чтобы обойти их в чужой памяти, достаточно секунды. Чистая пара комнат – её и дочери. Бывшая фаворитка сына, он помнит девчонку Ости. Она вхожа во дворец и смахивает на Кассиопею, только румянца больше и бёдра аппетитнее. В сравнительном уравнении мать проигрывает: это она – бледная тень в пока невидимых, но уже вдовьих одеждах. Ничто в голове демоницы не выдаёт её особых знаний. Зепар не понял и не просёк, не донёс информацию до семьи, которой та могла бы воспользоваться. Значит женщина покинет зáмок в полном здравии. В конце концов он – сторонник идеи, что хорошенькие женщины должны жить долго. По возможности, счастливо.       – Я тебя услышал.       – Значит я могу рассчитывать на ваше поручительство в репатриации тела моего супруга, когда придёт час? – Спокойствие изумляет и приятно будоражит. Она настолько примирилась или завела любовника, с которым жаждет связать себя новыми узами брака? Милорду чересчур нравятся секреты, чтобы не прикоснуться к одному из них.       – Ты – смелая и рисковая. Такие качества ценны. – Облокотившись на столешницу рядом с гостьей, Сатана приподнимает её подбородок пальцами. – Мне жаль, что я никак не могу изменить судьбу твоего мужа, но я обещаю тебе, что в свой последний путь он отправится отсюда, из адской столицы.       – Если я могу вас чем-то отблагодарить… - она таращится снизу вверх – колко и взволнованно: может, понимает, что он хочет детально прогуляться по схронам памяти, или всё же глуповата, как её муженёк.       – Нет, ничего не нужно. Считай, я верну своему бывшему подчинённому долг, раз он не миновал острога.       – Спасибо-спасибо! – Дама вскакивает, оказываясь близко и превращаясь в благодарную плакальщицу. Трясёт его ладонь и то ли кивает, то ли кланяется своей не аристократической, но всё ещё холёной макушкой. Каждый раз, проделывая этот номер, пахнущий ошибкой, он вспоминает Шепфу – таким, каким тот пока ещё рисуется в голове. Сатана и сам не уверен, где на импровизированном холсте истина, а где – иллюзия. Создатель серьёзно был так молод, каким он представляет? Или это ложное воспоминание? «Я сожалею о некоторых чудесах, - ему мерещится, что Шепфа сидит у костра, и говорит это задумчиво, неохотно, - но ведь никто не идеален, даже я не идеален. Разве ты не совершал ошибок, сын мой, чтобы не жалеть о них?». Сатана юн, но догадывается, за что с него спросят. Скребёт в душé в поисках нужной эмоции, не находит и уверенно отвечает «Конечно совершал. Но есть разница. Я о них не жалею. Мои победы, мои поражения, мои ошибки – всё это я». Зепар – его ошибка. Но он о ней не жалеет. Зато жалеет его охочую до жадного поцелуя птицу-вдовицу, чьи пуговки корсажа слишком заманчивые, чтобы не расстегнуть их полностью.       – Тс-с-с, - когда она давит стон, когда отрывает свой багровеющий рот и смотрит туманно, смазанно, влажно, он прикладывает палец к губам и превращается в лукавого кота. – Тебе ужасно одиноко, Кассиопея. А это несправедливо. Роковы́е дамы не имеют права чернеть с тоски. Кассиопея потом одевалась долго, вальяжно. Медлила, набивая цену. Но мокрые бёдра и пустота мыслей полностью рушили теорию о любовниках и изменах. Он, вероятно, стал единственным за эти девять лет мужчиной, с которым случился секс. И не надо никакого чтения памяти, чтобы сообразить – она сейчас уверует в своё очарование и попытается разыграть собственную карту, раз масть дочки больше не ко двору.       – Милорд, - даже голос изменился, обрастая искусительной хрипотцой, - я делаю прелестные кисéи. Могу ли я принести в дар одну из них в ближайшие выходные? – Намёк слишком очевиден, и ему становится скучнее скучного.       – Уверен, твой товар может заинтересовать мою домоправительницу, Кассиопея. Хозяйственными делами дворца заведует Саломéя. Сообщи Рондéнту, что я велел ему отвести тебя к ней. Она коротко кивнула, обдавая своей чисто женской обидой, но поклонилась и попятилась к выходу. Хотя бы тут не растеряла сноровки бывшей придворной дамы, что сечёт на лету – он не заинтересован в фаворитках.       – Сообщила дочери?       – Пока нет, - она даже нарядилась. Естественно в чёрное, но ведь чёрное бывает разным. Только сейчас Король понимает, в прошлый приём не было ни туши, ни румян, ни мерцающих украшений из прошлой, раздольной жизни. Надо же, вспомнила, что она – женщина, а женщинам следует быть желанными.       – Это правильно. Детям предписывается верить в чудеса. Про «жили долго и счастливо». Про святого Николауса с красным носом с берегов Коцита. И про отца, что воротится домой.       – Милорд…       – Моя депеша в Цитадель была отправлена в полдень, Кассиопея. – Её по-человечески жалко, как бывает жалко всё красивое, утратившее совершенство интриги. Но ведь и он – не человек. – А больше я тебе ничем не помогу. Поэтому Сатана ставит точку в коротком рандеву без продолжения.

