Завет

***

      У неё любопытный нос. Ей всегда это говорили. В новом месте, в новом дворце – пусть трижды недружелюбном, - Вики старается рассмотреть каждую деталь ангельского величия. На подлёте зáмок Цитадели рисовалась хрустальным, хрупким, как дорогой бокал в незнакомом буфете. Стены, испещренные гранями, - филигранная работа. Стекло второй кожей, будто некто монструозный заключил дворец под прозрачный клош, а потом вытряс требуху каменных мышц и сухожилий. Кýпола целых три, но центральный значительно возвышается. Сейчас, на мосту, в десятке футов от центрального входа, блеск меркнет, теряясь в белой кладке фундамента. Правда никакой это не камень, а древние кости давно вымерших тварей – не динозавры и не мамонты, нечто крупнее. Но за тысячелетия стены стали глянцевыми от солнца и теперь способны конкурировать с хрусталём. Сам дворец водружён на насыпь. Недостаточно высокую, чтобы служить естественной преградой в случае осады, зато наглухо заросшую зелёным лабиринтом.       – Сады Благодати. – Махнула рукой мать. – Но все зовут их Садами Анны. Про Анну Эдемскую Уокер слышала, а теперь рассматривает желтовато-кирпичную, заблудившуюся среди внезапных «джунглей» дорожку. С этой высоты тропинка сквозь растительность рисуется игрушечной лентой, наспех брошенной сверху.       – Она создала парк вокруг Цитадели?       – Нет, не думаю, - отрицательно качнули головой. – Она погибла здесь, оставшись без крыльев и рухнув с центральной башни. А уже позднее вокруг проросли кусты и деревья. – Говорит Ребекка и сразу хмыкает, - по крайней мере, так гласит легенда.       – Но на самом деле?       – Но на самом деле твоя свекровь постаралась.       – Ого, даже так! – Хотела ли того Виктория или нет, однако за последние недели Лилит уже не казалась ей чужой, обретая человеческий облик со всеми своими дневниками. Или раньше – с первым брачным утром: в череде вереска, в компании притаившейся в кустах ежевики рыбины. – Кажется, они с Анной были близки.       – Этого я не знаю. – Серафим взошла на порог. Демонстративно никем не охраняемый, лживо не сулящий никаких препон. – Ты всё запомнила? Мы направляемся не в рядовое место, открытое к посещению. Это не Малый Совет с их престолами и архангелами, нас примут на самом верху. В прямом и в переносном смысле. – Женщина замерла, задрала нос, правда так и не смогла рассмотреть пункт назначения: центральный кровоснабжающий сосуд Цитадели терялся в низких облаках.       – Да, мам, - Вики поднялась следом. – Стоять, помалкивать, улыбаться – сложная миссия, но я справлюсь. Их приняли не сразу – ничего удивительного. Помариновать в приёмном покое было золотым стандартом качества. Впрочем, начáло радовало. Показательно сдерживая обещание Эрагона, никто из сопровождающих архангелов-гард не пытался применить силу или произвести арест. И, если отбросить едва заметные мелочей, можно решить, они с дочерью – самые желанные гости.       – На тебя во-он та женщина смотрит, - шепнула студентка, выхватив взгляд полноватой, опрятной дамы в тоненьком пенсне. Она ещё не видела Бессмертных в очках, но сейчас скользит по женщине без должного любопытства. Слишком много тут всего, на что хочется посмотреть.       – Это Галия́. Мейстер здешнего Хранилища. Я ей нравлюсь, потому и смотрит. – Предупреждает этим, затуманенным стеклом соседней аудитории взором, что Бекке не стóит ждать ничего хорошего. «Хоть кому-то ты искренне нравишься… - отстранённо подумала Уокер-младшая и, не сдержавшись, оглушительно чихнула, - запах, как в церквях – ладан, коммифóра, масло…», - от чего-то она уверена, это не простая воскресная служба в приходе случайного округа. Так пахнет в старинных соборах, кровожадных в своей громоздкости, или в Ватикане, где столько внутренних правил, что даже Господу не стоит рассчитывать на аудиенцию, реши он заглянуть. Сходство с пристанищем Святого Петра становится совсем полным, когда на потолке девушка видит подобие Сикстинской капеллы, но в пятнадцать раз грандиознее. Среди искусно намалёванных облаков, восстают холмы-пики, за теми – тянутся башни: пряничные и красные. По пересечённой местности снуют фигуры. Люди и животные, Высшие и низшие, алхимики и лекари – и каждый занят делом. Передний план оккупировали советники – величавые, сплошь красавцы. Мужчины с золотыми крыльями и кудрями, облачённые в такие кипельно-белые балахоны, что в сознании некстати всплывает реклама отбеливателя.       – Экземплярист им польстил, - Уокер-старшая заметила интерес. – От души преувеличил!       – Что изображено на этой… - зыркнув в глубину коридора, дочь прикинула расстояние, - …двухмильной фреске?       – Великий труд.       – Это понятно, а называется как?       – Так и называется. «Великий труд». Если присмотришься, увидишь, любой крестьянин, каждый горожанин, малейшая букашка на полотне заняты своей работой. – Она знает этот исследовательский дух, мигом идентифицирует в пиратке собственную восторженность. – Впервые попав на старшем курсе в башню серафимов, я едва поспевала крутить головой по сторонам. Тогда и решила, её место – здесь. И настроение витало сродни Откровению. Бекка не была воцерковленной, но и назвать себя заматеревшей атеисткой не могла. Трудно не верить в иные силы, когда нечто невозможное восстановило тело, поломанное аварией, и гаркнуло «А теперь живи, но проделай работу над ошибками».       – Не удивлена… - прохрипела дочь и потёрла глаза, которые заслезились. Вокруг много белого, красного, тяжёлого. Портьеры тут душат, фрески – давят, а плитка пола – закручивается кольцами. Виктория делает очередной вдох, хочет закончить мысль, но лишь кашляет, распознавая на языке вкус: под парафиновым смрадом и клерикальной вонью скрывается гниение.       – Почему же? – Ребекка приподнимает руку, намереваясь похлопать промеж крыльев, потом опускает, чувствует себя скованно: с тем, что она принимает за дочерний восторг, наследница справится самостоятельно. Многие годы Вики обходилась без матери, переживёт и сейчас.       – Тебе какой ответ – искренний или ироничный?       – Можешь оба. По акции.       – Здесь… величественно. Будто в склепе. – Как архитектору, ей следует наслаждаться зрелищем. Акротéрии на колоннах в помощь. Пляшут лошадиными головами, трясут гривами, заливисто ржут. Светлые, чистые, праздничные в канте штор. Но щурясь, Виктория видит, как с коней слезает кожа, обнажая уродливые черепушки, опустошая глазницы, разверзая клыкастые пасти, и не хочет наслаждаться. Мотает головой, прогоняет наваждение и отводит взгляд. – Ну и да, тут много позолоты, а ты такого не упустишь! Наградив саму себя коротким, искренним смешком, Ребекка улыбнулась: страшно захотелось поделиться воспоминанием – ожившей картинкой причастия. Когда-то здесь висело просторное зеркало, а в том улавливались очертания девчонки: длинные волосы уложены золотыми косами, платье в пол – лучшее, что у неё было, - она купила его в Журе, накопила со стипендии. В отражении её не студенческий возраст выдавали только глаза: те были опытнее, матёрее многих, в них уже не сквозило оглушающего света молодости, но, тем не менее, они заблестели. Заблестели, как всё вокруг, в коридорах Цитадели: священные лампады, тяжёлые рамы здешних картин, искусно выведенные сусальным золотом письмена – защитные обереги. И, впервые впитав этот свет, Бекка тоже воссияла.       – Госпожа Уокер, - подчёркнутое «госпожа» вместо привычного «серафим», - вас ожидают. Громкое приглашение разрывает зрительный контакт.       – Пойдём. Ей ужасно интересно, что за жвалами дверей представляет дочь. Тёмный, мрачный амфитеатр Трибунала, где по центру стоят клеть и стул, призванные распинать преступников? Есть и такое, но многими этажами ниже. А в помещении, куда они заходят, всё призвано выражать кротость, добродетель и счастье ходить под Богом. Или пиратка всё ещё погружена в чужое воспоминание и переваривает, как красота неземных дворцов может творить с человеком магию похлеще чар? Многим ранее, в этом зáмке, Уокер-старшая усвоила простую мысль – существуют настолько прекрасные интерьеры, настолько дивные пасторали и настолько изысканные одежды, что, примеряя те на себя, ты сам приобретаешь бóльший смысл.       – Приветствую, советники. – Скупо кивает Ребекка в платье, подчёркнуто законопаченном до самого горла: по законам военных лет, с бóльшим смыслом. В зале четверо. Интимная обстановка. Эрагон, Рагуил, Михаил, Торендо – все свои.       – Рад видеть тебя в отличном здравии. – Ожидаемо доносится из-за стола. – Добро пожаловать в Цитадель, Виктория Уокер.       – Приветствую, дамы, - Михаил – сама галантность. Он единственный приподнялся, приглашающим жестом указывая на стулья. – Присаживайтесь, просим. Первые минут десять проходят в стороннем разговоре. Четвёрка продолжает диалог, делая вид, что в их рядах не прибывало.       – Люди Гавриила докладывают: в Эдеме случилась бойня.       – Они уже там?       – Это патрульные из Озёрного края да парочка офицеров Небесного Войска. – Сообщает Рагуил. – Кто-то беглый, из тех, что хоронились в древней столице, смог уцелеть и добраться до префектуры. Был, конечно, арестован и допрошен: тогда и поведал – ночью большинство эдемских крыс вырезали. От пренебрежительного «крысы» Виктория дёргает щекой. Чёртов глоток уксуса. «О каком единение в борьбе с Бонтом может идти речь?! Вы все – старичьё. Вонючая рухлядь. Тайное, трясущееся над временем сборище дедов, что пропердели кресла в ноль. И презираете собственный народ яростнее мальчишки из башни!». Ей зло, и это не укрывается от матери. А ещё – от Эрагона. Ноль удивления: в колеснице Ребекка рассказала, какой у Верховного Советника дар. И зная, что серафим отлично считывает чужие эмоции, Уокер-младшая сжимает кулак, ногтями впивается в руку, мысленно готовая рвать и метать: «Давай, белобрысая ветошь, чувствуй на полную катушку, мы – не одиноки, с нами – агрессия!».       – Почему они просто не нападут на Эдем первыми? – Превентивное рубилово. Упреждающий удар.       – Кто?       – Ну как кто… Небесное Войско. Древний город на территории Верхнего мира, значит и решение за ними. Она обогнала его, развернулась и семенила спиной, успевая рассматривать каждую мелочь – от сонного выражения лица до румянца усталости. Нескольких пуговиц своей рубашки Люцифер не досчитался и теперь шёл по предутреннему Чертогу, как… «Стриптизёр после сменки! – Пискнул восторженный внутренний голосок. – Да и ты – не лучше!». На крохотное мгновение демон замер, любуясь в ответ. Потом хмыкнул, пожал плечами, пробасил:       – Это не так-то просто.       – Из-за остатков сферы?       – Когда во время войны был взорван купол Санктуария, обычной, защитной сферой не ограничились. – Он первым замечает щербатый бордюр, преграждающий Уокер путь, и легонько подкидывает девчонку чарами.       – Ой!       – Под ноги смотри.       – По сторонам гораздо интереснее! – Она демонстративно уставилась точно ему в нос, потом приблизилась, привстала на цыпочки и смешно шумно задышала. – Да, определённо, тут куда примечательнее!       – Непризнанная.       – Сын Сатаны.       – Такая ты…       – Дурочка?       – Трюкачка. – Мягко, великодушно улыбаясь, Люций тянется к её губам и вдруг клацает зубами, так и не поцеловав. – И дурочка. У меня жена есть, так что никаких пососушек!       – Так и я не свободна! – Хихикает Вики.       – Знаю, слышал. А ты даже супруга на наше ночное рандеву не пригласила.       – Нет-нет-нет! – Блондинка притворно машет руками. – Я не хожу по борделям с женатиками. Никаких исключений! Окажись эти двое меньше друг другом увлечены, наверняка бы заметили, как в столице, пронизанной последними августовскими сумерками, стало тише, чем обычное, предрассветное «тихо». И как вместе с ползущим по утёсам туманом, что вечно ставит цель накрыть город смогом, размазывается само понятие времени. Они могли бы зафиксировать, как вокруг их фигур сжимаются широкие, пахнущие жизнедеятельностью улицы, и опасные, скрытые в глухой темноте домов проулки. Или с удивлением обнаружить, что в этом застывшем, как в смоле, моменте был ещё один подвижный силуэт – юркий, достаточно низкорослый, - чтобы незаметно преследовать Принца Ада и его спутницу с порога «Братьев с сёстрами». Но в данную секунду Люций слишком заворожён прядями её, облепивших лицо волос, а Виктория смотрит то на него, то куда-то за ухо, вплоть до самого побережья, и представляет, что нет вокруг никакой Преисподней, зато есть Нью-Йорк – ещё не причёсанный по утру, пахнущий совсем схоже. Такой же красивый в прощальных сумерках. Они, должно быть, тусили в ночном клубе. Нет, в целых трёх. Предварительно прошерстив с десяток баров Ист-Виллиджа. И Люцифер – крупная рыбина. Уолл-стритовский волчара из молодых, но ранних, которого она подцепила вMatch. У него семейный особняк в Хэмптоне и квартира в Даунтауне, куда он водит девчонок изREDModelи начинающих, но уже перспективных певичек, накаченных алкоголем и амбициями. А когда не водит, то разносит арабский, золото-валютный рынок биржевыми ставками. Стои́т, весь такой важный, у панорамных окон двадцать четвёртого этажа с системой «CloseAll», и нажатием одной клавиши Макбука зарабатывает пару миллионов баксов. Тянет бурбон, демонстрирует идеальные, облизанные сонмом женщин тазовые косточки, торчащие из джоггеров Commedes Fuckdown, осматривает диван, стол – отпечатки нескучной ночи. На модном, чёрном, вертикальном радиаторе до сих пор болтается его собственный ремень; на журнальном столике – стодолларовая купюра, следы дорожек; в заляпанном помадой стакане таблетки мефедрона. «Мяу» для кошечек, которые не дадут в попку по-хорошему, пока их не нафаршируешь, словно рождественских индюшек. Виктория не представляет, чем могла бы заинтересовать его в Match, но убеждена – это были мемы. На каждый его месседж она бы слала шутейку позабористее, ожидая, когда он вызверится: «Ты – наркоманка или просто чеканутая?!». «Любовь проходит, картиночки вечны», - было бы её аргументом.       – Ты спрашивала про сферу. – Люцифер моргнул, делая шаг назад. Нацепил на лицо ровно то выражение, которое Непризнанная так живо представляла в коллаборации с NYSE, и мысленно обругал себя за искрящее в голове «Ночь была заебись». Словно даже выглядеть счастливым, когда на горизонте маячат беды, - непозволительная роскошь. – Над Эдемом не просто сфера, когда-то на город был наложен оберег Шепфы. Как и сфера, он защищает от нежданного вторжения, но гораздо эффективнее. – Они пошли вперёд. К зáмку. – Сфера всего лишь ограничивает проникновения извне, руны оберегов могут обладать самыми разными свойствами – например, скрыть тех, кто желает спрятаться.       – Я поняла! Это как с анальным сексом! – Просияли по соседству.       – Эм. – Он прыснул, потом захохотал: громко, заливисто. – Объяснись.       – Ну, сфера – это возбуждение, а оберег – литры массажного масла. Чтобы не вышло «через жопу», лучше иметь про запас и того, и другого.       – Уокер, - на неё очень серьёзно зыркнули из-под смеющихся ресниц. – Знаешь, после твоей заднеприводной, адресованной Эдему и грязнокровке сентенции, фраза «кольцо сжимается» уже никогда не будет прежней. – Люций снова рассмеялся и вдруг притянул её к себе, как все те плечистые, долговязые качки на ярмарках и в парках аттракционов, что решили выгулять свою девчонку в ближайший тир, - мне только что даже стало его жалко…       – Что? – Бесформенная, эмбриональная мысль зароилась в голове. – Что ты только что сказал?       – Сказал, что твоё желание всё теперь измерять аналом, достойно похвалы.       – Нет, ты сказал, что тебе стало его жаль… - Вики вынырнула из-под руки и лихорадочно заходила вокруг дьявола, теребя полы своего-чужого камзола. – Ночью ты говорил про природу своего дара искушения. Я ещё тогда задумалась, а какой талант может быть у Мими, или Лоры, у Ади и Сэми… стоп, с последним ясно. В общем, я думала и про Бонта, ведь у него тоже должен быть дар! «Картина маслом «А мы не ждали вас, а вы припёрлись», - на очередном круге брюнет ухватил её за подбородок, жёстко притягивая к себе. В тоне засквозила обманчиво-звериная нежность:       – И как часто ты думаешь об ушастом ублюдке, когда я тебя трахаю?       – Да не думаю я о нём! – Вырвалась Виктория. – Стой, придержи свою ревнивую конницу, не то она меня затопчет, а у меня и так крестец болит. «Ладно, - он бы хотел позлиться с чувством, с толком, с кровью и с кишками, но эта девица – потешная, искренняя и… - я немножечко млею от тебя, Непризнанная. Не сказать, что впервые, но уж точно не в последний раз».       – Что ты пытаешься сообщить мне и миру? – Виду Люцифер не подал. Сложил на груди руки, прищурился красноватым взором и уставился на жену, как на истца бракоразводного процесса, которая явилась обокрасть все его схроны с ливрами, разорить земли и унести на память яйца в резной шкатулке, доставшейся от какой-нибудь бабушки: «Расслабься, у тебя нет бабки, да и «дед» давно, хоть и не официально числится сгинувшим». Перебирая воспоминания, как конспекты, Виктория собирает улики: «Здесь, в башне, мне преподают учителя. Те же, что учат вас. Думаю, им меня жалко. Профессор Мисселина никогда этого не произносила, но это читается в её глазах». Первый звоночек. Письмо прилетает со смурны́м вороном – чёрным, с жёлтой грудкой. Измаявшись несколько дней подряд, увязая в сочувствии, Уокер сдаётся и пишет Бонту ответ. Второй звонок. Короткий клинок из узумской стали приставлен к шее того, кто ныне требует величать его Мальбонте, но Вики мелкодушничает – не может она его ни грохнуть, ни ранить, ни гардам сдать. И не только потому, что никого кроме тараканов в кампусе не убивала, а потому что где-то в уокерской сердцевине гóлодно щерит пасть жалость. Третий, финальный, поминальный трезвон.       – Я всё поняла! – Рядом оказался фонтан. Вода не текла, внутренности были покрыты ровным, блестящим от навозных мух слоем мусора, в пасти каменного изваяния, живописующего чей-то ночной кошмар, мирно спал бáку. Недолго думая, Виктория вспорхнула на бортик и теперь выступала, как глашатай. – Его дар – это вызывать сострадание, потому ему сходят с рук многие косяки!       – Нет такого дара, - отмахнулся Люций, - а теперь слезай, поэт Вергилий, наша внеплановая экскурсия по Аду не завершена.       – Нет никакого дара, пока на свет не родится тот, у кого он есть! – Она раздухарилась и стала загибать пальцы. – Вся Школа знала, что в башне сидит якобы преступник, чьё ужасное преступление не разглашают, но никто не говорил о нём ни одного худого слова.       – Пф-ф! – Фыркнул демон, становясь точной копией своего отца. – Этим недобитым графом Монте-Кристо никто не интересовался, поэтому и говорить было не о чем.       – Но ведь это тоже показательно! – Глазищи и так огромные, но она их только больше пучит.       – Смотри, не рухни в фонтан, с такими-то блюдцами.       – И все учителя его вечно жалели! – Проигнорировав выпад. – Мисселина подкармливала не из нашей столовки, - прекрасно помнит, как в разгар зимы у Бонта была целая куча диковинных фруктов. Не чета их пожухлым яблокам на ланч. – Геральд и Фенцио таскали книжки, шахматы, журналы, приносили даже всякие штуки с Земли. А полудурок Фома покровительствовал, как сыну!       – Угомонись, ты натягиваешь сову на глобус, Непризнанная. – Заметное раздражение. То ли от того, что она, в принципе, желает перетерть про грязнокровку, то ли от простой мысли – с каждым новым днём про Бонта будут говорить всё чаще и чаще. – Педагоги – мазохисты, терпеть нас – сродни́ насилию. Значит ничто человеческое им не чуждо. Они не знали, почему эту собаку сутулую держат на привязи, вот и жалели!       – Потом мы встретили его в Эгзуле, - но она не прекращала, расхаживала по бортику туда-сюда, сверкала каждой сюртучной пуговицей. Главная причина, чтобы открыть в себе дар эпилепсии. – И ты даже представить не можешь, как я была рада видеть его живым!       – И ты даже представить не можешь, какое дерьмо я сейчас слышу!       – Но что я могу поделать, если это правда?! – Уокер замерла, тут же молитвенно вскидывая руки в его и только его сторону. – Прости меня, я обязательно стану злобной сукой и научусь радоваться смертям, - не удержалась и заёрничала.       – Да, - мужчина сухо отфутболил реплику. – Постарайся. – Не самое плохое качество для Принцессы Ада.       – Допустим, это тоже можно списать на гуманизм. Это было ДО писем, ДО статей, ДО налётов на все те деревни и сёла в Горах Основателей и, конечно, задолго ДО Капитула. – Дальше – самое интересное. – Однако, в июне, на носу у бала, я держала у его горла меч, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни руками магию сотворить, и всё равно приняла решение в его, Бонта, пользу! «Так, может, смысл, блять, прозаичнее, и он тебе нравится?!», - скулы, желваки, лоб – он чувствует, как всё это двинулось.       – Ты выбрала идеальный момент, чтобы разобраться с тем, что ты чувствуешь к выродку. – Пестревшие огнём татухи померкли, и теперь от Люция веяло холодом, темнотой. Захочешь присмотреться и точно различишь, тьма вокруг фигуры осязаемая, плотная, как по контуру обвели.       – Скифа с Церцеей, да услышь ты меня! – Она потянулась к нему с намерением спрыгнуть. Будто нет никаких крыльев, а девчонка, которая хочет быть пойманной на ручки, очень даже есть. – Я знаю, что я к нему чувствую, как к мужчине. Ничего. Ничегошечки. Такое огромное, пустое место! – Люцифер не шевелился и, пользуясь мгновением, Виктория положила ладони на массивные плечи и соскользнула вниз, рассчитывая быть схваченной. – Бли-и-и-ин, ай! Дьявол тебя раздери, вообще-то больно! Под тяжестью собственных крыльев она рухнула на колени, никем не пойманная. Сверху высокомерно донеслось:       – В этой позе тебе будет привычней.       – Я тебе сейчас ботинки оближу, потом сам будешь объяснять верноподданным особенности наших отношений! – От обиды блондинка дёрнула его за шнурок, разорвала и тут же возликовала, - так-то!       – Говори уже! – Стало смешно: но не по-доброму, а всё больше – от бессилия. Что-то грядёт, намереваясь смять гусеницами весь привычный уклад, пока они до сих пор орут друг на друга на «разных» языках. Примирившись с собственным эго, Люций ухватил брыкающуюся девицу за шкирку и водрузил на ноги. – Ты же просила, чтобы я слушал. Так я тебе слушаю, а не ловлю.       – Думала, ты многозадачен! На левом виске выступила пульсирующая жилка:       – Непризнанная!       – Да?!       – Я никогда не стану делать то, что мне не нравится. И мне не нравится этот блядский разговор!       – Какого… Стоп! – Она хотела развопиться, но в последний момент собралась. Взяла его твёрдые, напряжённые ладони. Покрутила те, будто раздумывала, куда применить такие шикарные пальцы, и, внезапно, положила на свою грудь: «Воспользуемся секретной методой, которая не даёт сбоя». – Я знаю, я дала тебе повод не испытывать ко мне доверия по части общения с Бонтом, но клянусь, это не тот разговор, где американская жена просит развода, потому что повар-мексиканец из «Тако-Белл» лучше её понимает! – Его суровое выражение лица не изменилось, но на короткое мгновение уголок губы изогнуло подобие смешка. – И я правда думаю, что это может быть дар Бонта. Вызывать сочувствие или что-то такое. То есть, он как-то воздействует на чужое восприятие – вольно, невольно, хрен пойми! Ведь, если посудить, это хорошо объясняет, почему его не зарезали, как других детей от смешанных союзов. Совершенно неважно, прикончили ли его родители Эрагонову родственницу или всё это – газетная утка… Потому что. Серафим. Мог. Просто. Пожалеть. Сироту. Понимаешь?       – От того и запер?       – Да! – Запальчивый кивок. – И как бы тебе не был неприятен объект нашего диалога, Люцифер, с кем, чёрт побери, мне ещё обсудить мою идею, если не с тобой?!       – Не знаю, - губы тянутся в совершенном оскале, однако теперь это не лесной оборотень, а верный, сторожевой пёс – опасный, но ручной. И Непризнанная – в дрессировщиках. – Давай создадим чатик. Уверен, желающих перемыть грязнокровке кости сыщется не меньше ста сорока рыл. Его руки приятно сжали грудь сквозь камзол, и Виктория восприняла это зелёным светом.       – Я назначу тебя админом, - встала на мысочки и коснулась носом его небритой щеки.       – Виктория.       – М-м-м..?       – Почему ты сказала, что ты хочешь обсуждать такие вещи со мной?       – В смысле, почему? – Она оторвалась от вкусно пахнущей скулы, мазнула губами по шее, лишь потом, нехотя, отклонила голову и недоумённо уставилась. – Потому что ты – мой самый родной человек. Или не человек. В общем, самый родной Кто-то. И если не ты, то кто…о-о-ох! – Внезапная рокировка. Крен домов под девяносто градусов. Мужские ладони оказались под крыльями, под коленями, буквально везде и приподняли в воздух. – Как нев-сту – на вын-с, - от удовольствия Вики булькнула, проглатывая буквы. – Правда теперь у меня тоже возник вопрос: что за романтичный порыв после шторма? Люций делает шаг, другой, и ей кажется, она плывёт вместе с его пружинистой походкой хищника.       – Я же тебе обещал: если ты упадёшь, я понесу тебя на руках. С тех пор ничего не изменилось.       Пока Эрагон зачитывает все пункты обвинения, Бекка рассматривает окно. Отличное окно. То, что справа. Однажды она пролила на подоконник чернила, пятна въелись в подушечки пальцев: серафим тёрла те на манер двоечницы, что пытается скрыть шпаргалки. Руки отмылись, окно – не до конца.       – Исходя из всего вышесказанного, Ребекка Уокер и Виктория Уокер, - заканчивает Верховный советник, - отпустить вас без решения Трибунала я не могу, - никаких планов сажать этих дам на века, линчевать, тем паче скормить воронью их холёные головки у него нет, но не использовать мамкину дочку во благо Цитадели было бы верхом глупости. – Поскольку я лично обещал покровительство, приглашая вас сюда, то готов дать гарантии: общего созыва Совета вы будете дожидаться в самых комфортных условиях, как полагается знатным особам.       – Вы не можете нас арестовать! – Вспыхнула Вики. – Мы находимся под защитой Нижнего мира, а я – царская невестка!       – Очень даже можем. – Подал голос Михаил. – Ваша мать – ангел, вы – до сих пор непризнанная. Согласно законам Империи и Хартии Повиновения, дополненной от 11910-го года, непризнанные находятся в правовом поле Рая.       – Не сомневалась, - Уокер-старшая тонко сжала рот, - что ты постараешься меня провести, советник. – Она выплюнула это «ты», взирая только на Эрагона. – Почему бы тебе сразу не сообщить, чего ты от нас хочешь? Мы же тут все – как одна большая семья, - кивок на присутствующих. – Зачем это цирковое представление с пленом, заложницами, судилищем? Тянешь время, которого нет? Или тебе сейчас заварушки с Адом кровь из носа не хватает? Маленькая конфронтация, призванная отвлечь от огромной, созревшей опухоли?       – А чтобы заварушки не случилось, - спокойно подытожил Верховный серафим, - ты напишешь подробное изложение событий своему новоиспечённому патрону и предложишь ему не вмешиваться, куда не следует. Поверь, мне тоже есть, чем с ним торговаться.       – Мама!       – До чего ж шумнá! – В локоть младшенькой вцепились осьминожьими пальцами. Торендо собственной персоной. – Не вопи, я всего лишь отведу вас в будуар. Не на плаху. – Но это только пока.       – А я думала, я для вас старовата! – Виктория дёрнула рукой, выпутываясь из паутины Торендо, лживо мимикрирующей под ладонь. Догнала и перегнала мать. Та как раз выходила в коридор с идеально прямой спиной, но прошипела студентка женщине в лицо, - тебе только короны не хватает… короны из Бургер Кинга… короны проигравшей!