***

      Одному хрену известно, почему они так долго, так медленно плывут в этой посудине. С каждым ленивым гребком весла адскому сыну начинает казаться, что это временная петля, а они – её заложники. Где-то будут жить и здравствовать альтернативные версии их самих, включая гондольера, пока они бултыхаются посреди Гранд-канала. «С Непризнанной на вечном, не меняющемся горизонте», - демон поперхнулся мыслью, сообразив, что фантазия – самая что ни на есть быль.       – И что я должен сейчас говорить? – Поперхнулся и отвернулся. Стоило гондоле вырулить в нужную сторону, Люцифер мгновенно выцепил знакомый балкон – слишком приметный, чрезмерно роскошный даже среди других богатых палаццо, - и почувствовал, самое время пересесть нá нос судна. Не пройдёт и минуты, как на площадке покажется фигура, вся из себя идеальная – прямой доставкой из сопливой земной мелодрамы. Нет, не для того он пушил перья самоиронии, чтобы терять дар речи и просто пялиться на Уокер, как на третье пришествие.       – Внимание-внимание, антихрист на одиннадцать часов! – В отличии от главного «виновника» торжества, Каин не скрывал, что получает удовольствие. – Антихрист и её мамка! Словно в подтверждение слов товарища, Голиаф пронзительно ударил по струнам бандýры. Играть он не умел, поэтому вышло очень в духе Ребекки Уокер – металлическим скрежетом.       – Мир этому Дому и всем его обитателям! – Балтазар трёт виски́, буквоедствует. Он тут один из немногих, кто бывал на целых трёх свадьбах и на одном сватовстве. – Потом нас должны поприветствовать в ответ. Только после этого произносишь… Реплика тонет в «музыке», которую Голиаф старается извлечь из инструмента неумелыми попытками. Под пытками. Но ещё раньше, чем в музыке, чужие слова тонут в горизонте, куда Люций не смог не повернуть головы. Он замечает яркое пятно раньше, чем мысленно выдаёт себе предупреждение. Одно, за ним – второе. А две жёлтых карточки – это уже красная и удаление с поля спокойствия. Полная аннигиляция слышимости. Вывих шеи. Глупо отрицать, что он не думал, как, однажды, женится на этой юной, сумасбродной женщине. Но разум не подкидывал никаких картинок, не разукрашивал фантазию красками, а теперь всё – чрезмерно живое, неправдоподобно реальное: солнце – горячее, запах гнилой воды – не подделка, струны – изнасиловано сипят.       – Я посчитала! – Из его ванной комнаты в школьном кампусе Виктория вылетает разъярённой, как некормленая химера, которую долгие годы держали в погребе. «И что мне следует сделать с этой информацией, Непризнанная? Спросить, что считала? Или выяснить, почему в душ ты мчала трахнутой и довольной, а вернулась такой, словно у меня в толчке портал в бордель и с десяток демониц, жаждущих секса?», - он не понимает этих мгновенных перемен. Не каждой под силу найти в ванной опасности, приключения и миллион причин соорудить салат, причёску и скандал. Но так ведь и Уокер – прошмандовка из особенных. «Такие бабы на дороге не валяются, - подсказывает кто-то взрослый и рассудительный. – Но когда напьются, то валяются!», - безапелляционно подводит итог другой голос – до ребячества нахальный.       – Поздравляю. Ты умеешь считать. – Это всё, чем Люцифер разрождается, исследуя её фигурку из-под кроватного пóлога с пугающим дежавю. Такой вид – больной и из прошлого. Но в системе ценностей одного демона миновало слишком мало дней с тех пор, как она вернулась. Иногда, не привлекая внимания и якобы случайно, он задевает её рукой – шлепок по алеющей от секса заднице, скользящее движение по волосам, пальцами по кромке перьев. Живая? Не призрак? Не безумие? Половина лютого февраля стёрлась в попытках научиться засыпать. Но лучше б у них со сном не вышло и не срослось, потому что быстро выяснил, сны – хуёвая идея. Она тогда и заявилась к нему в рáковой полудрёме – голая, порнографичная, без эстетики, - чтобы повторять свой фокус-покус из ночи в ночи. «Так и знай, я обязательно приду, я не оставлю тебя в покое, но это, как бы, не правда, как бы даже не пророчество, всего лишь твоя жалкая иллюзия, слабак, что не успел прибыть в Санктуарий вовремя», - отборнейший сорт мазохизма. Как сорт винограда, только иглами под кожу. К закату первого весеннего месяца он сам стал привидением в здешних стенах: «Посмотрите направо: тут у нас выставка школьных достижений и страдающий Принц Ада. Но мы все зовём его просто Люций-великомученик. Отчего-то он уверовал, что в нашем измерении больше не найти пизды лучше. Автор «Серафима моего сердца» задумывается о продолжении по мотивам!».       – Я посчитала, сколько раз ты говорил мне «я люблю тебя», и у меня этих раз больше! – Она что, сердится? Пустые буквы, а смыслов-то нагромоздили. Это даже не Первое Слово брачного союза, родственное Клятве Крови, а всего лишь заезженное «бла-бла». Первое Слово не нарушить без последствий: печальная участь архангела Варфоломея и его магической кастрации известна в каждом из миров. А своим «я люблю тебя» даже сейчас, в эту самую секунду, врёт несколько сотен тысяч Бессмертных. А вторая сотня с удовольствием хавает ложь. Королевич знает многих, кто разбрасывается этим предложением, как чаевыми. Спасибо, люблю вас, повысьте ставку за час, носите колготки в крупную сетку, увидимся в следующем веке. «У тебя менструация, Непризнанная? Или это проверка? Я землю жрать был готов, лишь бы не было никакой новогодней ночи и твоей запущенной программы по самоуничтожению, а ты смету подбила», - он дёргает её за полотенце и вынуждает приземлиться коленками на постель.       – Следи за руками, - потому что это ими Люцифер стаскивает махровый, монашеский стяг и подтягивает бёдра Уокер на своё лицо.       – Чего ты… божечки-кошечки… что началось-то! – Однажды, ужасно не скоро, она постареет и станет говорить «Батюшки мои!», уверен Принц Ада. Но девчонка не умолкает, разливается, - уро-о-ох усвоен: не бесить мужчину с таким языком. Он действительно длин… - договорить у Вики не вышло, и она влажно проглотила окончание, чтобы запеть стонущей сиреной и сигнальным гудком терпящего бедствие круизёра. Айсберг, Титаник, звёзды. Последние – в соучастниках. Они никому ничего не расскажут.       Он такой, Люцифер – сын Сатаны. Ему нравится прикидываться, что всё под контролем, и представлять, как он сбегает – здесь, сейчас, в эту минуту. Взмахнуть на нос гондолы, сбросить проспоренный пиджак цвета самой сахарной из всех сахарных ват и улететь куда подальше. Может, его Тиморский шельф заждался, а там и до собственной колонии и нового государства недалеко. А если собственные «оруженосцы» вздумают препятствовать, хватать за крылья, делать неловкие лица, мол, извиняемся, обычно он не справляет нужду под себя, неудобно вышло, сын Сатаны готов поступиться брезгливостью и сигануть в канал. За бортом в очередной раз неаппетитно хлюпнуло, и Люций уставился на воду. Нет, пожалуй, с брезгливостью не сторговаться: несмотря на иллюзию чистоты, вблизи Гранд-канал напоминает суп. Если присмотреться, будут и тушки водорослей, и рои полудохлых насекомых, а венчает это всё жирная, городская грязь. От чего-то демон всё равно представляет, что не будет никакой свадьбы – не в этом тысячелетии. Что тогда? Уокер скажет ему? «Ты не пришёл, я поплакала, но строго до ужина, а потом у меня было столько дел, столько дел – захватить новые острова, освободить рабов из темниц, спасти всех мокрых драконов у обочины, попасть в миллионы бед и влюбить в себя миллионы мужиков»? Мысль такая чёткая, что ему челюсть сводит. Чёртов лимонный уксус. Люцифер презирает ревность и всё, что та питает. Но сам же ложками ест это хрючево. Не будет она с ним говорить, не станет отчитываться, не обидится даже, а разочаруется, как разочаровываются в былых кумирах, зацелованных на постерах детства. Потому что суть этого цирка не в любви, его – к ней, её – к нему, а в общем деле, под которым подписались. «Вот и относись к этому, как к экзамену», - у внутреннего голоса не осталось отцовских нот. Он стал каким-то своим, знакомым незнакомцем, окончательно взрослым. И у Люция полная уверенность, что мужики с таким голосом всегда появляются вовремя.       – Это ты! – Вики обличающе взвизгнула, распростёртая на чужих ладонях. Отсюда, снизу вверх, глядя на его вычерченное тусклым светом, ухмыляющееся лицо, ей мерещится, она призвала дьявола. И в тон подыгрывают даже пышные, загустевшие за лето волосы Люцифера, что хорохорятся рожками.       – Ещё кого-то ждёшь, Уокер? – Хотелось прозвучать деловито, но у него очередной приступ болезни глаз. Он не может оторвать те от её влажного, блестящего в ночи рта. Демону приходится прикладывать усилия, чтобы вспомнить эпитет по-оскорбительнее. Жабий? Он называл её губы жабьими? Да нет, точно не было!       – Конечно! – Девица хрюкнула, дёрнув плечами. Понятный жест – посади меня ровно. – Я не меньше десятка приглашений на оргию разослала. Подождём остальных?       – У меня абонемент, пройду вне очереди. – Пришлось внутренне одёрнуть себя, иначе он утонет. В волосах её утонет, в дурмане, в тумане, в болотных топях. Пусть будут жабы. Пусть будет много зеленеющих жаб. Кувшинки. Сосущая влага. Тягучее желе. – Никогда не видел тебя такой увлечённой, мисс Марпл.       – Из всех героев детективов ты выбрал старую каргу в шляпе? – Едва вернувшись в горизонтальное положение, Виктория соскочила со стола и вдруг втемяшилась с той скоростью, словно у него тут свободная касса с обнимашками и благотворительный фонд душевной теплоты.       – Но шляпа ужасна сексуальна, просто признай. – За нежданной близостью мгновенно последовал её поцелуй в шею – в то особое местечко, расчерченное яремной веной и татуировками, где, как полагает блондинка, ей намазано Глифтом. – Ты отправила мне письмо?       – Да, Люций.       – Я решил, доставить себя будет быстрее. – Быстрее, чем ёбнутся от хоровода мыслей.       – Порой ты принимаешь очень правильные решения.       – Запомни эту фразу. Учитывая обстоятельства, я требую говорить мне её за завтраком до конца вечности.       – Как так?! – Вики внезапно становится легко, смешливо, очень по-домашнему. Наверное это правильно, что непростой разговор начинается с глупенького аперитива. – Разве ты не искал себе женщину, которая будет стоять за твоей спиной… Стоять и бубнить «Сломал? Опять сломал?! А я говорила-говорила! Вот теперь иди и всё переделывай!». Ладно, он уже тонет. Идёт ко дну. Остаётся маскировать насмешкой искреннюю улыбку.       – Я вообще никого не искал. Ты меня преследовала и выслеживала, чтобы окрутить. – Охомутать. Объездить. Приручить. И он странно счастлив, упиваясь осознанием. – Тебя следует отдать под Трибунал, Непризнанная. Пусть разбираются в твоих колдовстве и сталкерстве.       – Люцифер! Ты… - она смутилась, дёрнула щекой, качая головой в неуверенности. – Тебе хоть капельку страшно?       – Естественно нет, - губы гнутся, деланно изображают презрительность. – Женюсь по сто раз на дню, таким меня не пронять.       – Я сейчас тебя укушу!       – Давай я покажу области, куда лучше всего кусать, чтоб не промазала. – С пальцами не порядок, они не помогают, не работают в унисон. Взлетают к её лицу и гладят по щеке без малейшей похабщины. Переломом нежности. Исповедью без проповеди. «Мне страшно, Виктория. Очень страшно. Я так, до чёртиков, боюсь, что нас это разрушит, что стою́ тут, не способный просто толкнуть тебя в постель. Но ещё больше меня пугает мысль, что то, что начнётся, поставит под вопрос уже само существование «нас». И если я не выбирал, в какое время мне родиться, я буду выбирать, как и с кем мне жить».       – Срань драконья! – Голиаф присвистывает, рывком выдёргивает на сушу из омута памяти и не в силах захлопнуть рот. – В смысле, чудо! Чудо Шепфское!       – Малыш пытается сообщить, Высочество, - с самым лучшим видом на балкон, палаццо и всю «авансцену», сотканную из трёх женщин, на корме расположился Каин, - что одна непризнанная выглядит критически красиво. – У блондина взгляд вверх, вправо, известно на кого, который нагляднее чистосердечного признания. И у ревности Люция заводится собственная ревность.       – Не могу не согласиться, - тихо и восхищённо подмякивает Балтазар со своего места. И все они пялятся-пялятся-пялятся. Все, кроме Люцифера. «Не оборачивайся, пока не пришвартуемся. Не оборачивайся, пока не пришвартуемся. Не оборачивайся, пока… блять!».       – Выходи за меня.

***

      Каину не завидно, он давно решил, дело не в зависти. Стечение обстоятельств, принцип ложки дёгтя на бочку мёда, фактор одной неудачи. Кому-то не повезло родиться в нищете, другие – богатые, но тупые, а его рок – учиться в одной Школе с наследником Ада. Он хорошо отдаёт себе отчёт, не было бы Люцифера, он был бы «Люцифером». В некотором смысле. Занял бы это тёплое местечко обласканного ливрами, красивого, золотого мальчика во главе всех красивых, золотых мальчиков, и говорили бы про них не «Люций и его братаны», а «Каин и его братия». В младшей Школе ему было зло. Какая-то мировая несправедливость и немой вопрос к природе или кого там считать ответственным за Сатанинский сперматозоид… Ну почему не на десяток лет пораньше? А лучше – пару веков спустя. Чтоб не сравнивали. Рыночная конкуренция – штука несложная, когда ты наделён харизмой, внешностью и на счету водятся деньги, но теперь представьте, что среди аккуратных рядов дорогих табакерок, инкрустированных мифрилом и драгоценностями, стои́т живой, огромный слон – стои́т и пристукивает ногой. На кого вы станете пялиться? С Люцифером не просто сложно соревноваться. В представлении Каина с ним невозможна сама суть соревнования. Его уникальность буквальна, до прямоты линейна. Никаких фигур речи, королевич в сущности один-разъединственный, других экземпляров не представлено.       – Скажи мне, что это очень злой розыгрыш, сын Бельфегора, и никто не пострадает! – В дверях «Мятежного соска» застывает огромный, футуристически рыжий, похожий на медведя Сарки́с. Выпускник академии двухлетней выдержки, сын лорда Олофéра. – Я глаза святой водой промыл, глядя на приглашение, но ни ху…       – Не помогло? Понимаем. Но выкатить претензию некому, сам виновник торжества с торжества ретировался. И нет, у Высочества даже не запланировано оргии этажом выше. Одним словом, паскудство! – Число огневолосых людей на квадратный метр стремительно росло. Откуда-то из глубин полностью арендованного под мальчишник кабака возник Ади и попытался залихватски приобнять старшего товарища.       – Не подходи ко мне, не приближайся! – Проорал Сарки́с. Хотя «орать» в представлении демона было понятием относительным. Скорее, то, что большинство Бессмертных находило грозным воплем, сын Олофéра воспринимал деликатным, светским разговором.       – Чего это? – Рыжий искренне возмутился. Он задорно булькал Глифтом и едва ли не на правах тамады тащил кубок очередному гостю, а тут не рады.       – Ты в задницу ебёшься. – Не сохраняя никакой интриги, резюмировал Сарки́с. – Скифа и Церцея, куда мы катимся?! Одни женатики и мужеложцы… Уж и не знаю, что ху… Да дай ты мне выпить, проказа рыжежопая! Каин отвернулся, проследовав в темноту таверны. Не стал досматривать сцену, что повторялась с каждым новым посетителем. Все сплошь богатые и именитые, ха. Но других великие Дома не зачинали. И каждый сначала притворно ахал, потрясая свадебным приглашением и записулькой «Мальчишник состоится в «Мятежном соске», дресс-код – постарайтесь выжить», а потом радостно журчал пойлом, потому что дóма давно уже всё как надо разжевали-разложили. Остаётся пестреть шуточками вокруг непризнанных ног. Благо, недостатка в ногах не было, к сегодняшнему утру адский «Огонёк» выпустил молнию – дополнительный тираж с Викторией Уокер на первой полосе. На мелованной бумаге первокурсница стоит в красном платье, с их павлиньим переростком в ладонях, с до хруста свежей улыбкой. И у Каина есть подозрения, что по-настоящему счастливые невесты так не улыбаются. По-настоящему счастливые невесты бегают в делах и хлóпотах, наспех замотав волосы в гульку, вырывают курицу из рук, быстро мочалят рукопожатие и мчат к модистке, в салон, в термы, в цирюльню, ещё в три сотни мест. А девчонка напоминает бойца, явившегося на задание. Перевал через горы будет мучительным и долгим, но непризнанная, видать, не в меру азартна, и этот кураж передаётся по воздуху. «Да они – двое из ларца, одинаковых с лица!», - вдруг понимает Каин и перебирает картинки сватовства, состоявшегося двумя днями ранее.       – На свадьбу отец подарил матери лагуну. – Люций ставит подпись в земельных документах и отдаёт те Ребекке Уокер, не глядя на Ребекку Уокер. У него отцовский талант – игнорировать неугодных, будучи в одном помещении. Навык, что всегда воодушевлял блондина. С тех самых пор, когда они впервые не поладили с Высочеством в младшем корпусе.       – Трибуну? – Вики показалось, она не расслышала. – Это что? В смысле, это трибуна, которая сцена?       – Виктория, - Принц весело прищурился, - Сатана подарил лагуну Лит, которая на Гневном море. С тех пор в народе осела поговорка «Лит принадлежит Лилит».       – Ого, - только и присвистывает Уокер, всё ещё не способная представить, как это – дарить земли. – Умели же раньше ухаживать.       – Будешь хорошо себя вести, возможно, однажды, - в ответ тянут по-барски и пуще прежнего щурятся на закатном солнцепёке, превращаясь из просто сияющего в золотой слиток, - я подарю тебе пару кораблей с чернозёмом. – Он склоняется к ней и что-то шепчет. По губам Каин способен разобрать «Опыт у меня есть».       – А если буду вести себя плохо? – Это невольный свидетель сцены тоже читает по губам. Но теперь губы ближе любых приличий, что не ускользает от внимания фотографа здешней газетёнки.       – Освоишь все десять поз для сбора мандаринов, Непризнанная. Под моим строгим, садово-огородным товарище… Стоп, снято! – Щекочущий, пробирающий шелестом бас тут же сменяется глухим рыком, - тебя не для этого пригласили. Выполняй свою работу.       Каин плюхается на стул, но всё ещё видит электрическое поле высокого напряжения – осязаемое и мерцающее, висящее между Уокер и Люцифером, как полное плодов дерево. Он в курсе существования штормовых предупреждений, а теперь понимает, как это выглядит. Влажные рты, искрящиеся татухи, случайные-неслучайные улыбки в адрес друг друга… возможно, этот тайфун погубит сотни Бессмертных, но пока циклон наращивает мóщи, блондину любопытно сидеть в первом ряду. Впрочем, он точно не из тех, кто не позаботится о своей заднице. Сухость, тепло, Адель – демон всё спланировал.       – О, сын Клавдия, - из стрипушьего сумрака выныривает знакомая рожа. – Оплакиваешь свободу своего однокурсника? – Термидор, сын Августина. Тощий и длинный, как щепка. Его давно должно было унести местными, зимними ветрами в какой-нибудь Изумрудный город, но природа до сих пор милосердствует. – Я присяду?       – Валяй, - снисходительно махнули рукой. – Глифт?       – Там саха-а-ар… - сморщился мужчина едва ли старше на несколько лет. – Не потребляю сладкого.       – Что думаешь? – Каин хочет знать, что Термидор думает о происходящем, но в ответ долетают нотки откровения.       – У нас прислуга сбежала. Домоправитель, его жена, её сестра и трое сыновей. И все – к Мальбонте. Ещё месяц назад дело было, но я до сих пор под впечатлением.       – Скатертью дорога. – До блондина доходит, что собеседник всё же пьян, а про сахар для красного словца было. Боится перебрать, чтобы не разболтать лишнего? Или сын Августина уже на нужной стадии?       – Не, ты послушай… - в голосе узнаваемый посыл пьяницы, прилипшего на баре. Дополнительной выпивки пока не просит, но навязчиво ищет свободные уши. – Я с их парнями дружил, мы росли вместе, погодки или-ик как это?.. И дракон общий, и пони, и кони…

***

      Копчённые свечные огарки огромные, напоминающие фаллосы. Ими утыканы ещё более монструозные подсвечники. Они могли бы гастролировать колоннами, думает Вики. Ей не терпится покрутить головой, рассмотреть тут всё получше, прикормить внутреннего архитектора, но Геральд уже пару раз коснулся локтя, беззвучно шепнув «Не вертись, так не принято». Это «не принято» за минувшую неделю ей повторяли слишком часто. Спасибо, она усвоила. Она проштудировала всё, что удалось отыскать в местной библиотеке, да и Мими помогала, не уставала сыпать деталями, как рог изобилия.       – Вики! – Резвый голос демоницы прорезает ночную тишину. – Виктория Уокер, ты спишь?       – Да, я сплю, - сопят из подушек, натягивая одеяло как можно выше. Это последняя ночь перед праздником, о котором трубят из всех щелей. Но, несмотря на скандальный флёр, разлетевшийся по Чертогу быстрее тополиного пуха, Ребекка Уокер дала добро заночевать в имении Мамона после девичника.       – Врёшь! – Что-то тёплое приземляется по соседству. Мими вообще контактная, а на Земле могла бы стать той шумной, каноничной, итальянской девицей, которая трогает, жестикулирует и способна рассказать историю одними бровями. Как в анекдотах. – Никто не говорит «Сплю», когда спит.       – Подруга, - приходится отрывать голову, мутным взором нащупать циферблат лунных часов и прокряхтеть, - полчетвёртого. Если мы не горим, не тонем и если Бонт не пытается захватить этот город, у тебя нет оправдания.       – Я вспомнила, что ещё будет! – Самым торжественным тоном.       – Что будет? Где оно будет? И почему не может не быть и подождать до утра?       – В святилище. Спросонья Вики едва соображает, нелепо представляя, что Мими решила податься в монашки-анахоретки:       – Каком?       – В столице.       – Какой?       – Скифа и Церцея, да подними ты уже свой интеллект с пола! Я говорю про свадьбу!       – Давай завтра! – Или никогда. Она сумела заглушить в себе отвратительное чувство обречённости, решила относиться к грядущему действу, как к экзамену или даже игре, некому квесту, возможно жуткому, но ей же нравится, когда задницу припекает проблемой. Давно, курсе на втором, на каникулах в Принстоне, Уокер и Мара отыскали такой вот квест-рум по соседству и с удовольствием убегали от клоуна-убийцы, вооружённого бутафорской бензопилой, на протяжении часа. – Или говори, ладно. – Блондинка села. Взъерошенная, но с горящим взором. – Я даже бензопиле в руках у Сатаны уже не удивлюсь… В конце концов, минувшим вечером она сама удивила Отца Грехов, сбежав с девичника и заявившись на встречу в той манере, когда у тебя уже не спрашивают пригласительный на вход.       – Что? Ай, не важно! – Ладони подруги взлетели вверх, напоминая сорóк, - там будет строй Адского Легиона, а в твоём случае – весь Адский Легион. Это такая плюшка, которая полагается исключительно Высшим. Чем знатнее семья, тем больше воинов.       – И никого знатнее королевского рода просто не существует, - в ответ кивнули с пониманием. – Где именно они будут?       – Выстроятся от входа до самого алтаря и создадут коридор мечами.       – Мечами? – Допустим, это не бензопила, но доверия не вызывает. – Задача каждого – ткнуть меня посильнее?       – Нет, дурында, они вскинут мечи вверх, когда тебя введут в двери Санктуария, и будут стоять в этой позе до конца церемонии. А когда вы пойдёте обратно, сударыня, за вами будет падать оружие.       – И какой у этого смысл? – сударыня джерсийской выделки уже поняла, традиции Империи формировались примерно так же, как на Земле. Бессмертные не плюют через плечо и не смотрятся в зеркало на удачу, но суевериями обросли побольше человечества. Вспомнить хотя бы злосчастных чаек…       – Это чтобы ваша вечность протекала в мире без войн.       – А, ну тогда, - Виктория зло щерится, - опоздали они со своими мечами. Раньше кидать было нужно. – Войны ещё не видно со смотровых башен каждой из столиц, но война началась.       Потолок капища чёрен и за её собственной спиной разливается буйная, августовская ночь. Прелая, знойная, заставляющая потеть. Отсюда, с порога, собор кажется первобытной Морией, вырубленной в утёсе. Но они не в горе, они в самом сердце Чертога, и «Кольцо Всевластия» ей набьют кровью.       – Почему обязательно должно быть больно? – Уокер недовольна, хотя расслабилась. Её только что оттрахали, заставляя даже имя забывать, и теперь собственнически придавили бордовым крылом. – Где торт? Где бутоньерки в петлицах? Где платье принцессы Дисней?       – Только не гони, что ты о таком мечтала. – Люцифер крайне заинтересован женским пупком, поэтому положил голову на её бёдра и рассматривает эту ямочку.       – Я вообще никогда не мечтала о свадьбе! – За минувший вечер эта фраза звучит в сотый раз. – Ни о какой!       Дисней и капкейки, украшенные крем-чизом, верх безвкусицы. Вики всего раз гуляла на свадьбе старшей из кузин, и это было ужасно тухло, пока ситуацию не спас дядя Джо. Напился и сделал ту вечеринку по-настоящему достойной.       – Тс-с-с… - он выдыхает ей в живот с неподдельной нежностью, - не шуми, а то накликаем беду. Или того хуже – твою мамашу. – Непонятно, на что именно рассчитывала Ребекка Уокер после его прошлого посещения серафимского дворца, но охранная система оного не претерпела изменений. Хотя Люций, добиравшийся из Местре на гондоле, уже с десяток вариантов вторжения продумал. А вошёл также, как тогда – просто влез через балкон. – Ты отдаёшь плоть и кровь, в Нижнем мире такое в почёте. Любая клятва требует жертву, раньше молодожёнам по пальцу отрубали, который требовалось съесть.       – Что?!       – Всего лишь мизинцы, Непризнанная. Они всё равно бесполезны.       – Ты же шутишь?!       – Я похож на того, кто шутит такими серьёзными вещами? – Да, он похож на того, кто шутит такими серьёзными вещами. Безбожник – красивый, могучий, загорелый, - который заливисто хохочет, обтирая своими лохмами её всё ещё влажную, покрытую испариной секса кожу.       – Извините, но я не иду на эту вечеринку. Самое время основать партию целостности! На политическую арену буду пробиваться с лозунгом «Пальцы не едим – так победим!».       – Кста-а-ати о целостности… - он тянет это с недовольным смирением. – За сутки в ваше временное жилище нагрянет королевский лекарь и его свита.       – Зубы проверять, как у лошади?       – Под хвост заглядывать. – Его ладонь – змея, которая вползает между ляжек, наглядно демонстрируя маршрут.       – Ах да, «непорченный товар». И что нам с этим делать?       – Ничего. Постоишь на табуретке, в свитке зафиксируют то, что надо. А не то… - теперь демон перевернулся полностью и подмял её, - …что есть.       – Какая лютая, среднефиговая дичь! – Коза-егоза, что вздумала фыркать, уворачиваться от поцелуя и без умолку трещать, - вы трахаетесь больше, дольше и раньше нашего, а твоя мать выходила замуж, беременная тобой! Это даже не условности, это замшелый архаизм, Люцифер!       – Цыц. – Лицо сердечком мужчина заключил в рýки и тем самым зафиксировал. – Я. – Губы касаются правой щеки. – Никому. – Затем – левой. – Не дам. – Переходят ко лбу. – Тебя. – Метят в кончик носа. – В обиду. – Чтобы впиться в рот.       