***

      Он помнит, как увидел дождь. Он тогда впервые замёрз, вылезая из ежевичных кустов с иссиня-чёрными языком, губами, и, наверное, походил на земляного червя. Мелкий дрыщ, едва ли с метр ростом.       – Что происходит? – Сатана уже знает, что его зовут Сатаной. И прекрасно умеет считать на пальцах. Именно на пальцах у него выходило, что с момента создания он и Отец идут по промёрзлой земле семь дней и семь ночей.       – Ты про дождь, Сын мой? – Шепфа молодцеватый, но какой-то неряшливый. Слово само приходит в голову, когда юноша смотрит на проводника. Создатель пошил своему первенцу справную одежду, но сам ходит в хламиде – когда-то бело-голубой, а теперь – неопределённого, серого цвета.       – С неба льётся вода. Почему? – Ногами мальчик угождает в лужу. Притоптывает. На той уже успел возникнуть льдистый узор и теперь, под тяжестью веса, кромка трещит и расходится сосудами-морщинами.       – Потому что там, в краях потеплее, неделю стояла несусветная жара. Вода испарилась на солнце, поднялась вверх и теперь должна пролиться.       – Твоё небо прохудилось. Почини его. – Ремонт небесного свода Сатана представляет, как стройку плотины. Недавно они видели краснобрюхих бобров, которые сноровисто таскали брёвна и катили булыжники к ручью, перекладывая русло. Значит и Шепфе ничего не мешает взять камень поувесистее, затыкая дырку в небе.       – Ахти мне, да если б я мог, - от чего-то Отец щурится, как тот, кому смешно и дóбро, - всё в природе работает по уму, по правилам. – В его голосе сплошная мечтательность. Восхищение новым миром и тем, как тот устроен. Так, иногда, спустя время люди смотрят на итог своих трудов и думают «Хорошая работёнка!». – Не я создал природу, здешняя природа породила всё вокруг и приняла меня.       – Я замёрз. – Неудивительно, он продолжает стоять в луже и совсем не ласков с папашей. От этого на худощавом лице Шепфы иногда проскальзывает печаль – он ждал другого, вкладывая все свои знания, весь опыт в первое дитя, но мальчишка не обладал ни трепетом, ни чувствительностью, зато был любопытен сверх меры и пугающе сметлив. – Сделай что-нибудь.       – Что ж, обувь мы тебе пошить не успели, и это моя вина. Придётся переждать дождь во-он в той расщелине. Вблизи от бездорожья, которое они месили, когда не летели, скалистая гряда. Каменные основания, мшистые шапочки. И внутрь одного из гротов забирается их странный тандем – единственный на всём белом свете.       – Тут тоже сыро. – Недовольно констатирует паренёк, презрительно проводя пальцем по сочащимся дождевой водой сталактитам. Сопливые носы, что дали течь.       – Таков этот северный край, - вздыхает Отец и вдруг садится на камень и начинает расшнуровать свои сандалеты. – Пу-пу-пу, великоваты, конечно, но ты растёшь не по дням, а по часам и будешь крупным мужчиной. На, примерь. Нельзя нам тут оставаться, замёрзнем мы в этих «купальнях».       – Если я надену твои башмаки, то как же тогда ты будешь странствовать?       – Я, Сын мой, - заговорщицки улыбается Создатель, - пойду чрезвычайно довольным собой. «Сын мой» – это не фигура речи, Шепфа ему сразу всё объяснил, стесняясь и частя: «Я тебя Сатаной назвал, ибо у твоего имени корень «sin», на древнейшем наречии это буквально значит «сын». А ты – это он. У меня никого не было, а теперь есть сын. И там, откуда я пришёл, всегда говорили «Богат тот, у кого есть сын».       – Откуда ты пришёл? – Поинтересовался в тот день юноша.       – Да уж и сам не ведаю… - слукавил мужчина. В его глазах считывались заполненные ярким светом не одного светила просторы. – Не надо, не лезь в мои мысли, кыш-кыш!       – Я не лезу, - Сатана жмёт плечами, - они сами начали.       – Это твой дар, очень сильный дар, - он хочет потрепать ребёнка по лохматым волосам, ему кажется, ровно так у отцов с сыновьями принято, но мальчик – колючий, как ёрш, и ощерившийся, будто волчонок. От ладони, едва взлетевшей вверх, он отскакивает и скалится. – Однажды ты сможешь контролировать свой талант видеть память. Найдёшь какой-то способ защищать ум от бесконечного потока чужих переживаний.       – Раз у меня есть дар, значит у тебя тоже есть дар.       – М-м, есть, - не стал таиться Шепфа.       – И что же ты умеешь?       – О, мой дар очень простой, - он улыбнулся, - я умею создавать жизнь, - и зарумянился, как человек, вокруг которого вопят «Чудо! Чудо!», а он просто знает, как это делается.       Этот полдень тоже дождлив. Расписывает венчики куполов, стекает по кружеву башен, анонсирует осень, готовую прибыть по расписанию. На старте пути он шутил «Ты седлаешь дракона с видом, что ты и есть дракон», а сын не стал отнекиваться: ему нужна принцесса. Не любая, вполне конкретная. Какую угодно он жрать не станет. Люцифер – ещё тот гурман. Дальше следовал стандартный маршрут: приземлиться в драконьей заводи в Местре, взять гондолу и пересечь Гранд-канал, разделяющий город на большую землю и островную часть. Два высоких господина в слишком чёрных мантиях могли бы вызвать вопросы, но не тогда, когда платили втройне. Проходит не меньше четверти часа в просторной лодке прежде, чем Сатана перестаёт рассматривать Цитадель:       – Этим курицам не грозит ничего серьёзного, - по крайней мере не сейчас. Гондольер не повёл и ухом. Окутанный почти неприметной дымкой неслышимости, продолжил что-то насвистывать на корме и усердно работать веслом, не обращая внимания на мужчин под навесом.       – Тогда зачем ты полетел? Люций развалился по соседству. С видом «Оббитому бархатом дивану следует гордиться, что на нём мои мощи» искрил своей тихой яростью или хуже – волнением. Хоть и не подавал вида.       – Соскучился по твоей компании. Сатана не знает, что царская невестка использовала решающим аргументом. Он – не дневальный под дверью сыновьих покоев. Возможно, в ход шли горячие руки и тугой овал губ, а, может, всё куда проще, и Люцифер сам прекрасно понимает, что девчонке нужно в академию и худо-бедно легализоваться в новом статусе даже с оговорками. Он и с мамашей её не стал общаться. Услышал краткое «Я могу решить вопрос учёбы в Цитадели, но мне понадобится взять дочь», кивнул и покинул эту утреннюю ярмарку амбиций, пока не остыл эспрессо. По Ребекке было видно – знает, что делает. Правильный наряд и лицо почти без косметики: ни дать, ни взять, аскетка в чужом краю; страдающая средневековая ведьма, что сбежала с аутодафе. У неё физиономия женщины, которая готова постоять на паперти, лишь бы намолить нужное. А не выйдет с молитвой, сорвёт эту тошнотворную маску матери Терезы с костей и мышц, прицепит свои акульи челюсти в три ряда и займётся перевариванием. Одним словом, она готова стать должницей перед всем Советом ровно в той же степени, как и припомнить серафимам их должки с прегрешениями.       – Ты списывался с кем-то насчёт меня? Насчёт моей учёбы?       – Зачем?       – А у алтаря Непризнанная что, в одно лицо отдувалась? За себя и за того парня?       – И как я мог забыть! – Деланное изумление. – Что ж, значит тебя скрутят, посадят в темницу, а потом депортируют в тюрьму, - дьявол отвернулся, снова уставился на приближающийся пейзаж. Впервые при свете дня. И уже отсюда возненавидел столицу целиком и полностью. Каждый шпиль, каждая колоннада, каждый мост через канал были грошовой пародией на Эдем.       – Скажи, когда смеяться.       – Скажи, я тебя подводил?       – В каком смысле?       – Ты можешь назвать год, день и час, когда я подвёл тебя, как твой отец? Назвать беду, в которой я тебя бросил? Или проблему, с которой ты не мог справиться сам, а я – оказался не помощником? Люций скривился от прохладной патетики:       – Нет, не могу, проехали, - на папашу он не смотрел. Склонил голову вниз и усиленно тёр виски́, словно желая проснуться. – Ты не подводил меня. Ты это хотел услышать?       – Возможно.       – Ты не подводил меня, но ты не говоришь мне, в чём причина твоей уверенности, что единственного отпрыска не отправят под следствие. Законы писаны в том числе и для монархов. И ты, отец, об этом в курсе!       – Считай, у моей уверенности есть хорошая почва, чтобы плодоносить. А докладывать тебе я не обязан.       – А ты не докладывай, а поговори! – Резко разворачиваясь, Люцифер уставился на собеседника. – Просто поговори со мной ртом! Удивишься, как это, порой, эффективно!       – Ты, как точильный камень. Только тронь и вылетит искра. Твоя мать не была настолько вспыльчивой. И я каждый раз удивляюсь – в кого это.       – В тебя.       – Ерунда. – Сатана поджал губы. – Всё же ставлю на Лилит, она всегда неплохо скрывала свой дикий нрав и…       – Эй там, на другом берегу! – Окончательно взбесившись, в опасной близости крыло к крылу, Люций резко дёрнулся к папаше, - просто поговори со мной. Без упоминаний бабы, которая бросила своих мужа, сына, королевство! Без иносказательных притч, произносимых загадочным голосом! Без магических затрещин! И без возведённых к небесам глаз! Там всё равно никого нет, никто тебе не поможет. Никто не явится и не спасёт тебя от меня!       – Заткнись. – Рука взлетает вверх. Намеревается прописать настоящую, лишённую чар пощёчину, но столбенеет у сáмой скулы. Сын не шелохнулся, не изменился в лице, будто только того и добивался. И тогда Сатана становится неуклюжим – неуклюже треплет Люцифера по шевелюре и неуклюже притягивает темечком к своему плечу, как это принято в каких-то других семьях, в каких-то неизвестных повестя́х. – Я волнуюсь за тебя, поэтому, порой, не посвящаю в детали. Чем меньше ты знаешь, тем дольше ты проживёшь.       – Порой? Ха. – Демону кажется, и он, и папаша сейчас – одно сплошное каменное изваяние. Отец пониже, и Люцию приходится ссутулиться, чтобы оставаться в этой странной позе со склонённой головой.       – Ладно, часто. Доволен?       – Вполне. Чем и кого ты обязал насчёт меня? Кроули? Или самого Эрагона?       – Второго. – Рука в волосах не шелохнулась. Неподвижен и сам наследник. – Он мне должен, и он об этом знает. Хотя, не будь этого давнего «кредита», Эрагон – не идиот, чтобы развязывать конфликт в условиях, когда Империю уже корёжит от перемен. Он понимает, не будь это сын Сатаны, был бы кто-то другой – достаточно шумный, неудобный, - втрескавшийся в зазнобу не своего рода и племени. Иногда перемены просто созревают, и никто не в силах этому помешать.       – За что он тебе должен?       – Однажды я вытащил его с того света.       – Ты спас его?       – Нет, я его воскресил.       – Ты..? Что ты сделал? Кубок Крови? – Нет, не может быть, восставшие после Кубка превращались в мбýнду. В обычных зомби: управляемых, но лишённых главного – сути.       – Это было очень давно, задолго до артефактов. Эрагон погиб у меня на глазах. И мне… - отец замолчал, спотыкаясь о воспоминание. – И мне это не понравилось. Никто не может умирать, когда это не входит в его, Сатаны, планы.       – Даруй ему жизнь! Он примерно знал, где найти Создателя. Два часа лёта на самом быстром из драконов – Зеленогривом, - да тéльце, привязанное к седлу.       – Небеса обетованные, что произошло?! – Шепфа что-то мастерил. Или Сатане кажется, что это мастерство, но на самом деле старик всего лишь стругал очередную хероборину в своей побитой недавними градами и штормами сторожке.       – Неважно, что произошло, воскреси блондинку!       – Я… не… святые небеса! Я не могу этого сделать. – На нём нет лица. Или есть, но такое, по которому сразу понятно – Создатель впервые сталкивается со смертью своего дитя с глазу на глаз. На огромном валуне близ хижины Эрагон выглядит спящим и тощим. Гораздо худее, чем он есть. На щеках ни следа румянца: он и раньше не был тем, кто пышет здоровьем, а сейчас – совсем рахитик.       – Можешь! – Прорычал первый из сыновей. – Я помню этот древний разговор, помню ту сраную пещеру, помню себя – семидневнку недалёкого ума. Единственный раз ты проговорился мне о своём даре, как о чём-то, схожем с моим, и больше никогда этого не упоминал! Нелепо, как гусак, Шепфа осел у тéла и постарался укрыть Эрагона руками-крыльями. Давно не белая, накинутая на отцовские плечи мантия лишь добавляла сходства с птицей.       – Что ты такое городишь? Бедный мальчик… - последнее – выдохом в сторону, в пустое, мёртвое лицо, лишённое вечно недовольной гримасы.       – Это было очевидно, - злой, как чёрт, окутанный тёмной вуалью первородного, однажды принятого на себя греха, Сатана приседает по соседству, - всегда лежало на поверхности. Мой дар – видеть воспоминания, блондинки – считывать эмоции, жирдяй Вельзевул – властвует над железом, Наама – из ничего создаст нить и пряжу, а в паршивку Ариэль невозможно не влюбиться, рядом с ней привстаёт у каждого. У нас у всех имеется какой-то талант, который, при рождении, нам подарила энергия этого мира, но сотворил нас именно ты, потому что у тебя тоже есть дар, есть этот местный презент от мироздания – создавать жизнь, Первый Бессмертный!       Наследник мотнулся, напоминая маятник. Уставился на отца прищуренным глазом:       – Шепфа – не Господь?       – Сложный вопрос. А кто кому нынче Бог, Люций? Он явился из мест, которые едва ли помнил – посланник Вселенной или пришелец неведомых миров, а, может, просто думал, что откуда-то пришёл. Иногда Сатане казалось, это всегда гнело Создателя: «Когда ты не представляешь, где твоя Родина, ты вечно станешь ту искать». Никто не знает, сколько Шепфа пробыл в полном одиночестве. Возможно, быстро сообразил, что может взаимодействовать с энергетическим полем Империи на уровне тонких материй: брать больше, облекать в форму, вдыхать жизнь. Или этот дар открылся по прошествии тысяч вёсен – с тоски да от скуки. Дьявол пытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь, как его Отец ел, пил или провожал взглядом хорошенькую девицу, и давно уже пришёл к выводу – подобного не случалось. Но в воспоминаниях тот был достаточно высоким мужчиной такого же биологического вида, способный размахом крыльев укрыть от дождя кучку возлюбленных питомцев. «По образу и подобию».       – Всегда знал, когда-нибудь моя грандиозная ложь вскроется. – Создатель скукожился, как отцветший бутон. – Почему-то был уверен, это сделаешь именно ты. С первого же дня ты задавал неудобные вопросы и…       – …недостаточно веровал.       – Да, - жалкая улыбка, - даже сейчас ты метишь в «яблочко».       – Ты можешь создать жизнь из говна и палок. Так воскреси его, - тычок в Эрагоновы рёбра, словно тому давно пора проснуться. – Будет проще, чем лепить такого же нытика заново!       – Однажды я думал, вложи я в тебя все свои умения и чаяния, собери я так много магии, сколько могу сконцентрировать, выйдет прямое продолжение, целиком и полностью моё наследие. – Шепфа не слушал, по-стариковски раскачиваясь у трупа. – Но я не учёл, что характер куют события. Что родиться сразу много ведающим – значит лишиться детства. Что твой норов будет продемонстрирован с первых же дней, а любопытства ты не утратишь до самого конца.       – Хватит трепаться! Услышь меня!       – Больше я не допускал таких ошибок. А, возжелай я обратного, такого, как ты, было уже не повторить. – В том морозном сумраке, среди фьордов ныне именуемых Мýрсией, Создатель ничего не видел и не слышал, поглощённый азартом. Хапал-черпал пронизывающие планету чары, а когда из воды показалась фигурка первого из сынов, понял, он вот-вот рухнет замертво. – В дальнейшем я всегда создавал твоих товарищей с холодной головой; делал то, что мне по силам. Не кидался в запале «Сотворю лучшее», а продумывал выкройку. Как модистки – фасоны и размеры. Эти – на высоких. Другие – на крупных. Одни пойдут брюнеткам, иные выйдут цветом для златовласок.       – Что ж, мы определились, я – универсальная ошибка, старик! – За сгустком тьмы молодого мужчину фактически не видно и, впервые в жизни, его радужки становятся алыми. Сияют огнём. – Давай обсудим твоё отцовское недовольство мной сразу после того, как эта платиновая немощь восстанет из мёртвых!       – Не ты – ошибка, Сын мой, ошибку совершил я. Был слишком воодушевлён, самонадеян, а ещё до амбициозности горделив. Создавая тебя, я купался в своём тщеславии…       – И теперь это главный из грехов! – Не выдержав, Сатана протянул руку и не тряхнул даже, а ткнул в чужое плечо, как во что-то инородное. Как трогают неисследованное, обнаруженное в шахтах сырьё, проверяя то на свойства. – Воскреси Эрагона. Просто воскреси его! И этот разговор навсегда будет похоронен здесь, в твоей хибаре, между тобой, мной и Гневным морем. Всем нужно во что-то верить, значит не мне сбивать нимб с твоих седин!       – Я бы хотел, но я не умею воскрешать! – Шепфа вцепился в его руку, сжал ту и уставился диковатым взором. – Я много чего не умею, понимаешь? Я хотел наделить всех вас настоящим бессмертием, сделать неприкасаемыми для ран, для болезней и подарить достаточно мудрости жить в согласии. Но, как и с животными, как и с низшими, моих желаний оказалось недостаточно. Ваши телá, пусть нескоро, всё равно будут хиреть, кожа – поддаваться тлену, а страсти – застилать глаза! Вы будете уходить от меня: сначала – в большой и грозный мир, затем – в никуда. – Он хватал чужую ладонь, как утопающий – соломинку. – А я не исчезну, даже не изменюсь, останусь бессменным призраком, чтобы, в конце концов, быть забытым и превратиться в памятник. – Пальцы в отчаянии трясли руку, словно желали почувствовать ответное рукопожатие. – Вы из той же плоти, из той же крови, что и я, но моя кровь никогда не зальёт пол, моя длань никогда не станет культей, мои глаза не ослепнут от ветхости, а крылья – не закостенеют от времени. И всё, что мне остаётся, это смотреть, как, постепенно, мрут все мои дети! Ты понимаешь меня? Ты веришь мне? Сначала не происходит ничего. Немая сцена в густой темноте. Но эту тишину разрезает:       – Я… верю тебе. – Сатана сжал пальцы вокруг сухощавой ладони. – И верю в тебя. Воскреси его, папа. Воскреси моего брата.       Люцифер, несомненно, слышал каждое слово, но приглушённо, будто из-под толщи воды. Ему плевать на Шепфу: они не знакомы и нечего начинать. В папашином рассказе здешний «Гудвин» прекрасно сформулировал, как, однажды, превратится в изваяние былой славы, оформленное разве что в текстах, да в парковых скульптурах. По счастью, Принц Ада равнодушен к мраморным идолам. Его удача, что он «поклоняется» совсем иным богам.       – Ты в порядке? – Люций сам не верит, что говорит это отцу.       – А почему я должен быть не в порядке? «Потому что ты выглядишь тем, кто страшно давно таскает ёбанный багаж знаний, которым не с кем поделиться. Было бы даже нормально, будь ты не в порядке».       – И он воскресил Эрагона?       И он воскресил Эрагона. Как-то справился, в завершении ослепляя яркой, белой вспышкой. Охнул, упал на спину и попытался встать, но запутался в подоле. Не Создатель, а тщедушный старик.       – Он дышит? – Сатана бросился к валуну, на котором всё ещё покоилось тело. – Дышит.       – Увези его. Увези обратно, - пропыхтел Шепфа, - туда, где всё приключилось, и никогда не говори Эрагону, что тут на самом деле было.       – Увезу. – Короткий кивок. Быстрый взгляд. Удивительно, но именно сейчас, в нелепой позе, полный растерянности, Отец показался самым величественным существом, которое доводилось видеть. – Чтобы быть Богом, не обязательно создавать всё сущее, все звёзды мира, галактики, иные планеты.       – Прошу, Сатана, оставь, полноте… Но он продолжал – с отчаянной уверенностью молодого человека, чьи идеалы ещё очень далеки от того, чтобы рухнуть.       – Это неважно, что ты – не прародитель всего и вся. И даже хорошо, что мы – вечные, но не слишком. А ты – не мыслящий сгусток энергии, - сделав навстречу шаг, он протянул ладонь, мол, хватайся. – Ведь, будь ты – семикрылой потусторонней ху… метаморфозой, я бы не смог тебя поднять. – Вышло легче, чем планировалось. С их последней встречи первый из сыновей стал значительно крупнее. – Именно ты населил наш мир, потому что планета без жизни не имеет смысла. И теперь это – твой мир. Здесь ты – Господь. А, коли трудно быть Богом, можешь называть себя царём или королём, это ничего не изменит. Ты – Создатель. Так или иначе. Не верить в тебя – отрицать нас самих.       – И это я слышу от самого сомневающегося из своих сы…       – Ты – мой Отец. А отец – всегда немного Бог для своего ребёнка. – И с этими словами юноша подхватил всё ещё обморочного Эрагона, легонько взмывая вверх.       – Сатана? – С трудом поднимая голову, глядя в ослепительное солнце, на фоне которого распростёрлись массивные крылья первенца, Шепфа прищурился.       – Что?       – Ты – моя лучшая ошибка.       Тот, намоленный мёртвым Эрагоном валун многим позже заложат в основание эдемского Санктуария.       – И на седьмой день «открытия» Земли на камне том Шепфа спасёт ещё одного Бессмертного – Церцею. – Хоть где-то в летописях не врали: девчонка и впрямь погибла в мучительных родах, а Скифа взмолился о её спасении. – Это станет вторым воскрешением и, судя по твоему шраму, не последним.       – Где сейчас Скифа с Церцеей? – Сын прохрипел, явно не желая вспоминать новогоднюю ночь. – Они всё-таки погибли в Многовековую войну?       – Их давно уже нет, но дело не в войне.       – Тогда что с ними случилось?       – А ты ещё не догадался? – Они почти причалили, и Сатана адресовал собеседнику последний, доверительно-лукавый взор. – За то, что ты послушался голоса жены твоей и ел от древа, которое Я заповедовал тебе не вкушать… Полагаю, в оригинале это звучало, как «За то, что ты молился за свою женщину, готовый жертвовать собой, я отправлю всю вашу новоиспечённую семейку на Землю. Кстати, это мой новый проект, новые питомцы. Как они тебе, Скифа? Ну-ка, зацени!».       – Адам и Ева?!       – И близнецы – Каин с Авелем.       – Мой «дед» – конченный псих?! Обречь на земную жизнь буквально единственных Бессмертных, после которых уже никто не смог возвести строений, подобных Эдему? Верх идиотизма.       – Он… - отец выпорхнул из лодки и в задумчивости заозирался, - …увлекающийся не-человек. Который сначала поверил в нас, а потом, разочаровавшись, - в своих новых солдатиков-человечков, чьё бытие короче травы. – И не очень-то он и не прав. За свои шестьдесят-семьдесят-восемьдесят смешных лет люди по ту сторону Луны успевают наворотить больше, чем многие ангелы и демоны за тысячелетия.       – Капюшон.       – Что с ним?       – Накинь капюшон, ты слишком узнаваем.       – Ну спасибо, но автограф не проси, не дам. Даже по родству. – Папаша натянул плащ до глаз и залихватски оскалился. Мигом преобразился в моложавого бандита. И даже походка изменилась, становясь опасной для любых кустов, таящих в себе заячьи уши. – Пойдём, моя лучшая ошибка.       – Что? – Не расслышал Люцифер, отвлекаясь на пару брошенных в счёт оплаты монет.       – Пошевеливайся, баран! – Долетело до гондольера, прозревшего после долгой, тихой переправы.       – Не гунди, старик!       – Уверяю, пока ты поправляешь свою натёртую до блеска пряжку ремня и занятную портупею, твоя прелестная жёнушка успеет облететь оба полюса и захватить в плен всю… Что там дальше, лодочник не услышал. Ветер дул в противоположную сторону, и теперь предстояло интенсивно грести веслом, добираясь до стоянки. И погода не шептала. И господа, всё-таки, странные. Зато заплатили, как надо: хорошо, сверх всякой таксы, по-божески.

***

      Ребекке хочется бросить что-нибудь за борт, будучи не за бортом. Монетку там на память или иную безделушку. Как, иногда, туристы кидают мелочь в фонтаны с целью загадать желание. С намерением вернуться. Это обычная допросная. Не одна из тех, секретных и полуподвальных, где стены слишком чистые, что само по себе подозрительно. Есть стол, стулья, продавленный диван и комод с жирнобоким сифоном, полным воды. На окне едва заметно подрагивает магия. Такими же запирающими чарами поцелована дверь. Случайные подмалёвки на стенах – сюда вешали, что не жалко.       – И на что ты рассчитывала? – Дочь, казавшаяся напуганной, на самом деле зла. А такое Бекке это нравится. Местами – льстит. Периферией сознания она думает про породу, которую не скрыть за затейливым подолом.       – Не наводи суеты.       – Ты серьёзно, мама? – Виктория облокотилась на комод, нашла на том облезшую патину и ковырнула дальше. Белизне и позолоте дóлжно скрывать червоточины, но те не слишком-то справляются. Потри посильнее – и вся правда тут же полезет наружу. – Твоя утренняя уверенность подкупала. Но сейчас… Мне начинает казаться, что ты сошла с ума!       – Не отправить нас на допрос они не могли, мы нарушили Закон Неприкосновения. Ты его нарушила.       – Супер! Здорово! – Лобовое столкновение. Прямолинейный сарказм. Когда, несколькими часами ранее, мать поведала ей о даре Верховного Советника, она сообщила «Поэтому я не могу рассказать тебе всё. Зная всё, ты станешь испытывать неподходящие эмоции, а Эрагон это почувствует». – И каковы наши дальнейшие действия? – Но теперь у Вики новая версия: серафимы поняли, что Ребекка мутит воду, поэтому переговоры закончились провально. И они с матерью – оказались не в том месте, не в тот час. И всё пошло не по её плану. – Примерим тюремные, оранжевые робы?       – Серые.       – Что?       – Арестантские одежды в Империи серого цвета.       – Ещё лучше. – Что она несёт? И почему так спокойна? Даже расслаблена. – Просишь тебе доверять – просвети, на какое помилование ты рассчитывала. Потому что пока всё выглядит так, словно ты притащила меня в Цитадель, чтобы мы славно посидели в одиночных камерах вплоть до Трибунала. Устало приземляясь на диван, серафим с удовольствием скидывает остроносые туфли:       – А зачем мне посвящать тебя в подробности? Чтобы что?       – Да хотя бы потому, что это касается моего будущего, моей свободы, распоряжаться которыми ты не имеешь права! Викторию озаряет мыслью: никакого тайного плана нет. И никогда не было. Мать просто переоценила собственную значимость; посчитала, что персональное Эрагоново приглашение приведёт к дипломатическим торгам, где её учёба – лучший лот аукциона, тушка тунца, за которую нью-йоркские рестораторы сражаются в пять утра на рыбной бирже, - на одной чаше весов, а сама Ребекка – на второй: «Без меня вы не справитесь, меняю себя на дочь».       – Ты, как Миклухо-Маклай в гостях у людоедов.       – О чём ты? – Ребекка распрямила коленки и теперь двигала затёкшими пальцами ног, напоминая боксёра перед выходом на ринг.       – Тебя пригласили на ужин с плясками и бубнами, поставили несколько высокопарных обращений в начало письма, и вот ты уже потекла, не учитывая, что поужинают тобой. И да, бубны – обязательный реквизит!       – Очень живописно. – От мерзости формулировки она морщится. Босая, не спешившая обуваться, встаёт и направляется к столу. В пальцах мелькают перо и бумага. – Отвлекись от своих ладных теорий, где я бесконечно тупа, и иди сюда. Развлечём себя, пока нас не нафаршировали перцем и розмарином. Оказываясь рядом, Уокер-младшая с недоумением смотрит на мать, затем – на пергамент в её руках. И запоздало соображает: «Проклятье! Это не ты тупишь, это я туплю, за нами сейчас следят!». Кроме запирающих чар на помещение наложено заклятье. Никто внутри не может применить свою магию, пока волшебство не будет снято. Выходит, подсматривают за ними самым буквальным – девушка заозиралась по сторонам, - тривиальным способом. Зеркало? Картины? Настенное кашпо с крокусом? В абсолютной тишине на бумаге появляется материнская рука, которую та обводит:       – Теперь ты. Взяв другой лист, Вики делает то же самое. Не сговариваясь, обе хором произносят:       – Играем до двадцати шести. Давняя забава – обрывки детства. Что-то про «выучить числа» и мелкую моторику. На нарисованных ладошках пишут цифры от одного до бесконечности, где каждый из участников по очереди называет комбинацию, а другой должен быстрее обвести ту у себя. И случайное «двадцать шесть». Двадцать шесть однокурсников в группе Принстона. Двадцать шестой дом по Лейкхерст-стрит. Двадцать шесть – атомный номер железа в таблице Менделеева. Двадцать шестой аркан в Таро, символизирующий скрытое влияние. А ещё в английском алфавите ровно двадцать шесть букв. Чего не скажешь о здешнем, повсеместно принятом наречии из зубодробительных сорокá.       – Двадцать три. Двадцать. Шесть. – Скороговоркой выпалила Виктория «Ты хочешь знать, что происходит. Как бы покороче…», - Бекка думает, она могла ввести наследницу в курс дела ещё в колеснице, но тогда это была бы не Бекка. Подробности – лишняя улика. Момент, когда из свидетеля становишься соучастником. Это как просить родную дочь посодействовать чужой смерти или прикрыть глаза на яд, подливаемый в стакан злопыхателя. Пиратка не сдаст мать, но проест плешь морализаторством. И в какой-то степени Ребекка рада, что у её дитя иные представления о нравственности: «Двух из ларца, одинаковых с лица, Верхний и Нижний миры не потянут». Иногда женщине кажется, она была слишком молодой матерью, чтобы уметь любить кого-то кроме себя. В иные дни, что руководствуется простым правилом: люби, но не слишком, а совсем чуть-чуть, чтобы осталось про запас, когда те, кого ты любишь, уйдут разочарованные, унося с собой то, что у тебя вырвали. А в самые хмурые будни, что она не любит, даже не умеет – ни себя, никого. И дочь – всего лишь собственность с правом владения. Якорь её парусника, тянущий вниз. Необходимая, но громоздкая часть судна. Но сегодня не такой день, не тот год, другой век. Конкретно сегодня Бекка ни секунды не сомневается в родительских чувствах. Она, может, и хотела бы меньше чувствовать, но тут – как с алкоголем, как с сигаретами. Сказать, что бросишь, проще, чем бросить.       – В Империи много детей, но мало детства, - коротко и быстро. – Пусть оно ещё немного побудет с тобой.       – Что? Что ты пытаешься сказать? – Младшая вскидывает бровь. Напряжённо всматривается.       – Говорю: три, восемнадцать, пятнадцать, двадцать три, двенадцать, пять, двадцать пять.

***

      Августовский полдень перестаёт быть уютным. В коридорах углы, покусанные мраком, на окнах – кровавые шторы. Они, должно быть, бордовые, но сейчас Эрагону кажется, цвет похож на вскрытые вены. Он слышал, патриции Земли именно так прощались с жизнью, когда понимали, ничего им уже не сделать, ни на что в мироздании не повлиять. И всё же, портьеры не нравятся даже со всем своим символизмом. Сюда бы череду белых тюлей – нечто лёгкое, невесомое, что качается от малейшего дуновения, но нет, витражи прячутся за тяжёлой тканью, оставаясь немыми свидетелями того, что его дом – не до конца дом. Серафим живёт в Хрустальном зáмке больше, чем мог представить в самых смелых фантазиях. Больше, чем Эрагон отводил зáмку срока, когда Эдем пал. В ту ночь по жилам гулял ужас, по улицам – огонь. Тёк реками, ниспадал с верхушек крыш водопадами. Слишком просто целый город сдался под натиском колдовского безумия, слишком легко у Сатаны вышло устроить диверсию. Но они всё равно выжили. Главные из советников. Бесславные из советников. Самые быстрые и крылатые; побросавшие свои тряпки-цацки-произведения искусств, потому что шкура важнее. Выжили и сразу заговорили о новой столице. Толком не зализав раны, не устроив быт, уже выкатили план под названием «Цитадель». Хотя ему, Эрагону, вся идея разила безнадёгой. Зачем строить очередной форт, когда цена форта – сотня склянок с пиромантовым зельем? Но другие серафимы настаивали: в необходимости есть смысл. В сáмую первую ночь в этом новоделе, ныне именуемым дворцом из костей из хрусталя, Эрагон не сомкнул глаз. Сжался в комок, постоянно шевелил холодными пальцами и потел на подушках. Глаза не слушались, отказывались закрываться, слишком занятые белоснежным, арктическим пространством постельного белья. Это его любимый цвет, но не потому, что ангельский. Так совпало. Белый – изнанка чёрного, абсолют, доведённый до совершенства, из которого убрали лишнее.       – Бу! Мир Верховного Советника Эрагона сузился до точки. Он пошатнулся или даже подпрыгнул. Или, как ещё говорят, «потерял лицо», не сразу соображая, что темнота перед ним – осязаемая, живая и смотрит парой красных глаз. Смешно, конечно, ведь свой конец серафим всегда так и представлял. Не от болезни. Не от меча. Тем более – не от старости. Просто, однажды, к нему явится старший брат и скажет: «Пора платить по счетам, блондинка». Это другие коридоры, другой зáмок, другой город, даже провинция иная, но кое-что осталось неизменным – он и Сатана всё ещё стоят у двери Шепфских покоев: каких надо, любовно перемещённых из Эдема с помощью магии покоев, створки которых сохранили витиеватую резьбу, многочисленные следы попыток взлома, отпечатки пальцев, а где-то – и укусы любопытных зубов. «Мало ли, какое заклинание использовал Отец, и что на самом деле является ключом», - было время, когда его посещали самые странные идеи с целью проникновения. Находя опору в лице подрамника, украсившего гибель Авеля, Верховный Советник рассматривает мужчину перед собой и задаёт единственно логичный вопрос: – Почему ты не в платье?       – Люблю тебя удивлять, - глумливо хмыкают из сумрака, - дресс-код следующей встречи – пижамная вечеринка.       – Сатана! – Волна за волной на Эрагона накатывает весь абсурдный ужас происходящего: его венценосный братец вторгся без приглашения, спокойно разгуливает тут в чёрном, как суть тьмы, а в самóм дворце ни слова, ни слуха, ни паники. Даже обереги, в большом количестве наложенные на здание, и те – молчаливые шлюхи, вступившие в сговор с дьяволом.       – Эрагон! – Король Ада передразнивает тон, пока вокруг загораются лампады. За окном день деньской, но внутри Цитадели стоит хроническая пасмурность.       – По какому праву, - теперь Верховный Советник обескуражен не только происходящим, но и зрелищем: мужчина перед носом свежее и моложе, чем ему докладывали; печать короны не превратилась в иней на челе. А ведь они не виделись… Скифа с Церцеей, дайте вспомнить, как давно они не виделись?.. – Вы находитесь в Хрустальном Дворце вне протокола и не по регламенту.       – Родственная ностальгия замучила, хотел ещё раз поцеловать полы отцовской тоги, - откровенно издеваются напротив. – Скажи, он у себя? – От вопроса у серафима глазки начинают юлить и бегать быстрее обычного. Впрочем, дьявол не похож на того, кто замер в ожидании ответа. Он быстро теряет интерес к своему визави, лишь раз пройдясь взглядом и утвердительно кивнув, мол, ты всё ещё такой, каким я тебя запомнил, ничего интригующего, и переключает своё внимание на дверь. – Солги мне, что они открывались со времён Многовековой войны.       – Его Святейшество, Отец наш Всемогущий… - зазубрено начинает выдавать Эрагон, но через мгновение понимает, сам себя пародирует. Перед ним не Совет, перед ним Сатана, и его обдаёт чужими чувствами – брат готов расхохотаться.       – Значит нет.       – Ну, значит, нет. – Самое время выставить защитную сферу? Или рано? И что вообще принято делать, когда в гости заскочила нежеланная «родня»? – Своим визитом ты нарушил, минимум, четыре закона Верхнего мира. Это если никого не убил.       – Жаль, я рассчитывал на тринадцать. Число нравится.       – Так зачем явился? Паясничать?       – С некоторых пор мой Дом подрос в размерах. Виктория Уокер – царская невестка. Никто не может удерживать моих родственников без моего на то соизволения. Так что, устроим из её приезда в Цитадель дивный, межгосударственный конфликт или померимся чарами в тесном семейном кругу, на том и порешаем? Советнику не хочется мериться чарами – он силён, но магии он учился у собеседника; значит, находится в заведомо проигрышной позиции, а ещё чувствует если не злость, то чужое недовольство. И то вот-вот обернётся гневом.       – Я не хочу отпускать дам Уокер до Совета, они нарушили закон, поэтому должно состояться рассмотрение их дела. – Это уже сквозь мерцающую плёнку сферы. Хватит. Достаточно «заигрываний». Эрагон насмотрелся на плечи перед собой, те показались огромными. Никакие фотографии в прессе не передают, как за эти тысячелетия Сатана задубел больше прежнего. – А хотел бы, всё равно не могу этого сделать. Что я скажу серафимам? «Мы заманили Ребекку с дочерью, но я передумал»?       – А разве не так устроен твой квазимирок в этих стенах? – Скалится старший брат. – Соври что-нибудь. У тебя всегда хорошо получалось. Отвлекающий шаг назад не справляется с задачей. Советник замечает, как средние пальцы Сатаны ложатся на указательные, как молниеносно взлетает левая рука, чертящая перевёрнутый крест, как сферу сотрясает огненным ударом, но безрезультатно. Эрагон успел подпитать ту магией, и купол выдержал первый залп.       – С нашей прошлой встречи я не терял времени даром.       – С той, где ты лежал мёртвый, или с той, где чуть не убил меня на поле брани?       – С обеих! – Серафимский импульс достиг цели, качнул тёмный силуэт.       – Хоро-о-ошо, - довольно протянул Сатана, напоминая учителя, чей ученик сдал экзамен, - но, признай, в наших битвах всегда было маловато зрелищности. Ты – силён, я – силён, я вижу твои воспоминания, ты чувствуешь мои эмоции. Можно простоять в этих коридорах сотни лет, но ситуация не изменится. – Снова удар, вспышка красного света, бой часов в одном из кабинетов. Где-то в напольных курантах кузнец утробно стучит молотом: сотрясает кувалдой наковальню, выбивает магическую искру, подпитывающую лунный циферблат. Старинное и пыльное – как все они.       – Что ты предлагаешь? – Под защитным куполом голос серафима лишился объёма и кажется тонкой трелью.       – Сделку, блондинка. Я – специалист по сделкам. – С последним словом сфера лопнула. Не охваченная огнём или разбитая энергетическим ударом, а просто сдулась, напоминая мыльный пузырь. Тихий хлопок и ничего. От синеватого мерцания остались только сотни тающих в воздухе огоньков. – И специалист по сферам, - ангела пугает улыбка. – Теперь поговорим по-мужски. Чужая сила подбрасывает в воздух, впечатывает в стену. Пару перьев Эрагон крошит о расписную раму, остальные щети́нит, готовясь к встречной атаке. Метит в кадык старшему по происхождению, пока чары Сатаны угождают в грудь, вызывая чувство вдоха без выдоха.       – Будем драться, как простолюдины?! – Советнику удаётся вцепиться в горло, прикрыв собственное. Если дьявол доберётся до его цыплячьей шеи, он её свернёт, потом припудрит и скажет «Не спорьте, всегда так и было», и ему поверят.       – Ты далёк от народа, - предсказать новую оплеуху не получается: лицо серафима вздрагивает от хука справа, а челюстная кость неприятно трещит, - и зря. Народ подобного не прощает.       – Зато ты по сей день придерживаешься правил дуэли из кабацких рыгаловок! – Белая вспышка рассекает Сатане бровь.       – Эй, там вкусно кормят! Невидимый кулак в живот, подсечка, смачный удар об стену. Щекой Эрагон протирает пыль с полотна о бытие Каина и Авеля и не замечает дурацкой схожести. Думает, надо было не кичиться и звать гард. Думает, с причёской стряслась беда, раз в макушку впились перья. А ещё думает, что у него носом кровь пошла, и у Сатаны тоже.       – Ненавидишь Землю, но одеваешься по земной моде, дьявол? Лицемерненько! – Ангел отступает, ставя руки сложной фигурой, и мечет режущее заклятье.       – Ты поэтому исполосовал мне бадлон или просто хочешь увидеть мускулы, глиста в ночнушке? – За разорванным воротом липко, кроваво, щекотно. Финальным рывком ангел связывает внутри противника узел, точно в солнечном сплетении, и тянет тот, чувствуя: в его собственном торсе такая же незримая рука – и та схватилась за сердце. Представить проще простого – это как два существа, которые дрались, дрались и додрались до того, чтобы приставить мечи друг к другу. Или как два человека с их звонкими, громкими мушкетами, нацеленными прямиком в грудь. Секунда, пять, все сорок.       – И сколько мы будем так стоять? – Младший не выдерживает. У этой игры существует одна-единственная развязка: тот, кто первым растратит энергию, погибнет; уцелевшему достанется дешёвый кубок победителя, наполненный бесчестьем.       – Пока не проспим войну и не просрём Империю, блондинка. – Сатана ослабляет хватку, издав тихое «Пф-ф», а потом вовсе нейтрализует чары.       – Не называй меня «блондинкой», - рука Эрагона меж рёбер исчезает и, тяжело, по-стариковски привалившись к колонне, серафим утирает сопливо-красный нос. На несколько мгновений в коридоре воцаряется молчание. Никто не парирует, оба шумно дышат, приходя в норму.       – Кто скажет, что ты – брюнетка, пусть первым кинет в меня камень. – Дьявол неровно качнулся, схватился за подоконник, порыскал в кармане брюк, выуживая сигареты и, полностью собравшись, шагнул к дверям Небесных покоев. – Всегда думал, что прозвища делают нас роднее. – Он сполз по створкам и уселся на пол с явным намерением закурить.       – Минуточку. Ты называешь меня «блондинкой», потому что это кажется тебе дружелюбным? – Где-то сверху, всё ещё цепляясь за колонну, удивлённо моргнули.       – Сотни других Бессмертных зовут тебя по имени или по чину – поистаскавшиеся обращения для всех. Но ты называл меня братом, а я называл тебя блондинкой. И в этом был смысл.       – «Блондинка» звучит оскорбительно. – Эрагон напрочь забыл потрогать волосы на макушке. Стёк по соседству, подпирая собой вторую створку дверей, ведущих в кабинет их Отца.       – Никто не обещал, что кличка не будет обидной. Зато это какие-то наши с тобой слова, которые только нам с тобой и понятны. – В воздух вылетело кольцо дыма.       – Ясненько. – Ни черта не ясненько. Но, как и прежде, никто не спешит объяснять. – Я с женой развёлся. – Зачем-то серафим говорит именно это. Ковыряет мраморные полы́ своей серафимской печатью, свисающей с пояса, вдыхает запах сигарет, неуловимо отдающих костром и хвоей, и прикрывает глаза. Полагает, секунда – другая и под вéками начнут расти деревья. Тех будет так много, что, когда мужчина вновь посмотрит перед собой, он поймёт – они всего лишь сидят в лесу у костра и рассказывают друг другу небылицы. Про дракона-альбиноса, что прячется в Лигийском ущелье. Про людей с раздвоенным языками, приплывших из-за Гневного моря. Про женщину-змею, что и не женщина вовсе, «но знал бы ты, что она творит своими губами, блондинка…». Им несколько тысяч лет. Всего-ничего по здешним меркам. И мир вокруг дик, юн, не исследован. Но леса нет, а коридоры пропитаны треснувшей по швам тишиной.       – Ты развёлся с женой, а от меня жена ушла. Иногда мы делаем это с женщинами, иногда – они с нами.       – У тебя остался красивый сын. Он силён. Последний раз я встречал его на званном ужине в палаццо Уокер, вы настолько не похожи, что не удивительно, что вас все путают.       – Люцифер слишком непредсказуем и агрессивен. – Сатана не спешит сообщать, его сын где-то тут – со всей своей тестостероновой внезапностью и узумской сталью.       – Ноль идей, в кого это у него, - тонкий разрез рта превращается в улыбку. Советнику чудится, это происходит не сразу: словно лицо забыло, каково это – улыбаться.       Пока звучит доклад, он думает про клубнику. Не понимает, что клубничные усы забыли в его голове и крутятся-вертятся там, как на грядке, но не может не вспоминать клубнику, поглядывая на гостью.       – Серафим Сатана слишком непредсказуем и агрессивен, - заканчивает свой рапорт «клубничная» барышня и молча взирает на Гавриила. Тот и не сообразил, что это конец доклада и продолжает многозначительно кивать: «Никак не возьмёт в толк, что такое «агрессивен» и думает, это как-то связано с апельсином», - Эрагон еле сдерживается, чтобы не зарыдать – то ли от смеха, то ли от тоски, какие «светлые» умы пашут на него, а не шастают в конкурентах. В расположение Небесного Войска советник пожаловал с полчаса назад и сейчас не без сомнений рассматривал «клубничную» девицу, сосватанную в адъютанты его вечного соперника. Во-первых, он просил отправить туда дамочку постарше. Во-вторых, белобрысую. В-третьих, Лилит эта выглядит, как кто угодно, только не та, кто заинтересован в карьере и обогащении нечестивым путём. «Ты ему хоть глянулась? – Он аккуратно пощупал ауру вокруг девчонки: аура куснула красным, полыхнула огненным, обожгла всеми оттенками заката. – Ясненько, значит понравилась». Бабьё – Ахиллесова пята Сатаны, уверен Эрагон. Просто не такая очевидная, как у того же Кроули, которому глаза выколи, а потом провонявшей женской юбкой под носом помаши, побежит-помчит по следу хоть на другой конец Империи.       – Почему опоздали, рядовая? – Главнокомандующий старается быть строгим перед важным посетителем.       – Потребовалось выбираться из ночного места наблюдения за объектом. – На короткую секунду на женском лице мелькает легкомысленное восхищение. То адресовано не начальнику. Ни разу не Гавриилу.       – А одеты почему не по уставу? «Разве это не офицерская форма?..», - советник всматривается наравне с воеводой и только сейчас замечает, камзол и брюки другого кроя, с чужого плеча. И плечи те – несомненно мужские.       – Разрешите доложить!       – Разрешаю!       – Никак не успела, архангел Гавриил!       – Неправильно это, Лилит… - «хороший» шеф сменяет «плохого».       – Больше не повторится, архангел Гавриил!       – Ты уже постарайся…       – Клянусь Отечеством, архангел Гавриил! «Да она над ним издевается!», - Эрагону захотелось разок-другой хлопнуть в ладоши. Главнокомандующий всё равно не поймёт, что к чему, зато девица оценит.       – Какие будут указания, архангел Гавриил? – Мыслями брюнетка витала ужасно далеко, а на третьего участника встречи не смотрела. Может, знала, что только обнажит свои эмоции больше нужного, или робела при высоком чи́не. Впрочем, обманываться советник не собирался: по Лилит было видно – не из робких.       – Никаких, иди. У вас сегодня соревнования по Крылоборству. Правила традиционного чемпионата между взводами не менялись уже много веков. На протяжении каждого года солдаты проводили сезонные игры, формировали таблицы с очками побед и поражений и получали дополнительные штрафбатные и премиальные баллы за службу, которые потом скрупулёзно учитывались, старательно подделывались и со скандалами восстанавливались. Завершалось состязание битвой в небе, после которого старшие офицеры прошедших в финал отрядов помогали Гавриилу суммировать очки и объявлять победителя по итогу годи́ны. Импровизированный кубок, выданный солдатскими пáйками, забирал самый напористый и громкий старшина. Когда сто двадцать лет назад старший офицер Вельзевул узнал, что первенство засчитали другому взводу, он имитировал ритуальное самоубийство при помощи серпа. И, начиная с того года, вот уже сто девятнадцать раз подряд, Крылоборство выигрывал только его отряд. Эрагон и прибыл, можно сказать, из-за состязания – к великому неудовольствию кому-то из советников следовало тут быть. А, имей он выбор, никуда бы не дёрнулся из Эдема, где всё у всех валилось из рук с тех пор, как исчез Создатель. «Всё, да не у всех», - шепнуло подсознание, когда «клубничная» девица проплыла мимо него к выходу. От скрывшейся за пределами шатра рядовой Лилит пахло названным братом: не фигурально, буквально. Его это одёжка, вот и ответ.       – Ты выходишь из своих белённых «казематов»? Не из дома в дом, не из корóбки в корóбку, а на публику. Коридор быстро заволокло папиросным дымом. К обеду в Цитадель явился первый осенний холод, поэтому утекать в открытые окна дым курева отказывался. Цеплялся за мантию серафима, кружил вокруг дьявольских манжет, плясал вдоль «придверных» экспонатов. «Мы, как истуканы, охраняющие покои…», - когда всё это было, в каком-таком далёком далеке?..       – Зачем? Картинка за стенами мало изменилась. – Царапать печатью полы́ серафим бросил – в конце концов, плитка лежала казённая. Вот и принялся за кольцо – за артефакт Фидеро, - заставляющий старость отступать. Такие же в академии носят учителя, да только у Эрагона в довесок счётчик энергии вертится на полную и амулеты в каждом из карманов. Дряхлость не пройдёт. – Почему ты отдал мне своего адмирона?       – Потому что адмирон нарушил главное правило.       – Не ходить за тобой в чащу леса? Оба хмыкают, а старший ещё и кивает:       – Почти.       – Вечно за тобой донашиваю. Даже преступников. – Сейчас, рядом с братом, кольцо выглядит чем-то абсурдным, и Эрагон стаскивает цацку, пряча ту в складках мантии, как нечто постыдное. – Не простишь мне Огненной Бездны?       – Никогда.       – Эдем я тебе тоже не прощу. – Он утирает раскроенную скулу: кровь перестала сочиться, оставалось срастить кость.       – Выходит, мы – квиты.       – Я думал, твои люди спалят каждый из райских городов. – Его голос становится непривычно живым, мальчишеским. – Решил, коли распробовали пиромантову мощь, вас уже не остановить.       – И на чём потом растить пшеницу, скот и детей? На пепелище? – В качестве наглядной демонстрации Сатана сжигает окурок на своей раскрытой ладони. – Если всё спалить, то ничего не останется.       – Дамы – в допросной. – Это звучит неловко, и Эрагону вдруг становится важным объяснить, что он имеет ввиду, - не в пыточной, всё в порядке, просто запертые покои. Это же Ребекка Уокер. Железную Деву как раз с неё ковали. Где-то сбоку понимающе скалятся:       – Примечательная земная женщина.       – Девять лет назад я отправил её к тебе на переговоры по тем же причинам. Если стабильность существует, она облечена в формулировку «Сатана и примечательные женщины».       – Так это был подарок? – Дьявол расхохотался. – В следующий раз просто пришли цветы. Обоим известно, следующего раза не случится. Между ними двумя больше, чем пропасть, там временной разрыв и тонна затаённых обид. Сатана не забудет лиц Бессмертных, погибших на месте будущего Чертога, а Эрагон так и не научится засыпать в Цитадели, не всматриваясь часами в белизну простыней. Но здесь, сейчас, в сумраке коридора, опоясанного невидимыми соснами, каждому хочется представлять лес.       – Цитадель не сможет закрыть глаза на свадьбу.       – Цитадели придётся закрыть глаза на свадьбу и открыть глаза на грядущую войну. Совсем скоро мальчик из башни явится и явится не один.       – Мне жаль. – Это вместо «извини, я разбил глиняный черепок и не вытер воду, на которой все поскользнутся».       – Почему ты просто не прикончил его, когда мог?       – Детей убивать нехор…       – Не смеши меня, блондинка, каждый из нас сгубил достаточно детей.       – Но ты начал раньше.       – Подслушивал нас с Отцом?       – Не подслушивал, а проявлял уместное любопытство, - педантично и безэмоционально долетает в ответ.       – Тот ребёнок был болен.       – То есть отличался от остальных.       – Не возлагай на меня ответственность за свой людоедский Закон Неприкосновения. Мне известно, не Шепфа его принял.       – Посмотри на запад, дьявол, там зреет зарево очередного «отличающегося от других», значит Закон Неприкосновения не так уж и не прав.       – Ты путаешь причину и следствие, - Сатана отмахивается, заставляя завидовать своей элегантности. Серафим сидит на полу, как напудренная сватья – на иголках, в то время как брат привалился к стене с королевским видом, чинно сложив ладони на груди. – Впрочем, ты всегда их путал. «Дождь идёт, значит грибы выросли». Грибы выросли, потому что дождь прошёл. Так что на самом деле произошло в той деревне с твоей внучкой? С официальной версией про какую-то поруганную сестру я знаком, ей не поверит даже младенец.       – Там был колодец – высохший, но глубокий. И там же нашли её трупик со свёрнутой от падения шеей. Они сами во всём сознались, без пыток, без голодовок. Хватило крепкой настойки Веритаса. – Мысленно Эрагон старается вспомнить родственницу, которую видел от силы дважды, но ничего не выходит. – Она играла с их сыном. Познакомились, сдружились, у детей такое сплошь и рядом. У тебя палка для битья ядовитого плюща, у меня палка для битья ядовитого плюща – теперь мы не разлей вода. На подкорке сознания всплывает письмо былой супруги.       «Досточтимый Верховный Советник! Ваши законнорожденная дочь Каллеóпа и внучка Гери́нда отбыли в деревню Си́гму близ города Курáт, так как Болезнь Хладных Ног у девочки не отступает. Попросите для неё милости у Всевышнего на личном приёме и отправьте нам подъёмные для летнего досуга. Единственная наследница вашего Дома очень надеется, что дочь её пойдёт на поправку среди лекарственных лугов и каналов Эрбы. Однако для этого нам потребуется…». Далее всегда следовал список трат, но в эти плывущие строчки Эрагон предпочитал не вчитываться. Когда его супруга понесла дочь, а повитухи вручили кулёк Верховному Советнику, он не чувствовал ничего кроме смущения и то и дело бросал взгляд на зеркало – неуместно молодой юнец и младеньчик. Зарисовка из спектакля времён античности? Сцена с живописного полотна экземпляриста? Цирковая обманка для неприхотливого зрителя? Или кто он – этот субтильный, длинноволосый паренёк, что выкрал краснощёкую, мордатую девочку, и теперь разгуливает с ней по имению? Он тогда и принял решение о разводе. У родственных связей должен быть смысл, должна иметься сама связующая нить, а Эрагону хочется бросить «Извините, я домом ошибся», передать Каллеóпу её матери и сбежать, не прощаясь. Младенец орёт, превращает зрелище в дурацкую буффонáду и заставляет усомниться в словах, однажды сказанных носатой Ноáдией:«Вот наши дети – те смогут стать нам кровными родственниками». Ткачиха ошиблась, родню серафим, сколько не подсаливай ту деторождением, так и не обрёл. А те, кто родня без всякой крови, вечно его бросают.       – Их никто не знал в тех краях, не искал, не выслеживал. – Монотонно продолжает советник. – И когда я спросил под действием зелья «Зачем было убивать?», они ответили, что девочка сама разболтала, кто её дедушка. Выходит, испугались. За время монолога Сатана чуть повернул голову в его сторону, а теперь стрельнул глазами:       – Значит, не наказание, а триумф.       – Что?       – Запер мальчишку в честь своего триумфа.       – Почему это?       – Ну же, блондинка, напряги извилины. На решение его родителей повлияло твоё имя. Не имя Шепфы, не имя Скифы, не моё даже. Ты сам воссиял звездой детоубийственной вечеринки.       – Пусть так. Но мне стало жалко их сынкá, а покойная… она бы не выжила, девочку уносила болезнь. – Голос ничего не выражает, но Эрагону достаточно того, что старший брат сейчас видит все его воспоминания.       – А имя у девочки было? – Глумятся слева. Советник вздыхает, поднимает взор на дьявола, выглядит мёртвым и робким. Маленьким и вопрошающим. И белым, как покойник.       – Я стану ещё отвратительнее, если скажу, что не помню, как звали внучку?       – Не больше, чем всегда.       – Непризнанные. – Эрагон завершает одно откровение и тут же озвучивает новое. – Непризнанные не случайны.       – Ты говоришь обо всех непризнанных или о тех двух сороках, которых запер в своём клоповнике?       – Обо всех. Ребекка Уокер знает, сама догадалась, не ожидал от неё такой прыти. В ответ расцветает улыбка мужчины, который не разделяет мнения:       – О нет, она – славная, догадливая девочка.       – Тебе непременно нужно её трахать… трахать их всех?       – Так с ними проще иметь дело. Женщины любят романтизировать предметы, которые становятся их частью. Пусть даже ненадолго. Младший закатывает глаза, ему даже не смешно – он всегда удивлялся этой, Сатанинской слабости: «Ради чего? Ты слишком хорош, чтобы тратить на это время!».       Сегодня Эрагон ходил за братом в ближайший посёлок без разрешения.Он проделывает этот фокус много лет, и тут у них худо-бедно стабильность. Сначала лицезрел, как Сатана выменивает фазаньи тушки на другие продукты; потом, как уходит с двумя девицами, точно знакомыми, в их хибару. И в тусклом, грязном окне хоть и плохонько, но видно. Сплетающиеся телá, подвижные языки, горящие взгляды. А главное, накрывает чувствами: шлюхи готовы молиться на чужого патрона и его член. Они не просто исходят соками, они буквально хотят умереть под Эрагоновым братом от экстатического удовольствия и согласны на всё. Они подставляют любые отверстия, сосут мужские чресла и радостно лижут друг дружку, пока Сатана не наберётся сил.       – Зачем ты размениваешься на эти страсти?       – Опять ходил за мной? Вот ведь дурашка! – Беззлобный, удовлетворённый рявк. – Затем, что у меня такой возраст, - он отмахивается от назойливости своей «любопытной Варвары», всё ещё висящей на шее ярмом.       – Возраст постоянного желания вставить в женщину свой отросток?       – Ты б попробовал уже хоть с кем-нибудь. Любого пола. Вида. Расы. Я не стану осуждать, даже приведи ты во двор овцу. – Братец фыркает, заваливаясь на свою тахту. – Но выразительно посмотрю, так и знай.       – Что тебе даёт эта власть над женщиной? – У Эрагона тон интересничающего мальчишки. Но не того, кто сгорает от пубертатной похоти, а того, кто занят точными науками.       – Нужны физиологические подробности или озвучить моральную сторону аспекта?       – Хочу знать всё.       – Что ж, они пахнут… прекрасно, в общем, пахнут. Так пахнут, что не встать не может. Потом они стонут – не свиной визг, а что-то глухое и глубокое, как будто эти звуки вырываются из их нутра, из груди, ниже. Когда ты входишь в них, неважно куда именно – там целых три варианта, - они обхватывают так, что начинает казаться, тебя собрались доить.       – И на что похоже то, что случается в финале?       – Прекра-а-асно, вот так мы и выяснили, ты ещё ни разу не полирнул свой свисток. Хватит мяться, передёрни по утру. «Только этого не хватало!», - Эрагон просыпался с правильными реакциями, но думать, что когда-нибудь ему предстоит возлечь и зачать ребёнка, неприятно. Едва мальчишка представляет себя в этом свете, он хочет кричать и требовать, чтобы к нему не прикасались: ни к коже, ни к óрганам, ни – упаси Шепфа! – к волосам.       – Сначала скажи, что случается в конце!       – У всех по-разному в финале. Не попробуешь – не узнаешь. Кому-то только физически хорошо, член каменеет, все ощущения концентрируются там.       – А у тебя?       – А у меня яснеет в башке. Исчезают прочие, лишние звуки. Я перестаю слышать этот сонм чужих голосов-воспоминаний, у меня там всё стирается и обнуляется, понимаешь?       – Хм, - впервые посмотрев на братский необузданный аппетит по части женского пола под другим углом, Эрагон будто бы находит сказанное достойным оправданием, - наверное, понимаю. Я тоже могу… могу отключаться от чужих эмоций, когда расчёсываю свои волосы.       – Мда. Отец не мог создать более непохожих братьев.       – Что? – Ему не послышалось, и Сатана действительно только что назвал их братьями?       – Что?       – Ничего. – Он решает не уточнять, не рушить мгновение. – Ты не ответил про власть. Эта власть над девчонками? Она точно что-то даёт. Что именно? В ответ сонно, широко зевнули:       – Они – красивые. И непонятные. Но в момент, когда ты имеешь их, они – красивые и понятные, они принадлежат тебе, служат тебе, покоряются и подчиняются только тебе. Сексом можно поощрить, наказать и…       – Влюбить?       – Несомненно. – С заметным равнодушием. – Но главное, что сексом можно много чего пообещать, ничего не обещая.       – Это как?       – Если ты был женщине хорошим любовником хотя бы на одну ночь, она всё равно сохранит о тебе самые лучшие воспоминания, будь ты трижды паршивцем. Не знаю, как это работает.       – Видел, - задумчиво тянет младший, - как это самое делают другие мальчишки и девчонки. Совсем не похоже на то, как это делаешь ты. – Кто-то бывал робок, другие – неопытны, третьи – веселы до нелепой одури.       – Вот тебе непрошеный совет, - где-то там, в алькове тьмы, окончательно раззевались, - вставляй в женщин так, словно они – королевы-заложницы пленённых тобой государств, чтобы чувствовали свою непомерную, абсолютную ценность. И они тебя никогда не забудут. Однажды это может пригодиться.       – Непризнанные – потомки сосланных на Землю Бессмертных. Если они погибают в том возрасте, когда им ещё светит Консистóрия, они оказываются тут. Всегда. Никаких исключений. Чужого лица Эрагон не видит, но нутром чует, как задумчиво то нахмурилось.       – Откуда такая уверенность? Последние десять тысяч лет ты потратил на изучение генеалогического древа каждого? Вопрос от и до ироничен, но иронии Советник не считывает и бесхитростно выдаёт:       – Да.       – То есть прабабкина кровь «стреляет» в одном из следующих поколений?       – Получается, так. И если даже сейчас женщин рода Уокер в Империи целых две, значит концентрация этой крови у них сильно выше. Потому что была ещё одна, в XVII веке их земного исчисления, Сьюзан Саммерсет. – Он потёр лоб, припоминая, - Саммерс – девичья фамилия моего бывшего серафима. Это сокращение от Саммерсет, в одно время у них так было принято.       – Серьёзно? Их уже трое? Страшное проклятье нависло над нашей планетой, раз эти женщины плодятся, как борщевик.       – Эта – давно в Долине Смерти. – Теперь он не слышит и смешка. – Не долго тут пробыла, болела, да окочурилась. Но я перебирал варианты, как такое возможно. Нет никаких других родов и семей, которые угодили к нам целыми делегациями. И тогда я пришёл к выводу, что…       – …их пращур – из Первородных.       – Истинно так, брат.       – Ну что ж. – Сатана лихо встал с места – опрятный, аккуратный, не растерявший ни унции своего обаяния. – Тогда твоя выборка не велика. Ты знаешь всех, сосланных на Землю Первородных. В конце концов, тех было всего семь. Забыв, о чём они только что говорили, младший дёрнулся:       – Ты куда?!       – Как это куда? – С усмешкой посмотрели сверху. – Забирать то, за чем явился.       – То есть уже уходишь? – Эрагону кажется, он сейчас сам не свой, но замолчать нету сил, вот и капризничает. – Я пойду с тобой!       – В Чертог? Советник поднялся, и теперь братья замерли друг напротив друга.       – Или в чащу леса, - улыбку серафим выдавливает с видом мученика. – Хочется пошутить, что могу пойти за тобой и к чёрту лысому, но твоих волос на голове сильно больше, чем любят судачить в «Писании».       – Ладно, давай по-быстрому, - короткий такой кивок, ноль иронии. – Мальчишка Бонт угнал в Капитуле суда, но они слишком тощие, чтобы отплыть на достаточное расстояние от берега и осесть на одном из тех, якобы необитаемых островов, которые игнорируют мореходы.       – Я несколько дней, как усилил патрули в Лепорте.       – Славно, значит ты ещё не совсем забронзовел в своей могиле. – Сатана повернулся с явным намерением закончить диалог.       – Погоди!       – Что ещё? Просто зови гард, остальное не в твоей компетенции. Потом доложишь своим петухам, что никто не мог предсказать, что за Викторией Уокер явится сам дьявол. Мамашу я оставлю тебе – на память, для опытов. Раз Ребекка оказалась настолько глупой, чтобы не сторговать себя и дочь по той цене, которой вооружилась утром, то пусть сама выбирается. Она ему надоела.       – Почему ты так уверен, что он… что Бонт пойдёт с войной?       – М-м. Чуйка? Цыганка в балагане нагадала? Открыла в себе дар предвидения? Какой ответ тебя устроит?       – Скажи, как есть.       – Зачем?       – Я всё ещё чувствую твои чувства. – Эрагон бы вскипел, но он не умеет красиво злиться. А когда приходит в ярость, сам знает, похож на обиженного ребёнка, которому не разрешили подсматривать за старшими. – Ты же пришёл попрощаться, да? В ответ ухмыльнулись:       – Какой прозорливый.       – Зеркала Фидеро. Я тоже их видел. Лишь потом узнал, какая в тех заключена магия.       – Заглядывал в каждое?       – Как бы не так, Сатана, ведь зеркало Волантис ты украл многим ранее!       – Что ж, карты вверх. – Дурацкая улыбка с лицом артиста, что отвесил поклон запоздалому признанию. – Когда я уйду, будет война. «Куда ты уйдёшь? Почему ты опять куда-то сваливаешь? И почему не зовёшь с собой?», - думая это, Эрагон не замечает, как переходит на шёпот.       – И раз ты тут, это случится скоро?..       – Видишь, какие-то твои мечты времён нашего противостояния всё-таки должны сбываться. Ты переживёшь меня, блондинка.       – Идиот. Баран! – Вышло визгливо, по-бабски, как всегда.       – Рад слышать, - усмехается Сатана. – Тоже буду скучать. – И вдруг хлопает по плечу коротким, быстрым касанием, прежде чем развернуться и зашагать прочь.       – Я зову гард! – Советник взвыл. Слишком остро ощутил гремучую смесь эмоций. Тут и тоска, и обиды, и глобальная несправедливость, и куча недоговорённостей. А потом, внезапно, сообразил: это не чувства брата, это – его собственные. Давно сроднившись со своим даром, впервые за многие тысячелетия серафим знает – это ровно то, что сейчас испытывает сам. Всё когда-нибудь заканчивается. Иногда – без опушки леса.       – Зови, пока синяки ещё чернеют и есть, что предъявить, - крикнули из темноты коридорной чащи. – И слей уже Торендо, он – мерзавец, который либо взаимодействует с «эгзульским мессией», либо точит нож у тебя за спиной. А потом Сатана исчез. Вместе со всем своим лощённым видком мужчины, обласканного властью и женщинами, непомерной энергией и запахом сигарет, проевших шторы.       – Охрана, во дворце посторонние, - трясущейся рукой Эрагон достал раструб из складок мантии, - немедленно отправьте отряд в покои, в которых разместили женщин Уокер. Нужна помощь!       – Что случилось, Верховный Советник? – Трескучий голос начальника гард. – Кого требуется спасать? Выдвигаемся! «Меня. Моего брата. Этот мир», - так ничего и не ответив, серафим опустил ладонь, приветствуя объятия беззубой старухи, которой всегда боялся – Госпожи Старости. Тогда же понял – она его не пугает. Больше не страшит. Существует вещи похуже. У тех «вещей» оскал в форме безобразного, не любимого коридора, зубы-колья войны без джентльменства и ни одной лесной дороги на вечность вперёд.

***

      – Ещё одно движение, и я прострелю тебе вторую щёку, Торендо. Для симметрии. – Наконечник поднимается выше, смотрит точно в лицо, умасленное белизной до мумификации. – Не смей тянуть руки к моей дочери.       – Всего лишь зашёл справиться, как ваше самочувствие, дамы, а меня так негостеприимно встречают. Он говорил, эту суку следует обыскать. Обманчиво приталенное платье – ещё не повод доверять Ребекке Уокер. И, протащи она свой самодельный арбалет в вагине, он ни капли не удивится. Для таких сюрпризов узкое нутро мамы Уокер всегда радо растянутся.       – Ты же и так за нами подслушивал и подглядывал, вот и сидел бы, - едва они закончили передавать друг другу шифры, Виктория бросилась обшаривать помещение. Не очень понимая, что искать, проверяла за мебелью, за портьерами, сдвигала картины, а под конец заметила крошечную нестыковку: резные панели имели рамки, покрашенные тон в тон, но одна была темнее, чем следует. «Зажирела, потому что часто лапают пальцами…», - прильнув к стене, Уокер схватилась за деревяшку, и та сама поехала в сторону, прикрученная на единственный гвоздь. Вышло даже лучше, чем хотелось. Потому что Торендо, ранее заметивший розыскные, проводимые Непризнанной работы, на время прекратил слежку, водружая рейку на место, а тут, получается, снова прильнул к «глазку» шириной с пятидесятицентовик и уставился точно на соплячку. Не раздумывая ни секунды, Виктория плюнула тому в глаз.       – И сидел бы, и дальше бы подслушивал и подглядывал, - елейно растёкся серафим, опираясь на столешницу, - не вздумай ты меня слюнявить! – Фу, мерзость. Он в очередной раз потёр лицо платком.       – Странно, была уверена, тебе нравится, когда на тебя попадают жидкости молоденьких девиц, - Ребекка сидела на диване, не собираясь опускать арбалет. Ещё неизвестно, как долго ждать их «нарочного».       – Как ранее заметила твоя славная дочурка, вы для меня староваты. – Знает, что все в этом зáмке в курсе, вот и не опасается. – Но от тебя, Бекки, не ожидал подобных грубостей. После всего того, что между нами было?! – В притворном порыве мужчина схватился за сердце. – Что, не понравилось со мной в постели кувыркаться?       – Извини, не запомнила.       – Думал, у тебя списки…       – Всё, что меньше шести дюймов, я в них не вношу. – Виктория, очаровательное создание, тебе уже известно, что твоя мать – та ещё потаскушка-карьеристка?       – Она – потаскушка, ты – насильник и педофил, я – жена Принца Ада. Звучит, как начало бородатого анекдота. – Не растерялась младшенькая. – Ты зачем пришёл?       – Каюсь, грешен, охоч до прессы со сплетнями. Вот и захотелось узнать, какого это, быть замужем за сатанинским выродком и страдать по возлюбленному изгнаннику из башни?       – Всю подушку проплакала, стоя в коленно-локтевом прогибе.       – Уф, даже так, - по лицу Торендо совершенно непонятно, что он чувствует: злится, впечатлён дерзостью или возбуждается от подобных диалогов. – Так и думал, забываешь всё на свете, пока тебя сношают. Какие страсти! Мне б такие, и я бы без сожаления распрощался с холостяцкой жизнью!       – Нет, - дверь распахнулась. На порог свалился мастер-ключник – напуганный и оглушённый, зато живой. Люций спокойно перешагнул «тело». – У нас с тобой ничего не выйдет, Торендо, ты, мразь, вообще не в моём вкусе.       – ОХРАНА! ГАРДЫ! – Взвыл серафим, тут же перелетая через стол. Хлипкая, но всё-таки защита от щеголеватого безумия с двумя мечами наперевес, когда с каждого из клинков уже капала кровь.       – Люцифер! – Виктория ничего не слушала, бросилась к нему, прижалась – невероятно счастливая. Такое даже подделать не получится, такой надо быть. Это никуда не годится, спешно сообразил Торендо. Воссоединение всей семейки не входило в его планы – как в общественно-законодательные, так и в личные. «Вам сюда ещё Сатану, и шайка в сборе!», - понятно, что никакого дьявола в Цитадели быть не могло: это сынок – неудержим и порывист, вот и явился за своей девкой. Но серафим всё равно складывает ладонь ладьёй и осеняет себя крестом, нейтрализуя чары на окошке. А когда спрыгивает с подоконника, готовый расправить крылья, чувствует: лезвие рассекло его мантию от воротника до подола.       – Не самое аппетитное зрелище перед обедом. – Король Ада застыл в дверном проёме. – Добрый день.       – Я никого не убил. – Упреждающим ответом доносится со стороны Люция. – По крайней мере, не на смерть. – Он сейчас слишком занят, блуждая локтем по уокерским рёбрам и рассматривая Торендо, приземлившегося далеко внизу в одних портках. – Шикарные кальсоны. Подаришь мне такие?       – Только если в качестве публичного унижения человеческих морали и достоинства, - прыскает девица.       – Господи! – Голову простреливает болью от заявившейся вакханалии. Треснутым, каркающим голосом Ребекка Уокер задаёт ключевой вопрос, - теперь просто скажите, зачем вы сюда пришли?!       – Ты можешь оставаться, но она… - Сатана бросил взгляд на младшую, - …отправится домой со своим мужем.       – В Аду у всех какая-то незаживающая психологическая травма на тему сбежавших жён? – Мать встала, наконец опуская арбалет, - или всё гораздо проще и тебе просто что-то нужно в этом дворце, вот и пользуешься моментом, Величество? – Даже если так, видишь, какой я расторопный и ухватистый, - серафиму глумливо улыбнулись, давая понять, мысль верна. Ухмылка ей совсем не понравилась. Оба дьявола сейчас напоминали мальчишек, что дождались молодецких развлечений: кровь, копоть, лицедейство – идеальный рецепт. – Ты проворонила дочку, я прокон… мы проконтролировали. Сегодня никаких дам в беде.       – С чего вы взяли, что я кого-то проворонила? – Бекка уставилась за пределы дворца, в пасмурное небо. – У меня полный порядок. – На расстоянии нескольких миль, среди облаков, показался знакомый Седобородый дракон. – Всё под контролем. – Она права. – Вдруг кивает Виктория. Не поддакивает, не соглашается, а бросает само собой разумеющимся фактом, видя от чего-то довольное лицо Сатаны и самое недовольное в мире лицо его сына. По совместительству – самое красивое. – У матери всё под контролем. У нас всё под контролем. И я – никуда не пойду, пока мне не дадут добро продолжить учёбу. Потому что я так хочу.