Геральд подхватил локоть, скрытый вуалью, и потянул по ступенькам вверх:       – Пойдём, Уокер, пора. Раз уж я вписался в посажёного, побери меня дьявол, отца! В последствии, вспоминая этот момент, она так и не сможет ответить сама себе, когда защипало глаза. То ли на словах учителя, что согласился отвести к алтарю, то ли от грозного «Салют!» из уст Адского Легиона. Но выражение «сердце в пятки ухнуло» обрело не иллюзорный смысл. Виктория вдруг отчётливо поняла: всё уже не будет прежним и она тоже не будет прежней, что-то теряя здесь, сейчас, в этом месте. Заложница обстоятельств? Пленная дева в чужом королевстве? Или пешка, дошедшая до конца доски? Она представляет дом. Не родительский, не в Нью-Джерси. Просто дом. Случайный дом. Этот дом – она сама. Грузчики доставили большую, двуспальную кровать из West Elm и теперь курят и матерятся под окнами, потому что та не пролезет в лифт. Но это так себе проблема. А настоящий повод для грусти – это то, что кровать ставить некуда. В её доме слишком мало места. Для узкого пространства кровать велика. К такой кровати требуется любовник, от любви которого придётся тесниться, и стены, потерявшиеся в темноте. Вики шагает, уже различия свечи в импровизированном коридоре из шлемов и щитов, и думает, что прежнюю, одноместную кровать, придётся выкинуть, чтобы было, куда попробовать водрузить покупку. Так уж устроена жизнь – в любом измерении: у дома Уокер есть стены, они не бесконечны, и чтобы получить что-то новое, приходится выметать старое. Колоссальная афера, если вдуматься – вся эта мысль и суть брака. Разве она не должна чувствовать себя до глупости счастливой? У неё же не ампутация. Но ощущения такие, что по кускам отпиливают, не ограничиваясь одними мизинцами. Под фатой Виктория краснеет, глотает воздух, как утопающий, ненавидит себя и всех разом, причастных и не очень, и ломает старую кровать. Слабое подспорье грузчикам, которые обдерут её, как липку, за строительный мусор. Что будет дальше? Несите расписание. Хотя мерзкий голосок в голове требует тащить завещание, рисует пастораль исключительно чёрным. Семейные обеды? Ужины? Примерка гардероба? Сиди ровно, улыбайся с достоинством. Не та вилка, улыбайся с достоинством. Поддержи разговор, улыбайся с достоинством. Улыбайся, улыбайся, улыбайся. Если это похоже на правду будущего, будущее сделает всё, чтобы они возненавидели друг друга. У неё нормальное платье. Не идеальное, но идеального не существует. Чтобы нести себя в идеальном платье, надо хотеть быть главным блюдом на празднике. Её кузины – вот те всегда мечтали о браке: в Техасе мало развлечений, всё сводится к барбекю, водонапорным башням и кольцам в подъюбнике. Там ты либо замужем, либо «дочка Оушенов – отрезанный ломоть и на сеновал таскалась с каждым!». Наряд старшей из сестёр шёл ей, он что-то говорил о ней, он был её историей. Пусть с рюшками и пошлым фатином, но она хотела это платье, это платье было её отражением. А наряд Вики обезличен, он может сидеть как на ней, так и на любой другой даме, суть не изменится. Спасибо, что хотя бы красиво, не только богато. Мими как-то убедила мать, что шлейф с милю – не транспортабельно, но насчёт рукавов Ребекка осталась непреклонной: словно крыльев, скрытых вуалью, мало и надо втюхать эту пышную роскошь, жмущую кандалами до самых кончиков ногтей. Грузчики выносят мусор, пахнут табаком, всё ещё матерятся, но ради приличия – тише. Хорошо, что её подол стал значительно короче, иначе разнорабочие из её головы давно запутались бы в шлейфе и полетели бы с лестницы. Виктория согласилась, что белое с золотом подчеркнёт родство с Верхним миром. Согласилась, что свадьба в Чертоге – породнит с Нижним. Согласилась, что серые крылья – её личный бренд, отличительная черта, «фишечка». Но она не согласна, что в её доме так натоптано. Она поднимает глаза, рыщет в поисках того, кто вломился в пенаты, а потом видит. Безжалостно прекрасный – самое короткое описание. И он стоит у алтаря, не двигается, он заворожён и наверняка нервничает. Пусть так, в конце концов он должен нервничать! Интересно, если подбежать, обнять, уткнуться в лацкан фрака и не дышать, всё вокруг перестанет существовать? Всё и все. Кроме них. Под фатой Уокер складывает пальцы магической фигурой и вспарывает оба рукава, те всё равно пришивали по госзаказу на уже готовую модель. Прямо на ней этим утром пришивали. Рукава так и останутся лежать на густо-красной, как кровь, дорожке, когда они с Геральдом сместятся дальше. Плевать. В темноте трибун лицá матери не видно, Непризнанная вообще не смотрит по сторонам, только на него – на Него. Потому что Виктория Уокер, двадцати двух с половиной лет от роду, только что закончила выметать пыль из своего дома и поняла, ей нужен дом побольше. Обычные люди не умеют двигать стены, но, по счастью, Вики – архитектор. Её старый-новый дом только что вырос в габаритах. И ей слишком многозначительно улыбаются в конце пути. Она моргает, шагает, почти что ловит это непередаваемое чувство восторга, пока, совершенно внезапно, ночь не становится темнее. Выкручивает экспозицию на минимум. Низводит до сплошной, от чего-то вмиг притихшей черноты.       – Что происходит?       – Почему потухли свечи?       – Какого?!..