***

      Все планы её презирать идут по одному месту. Это место, увы, слишком дорого Люцию. И обходится с надбавками. Три часа назад он в красках представлял бракоразводный процесс, а сейчас вталкивает Уокер на кухню с одной целью – сказать нечто такое, от чего Ад замёрзнет, Рай сгорит и в Империи останутся только они. «Люцифер и Непризнанная одни на всём белом свете… - среди детских книжек была похожая. Мальчишка там просыпался в пустом доме, в пустом городе, в пустом мире, и рвался в кондитерскую, чтобы умереть от заворота кишок. – Как это на нас похоже, - он взглянул невидящим взглядом на супругу. В зефирном платье та походила на десерт. – Возможно, это мой последний шанс прикончить изящный кусок торта с начинкой из неприятностей…». Сожрать сердце деловитой дряни и сыто урчать. Он до сих пор ей не доверяет, сомневается в её решениях, не берёт в расчёт способности, в этом и проблема. Но вчерашняя Виктория и Виктория, которая стоит перед демоном, это небо и земля. И из общего у этих двоих желание переодеться и титьки. К слову, титьки клёвые.       – Почему ты меня увёл? Она только что спешилась с дракона и нашла Люция, его папашу и даже Саломею в пропахшей всеми миазмами жареной форели столовой. А едва рассказала, как прилетел Кроули, как директор и Эрагон долго совещались за закрытыми дверьми, как, потом, ей выдали охранную грамоту, а матери сообщили, что решение её дальнейшей судьбы определит Оракул, однажды даровавший золотые крылья, Люцифер чертыхнулся и поманил девушку за собой.       – По кочану! – Рявкает демон и тут же впадает в отстранённое спокойствие, добавляя совсем иным тоном, - потому что ты – по-прежнему самая невероятная женщина, которую я знаю. К тому же, - мгновенно добавляет он, - я терпеть не могу рыбу. Скажи кто, что самое страшное, что ему однажды придётся делать, не имеет ничего общего с бойней, секирами и мечами, плюнул бы в лицо, предварительно разбив это натужное ебало. Но вот же оно, что-то такое, от чего колени не свои, ладони потеют, кровь в ушах бьёт набатом, и он чувствует себя малолеткой, застуканным за дрочкой в термах в женский день. Люцифер знает, на Земле есть горы. Некоторые он даже видел, но это оказалось не слишком примечательно – ничего общего с Хребтом Основателей. Принц в курсе, люди давно научились взрывать камень без всякой магии, буря́ их своими установками. Машины сносят снежные верхушки, топят коросту льда, разрушают скалы, формировавшийся тысячелетиями. То же самое делает с ним Уокер. Без магии. Без огромных металлических лопастей. Жалкими пятьюдесятью килограммами. Он давно хочет научится противостоять её человеческой внезапности, но Непризнанная не смывается с тела, и он не успевает выработать иммунитет. «Ты – чесотка, Непризнанная. Долбанная проказа с горящими зенками. Безмозглая, босоногая и… бесподобная. Да, блять, ты бесподобна. Ты снова это сделала. А дальше что? Начну писать оды в твою честь? Петь песни, рифмуя «глаза» и «небеса»? Вырву себе крылья? Женюсь в пару тысяч лет вместо того, чтобы счастливо трахать орды демониц?».       – Я бы послал тебя на хрен за нежелание меня слушаться, Непризнанная, - не глядя в её сторону, - но ты и оттуда вернёшься загорелой и с магнитиками.       – Люций, я… - Вики трудно смутить. Она не из тех, кто робеет от крика «У тебя спина белая!» или лезет за словом в карман. Но сейчас слов нет, они умерли, да и карманы пусты. Зато щёки алеют, как первые предатели, махнувшие в стан врага.       – Помолчи, Уокер. – Кажется, для него это много значит. Кажется, для него это значит больше, чем можно предположить. – Я хочу разрубить этот узел нашего недоверия. Самая красивая, самая удивительная и странным образом мудрая Уокер. И мне не хватит уже никакого сарказма, чтобы цеплять тебя, делая вид, что это не так.       – Какой уз… а что, собственно говоря, происходит? – Вместо ответа Люцифер рыщет глазами по кухонным полкам, замечает что-то и одним крошечным движением пальцев притягивает предмет в ладонь. – Чипсы?!       – Непризнанная, - он всматривается в пачку в своей руке и хмыкает, но в глазах шальной, трепетный блеск. – Ты станешь моей женой? – Нет, не так. Едва думает и опускается на одно колено. На одно хéрово колено, как во всех её книжках, фильмах, ебучих сказочках. – Ты выйдешь за меня замуж?       – Но мы уже жен… - ровно в этот момент Виктория замечает, с каким вкусом упаковка в его руках. – Они с курицей! – Громко так, обличающе. Чтобы тут же сплести с Люцием пальцы, заставляя брачные татуировки соприкасаться. – С таким выкупом я не в силах отказать!       – Тогда пойдём. – Мятежен, напорист и всё решил. – Этот последний дерьмовый день дерьмового лета дерьмового года заслуживает обернуться сюрпризом.       – Каким?       – Увидишь. И Уокер увидела. Стоило им переместиться на площадь, Люцифер вызвал водоворот и потянул следом. Удерживал там, рассматривая с порочным, ошеломляющим прищуром, пока поток нёс их куда-то, и не произносил слов. Вики тоже молчала, боясь нарушить хрупкость момента. Впивалась ответно взглядом и почти не соображала, засасываемая на какую-то неведомую глубину. А когда ноги, наконец, коснулись земли, крутанула головой и прыснула со смеху:       – Вегас!       – Он.       – А я в такой позёрской одежде, мог бы предупредить, я бы переоде…       – В самый раз. – Перебивают Непризнанную. Демон бывал в Лас-Вегасе четыре года назад и теперь соображал, в какой стороне то, что нужно. – Обычная одежда наверняка вызовет подозрения. А ты прокатишь за принцессу, сбежавшую из дворца, - что не слишком далеко от истины, - значит сойдёшь за сумасшедшую. Никто не осудит, тут все такие. И все от чего-то бегут.       – Ладно, веди, раз на опыте, адская фашиониста. Королевич заблуждается: даже для Атлантик-сити они – парочка с изюминкой. Да какая, на фиг, изюминка? Тут целый кекс! Люцифер – в чёрном, стильном, модном. Она – нежное облако цвета свинины с подолом в пол. Подобное – даже не Дисней. Какой-то разрыв в пространственно-временном континууме прямиком из «Десятого королевства».       – Уже пришли. – За следующим поворотом открылся вид на белоснежный, приземистый дом. На вершине треугольной крыши сверкало неоновое распятье.       – Церковь!       – Церковь в Вегасе.       – Выходит, ты собрался взять меня в жёны и на Земле?       – Ага, потом тур замутим. Буду брать тебя в каждом измерении. Иногда – в жёны.       – Дурачина! – Она шлёпнула его по груди, а сама, втихую, зарделась. – Главный вопрос: Элвис или Джексон?       – В смысле?       – Они сейчас предложат переодеться, зуб даю! Он закатывает глаза. Мысленно ходит, топчется по доводам разума: пол поскрипывает, но древесина вполне прочная. И если всё это – такой широкий жест в качестве извинений, что демон в грош не ставил её доводы в Цитадели, то самое время пасть ниже некуда: «Ничего не бойся – позорься до конца… или как ты там говорила?».       – Элвис. Ничто королевское мне не чуждо, Мэрилин.       – Вызов принят, логика понятна: он был королём рок-н-ролла, она – трахалась с президентом, а, может, и с его братом или с обоими разом, куда уж интереснее. – Важно, будто читает справочник, оповестила Вики, засматриваясь на себя в припаркованной тачке. Обычная такая девчонка – мелкая, темноволосая. Маленький носик, пухлые губки, на вид – не больше двадцати пяти. Близко не Монро. – Покажись пожалуйста в зеркале. – Она потянула Люция за рукав. – А то вдруг там старикан с плешью на… - Виктория прикусила язык, шумно выдохнула. Морок оказался по-настоящему красив: напоминал молодого арийца, сошедшего со страниц трактатов о чистоте расы. Белокурый, подтянутый – такой, от вида которого даже воротничок водолазки торчал с офицерской выправкой.       – Опять это златокудрое дерьмо. – Царевич отвернулся, теряя всякий интерес.       – Мне всё нравится!       – У тебя испорченный вкус. У меня – лицо человека, который скорее всего сжигал евреев в печах, Непризнанная.       – Видишь, сколько у вас общего! – Хрюкнула студентка и спешно объяснилась, - если что, я про печи, не про евреев. Ну Ад, Круги, котлы, печи… понимаешь?       – Предупреди, когда надо будет раздобыть форму СС и как следует тебя отжарить, дражайшая жёнушка.         – Но-но-но, мы ещё не женаты. Не в этом штате, - фыркает Вики, силясь скрыть своё сытое, плотоядное удовлетворение от всего, что мужчина сейчас делает. С ней. Для неё. – И не в этом мире.       – Сейчас мы исправим это досадное упущение.

***

      – Знаешь, какая сегодня ночь? От разрезавшего темноту голоса эта женщина, конечно, вздрогнула и мгновенно подобралась. Догадывалась, что так будет. Готовилась встречать посетителя. У неё гостеприимные чулки и короткий пеньюар на шёлковых лентах – в таком никогда не спят, исключительно бодрствуют.       – Ночь, когда вы, демоны, в очередной раз вламываетесь в моё жилище? Удобное кресло, в котором он провёл не меньше получаса в ожидании, обросло бумагами. Не испытывая мук совести, Сатана прочитал всё, что валялось на столе Ребекки, но так и не нашёл в свитках ни одной весомой причины, почему он явился. Но вот дела, причин уйти дьявол тоже не обнаружил.       – Во времена Древнеединства в ночь с тридцать первого августа на первое сентября мы взяли за привычку чествовать огонь. Со временем праздник разросся, стал массовым, утёк с кем-то из ссыльных Бессмертных на вашу Землю и получил там продолжение. Индусы поклоняются в эту ночь Илу, кельты – Граннусу, славяне – Семарглу, азиаты – Аматэрасу. Каждое из имён символизирует огонь. – Уокер присела на кровать точно напротив, на самый краешек. Иная женщина в таком антураже покажется робеющей гимназисткой, но серафим напоминает сирену на намытом рифе. Где-то далеко-далеко, в самых печёнках Гневного моря, чинно-деланно твари только предстоит умертвить матросов. – По окончании войны первобытные праздники постарались вытравить из привычек. Верхний мир быстренько наштамповал новые, так или иначе связанные с твоим измерением, а нам просто было не до народных гуляний.       – И что?       – Забавно, что именно ваши культуры сберегли контекст для истории.       – Хорошо, при случае я выражу ЮНЕСКО твои благодарности. Это всё? Разговор странным образом не клеился. Уокер-старшая, как и прежде, сидела в полной боевой готовности, способная к пикировкам, но выглядела той, кто чего-то опасается. Обуреваемая мыслями, упускала флирт, уже не желая играть в привычную забаву. Как минимум, не желая играть по правилам. Зря, последнее время они неплохо дружили.       – Нет.       – Что ещё, Сатана?       – Жду, когда ты скинешь с себя тряпки.       – В твоём распоряжении вся столица. Любая знать. Заходи в рандомный дом, выбирай, действуй – тебе даже законные хозяева не откажут, предоставляя своих супруг, сестёр, дочек в пользование.       – Что ты сделала? Как уговорила Кроули?       – А ты что сделал? Зачем отправился в Цитадель и пустил своего агрессивного быка на выпас по погребам с подвалами? Не без удовольствия Бекка проверяет крест. Убеждается, всё на месте. Приятное дополнение к неприятному рандеву, где каждому призвано гадать – не более.       – Твои документы. Было интересно. – Рука взлетает на подлокотник, хлопает по ки́пе, намеренно смахивает бумаги на пол. Пусть всё будет расхристанным и размётанным, даже временная хозяйка жилья. – У нас есть кое-что общее. Ты не любишь обслуживать Землю, понимая, как та мешает Империи, я – ненавижу Землю просто так, без всякой логики.       – Не жди благодарностей за такое откровение, ты мне противен. Приходишь в особняк, который предоставил в пользование, читаешь чужие документы, презираешь моё положение, хотя я оказалась в нём, только когда согласилась на сделку с тобой. – Она встала, направилась к трюмо. Чисто женские штучки. Сейчас будет расчёска сквозь локоны или бренчание цацек – гипнотические детальки. Многие мужики на такое падки, словно младенцы – на кубики. Сначала поглазеть, потом – залапать, в конце концов – потянуть в рот. Совсем не в его вкусе.       – Мне тебя пожалеть? Ты – не дура и не станешь держать важные бумаги на виду. Значит хотела, чтобы прочитал.       – Ты?       – А ты кого-то ещё ждала, Ребекка Уокер?       – Я вообще никого не ждала, собиралась ложиться.       – В таких чулках и ленточках? Хватит брехать сторожевой сукой. – Сатана начинает злиться, сканируя дамочку из полутьмы.       – Нам следует закончить наш «роман» без романа. – Затейливый капрон, взвившиеся огоньками свечи. Чертовски красиво, если отбросить лишнее.       – Определённо. – Движение за её спиной быстрое, а секунды – наоборот. С ним, наедине, время становится тягучим, ноющим, как родовые схватки. Не единица измерения, а субстанция, что сама себя сцеживает. Бекка прекрасно отдаёт себе отчёт – она раздражена и покорена его появлением в Цитадели. А это путь к провалу. – Но я сам решу, когда поставить точку. – Мужчина проводит ладонью по позвоночнику – костлявому, как у девчонки, - щекочет сквозь ткань. Его рýки в опасной близости от крыльев. Размах едва вошёл в фазу приличного и Уокер не намеренна лишаться своей золочённой регалии повторно.       – Уходи, - вот и отшатывается.       – Это будет невежливо, ты долго наряжалась, даже надушилась.       – Завязывайте с джентльменством, Ваше Величество, я собираюсь спать.       – Это ложь.       – Хорошо, это ложь. – Бекка хищно развернулась, оказываясь лицом к лицу с дьяволом. Чужие ладони мигом легли на столешницу позади, не давая хода. – Ну так и ты – не исповедник, расшаркиваться своей честностью я не должна. Его бровь гнётся одновременно с той стороной рта, которая живописует ухмылку:       – Что же такого с тобой приключилось, радость моя?       – Предпочту «кошку дранную». – Бекка не смотрит на него. Не хочет смотреть. В своей мёртвой, ледяной красоте, лишённой красок, он примечателен, а когда говорит – искушает. Просто искушение у каждого своё: кому-то и улыбка – повод очарованно захлопать ресницами, иным – подавай ристалище на ножах. – Уходи, потому что с тобой я чувствую себя плохо.       – Вот как. – Король отстраняется, убирает руки. – А ты не слишком благодарна, серафим.       – Ты не планировал меня спасать, пойди что не так. За что благодарить?       – За то, что не планировал тебя спасать, пойди что не так. Думай я иначе, вышло бы оскорбительно в адрес твоих способностей. – Он не добавляет, что посчитал её – мнительной, севшей в лужу переговоров бабой. Женщинам, ещё способным удивлять, такое не говорят. Их хотят и получают, не разбазариваясь дешёвым «Я был тобой разочарован, а сейчас ты сумела меня очаровать». – Это был шантаж в адрес старика Кроули? Или у тебя нашлось, что предложить ему взамен?       – Этот вопрос не даёт тебе покоя даже больше, чем то, где я спрятала твою «вещь»?       – Признаться честно, я страшно любопытен по каждому из пунктов.       – Что ж, буду греть себя этой мыслью по ночам. Никто ничего не скажет. Не намекнёт. Сорвать бы с неё побрякушку Винчесто, заполучая какое-нибудь древнее проклятье на память, и вытрясти душу с воспоминаниями. До кучи сорвать сорочку. Для полноты обзора. И завершённости зрелища.       – Когда я умерла на Земле, - её натянутый шёпот – шипение масла, пролитого в огонь, - я решила, больше никаких рамок. Разрешу себе всё, что запрещала в коконе чужого «Так не делается». Надевать шубу на голое тело, щеголять в платьях, которые прежде висели только в мечтах. Красить губы хоть в синий, хоть в малиновый. Пить алкоголь на завтрак и неприлично много кофе перед сном. Всегда носить каблуки, бежать босиком по снегу. Встречаться с мужчинами, которые не по зубам. Спать с женатыми. И пусть такой роман продлится от силы неделю, зато у меня это будет. – Блядский, надрывный рот – влажный, насквозь порочный, - с того он не спускает глаз. – Я договорилась с собой, значит это стало мне подконтрольно. Тогда же и решила: всё, чем я не управляю, должно пройти мимо. А если, однажды, я обнаружу себя героиней не той истории, я не стану сжигать себя – я сожгу мосты, сюжет, не ту историю.       – И спичка уже горит. – В ответ улыбнулись, вежливо кивая макушкой на прощание. – Трусиха.       – Возможно. Но сегодня ты подарил мне ложное ощущение, что я могу рассчитывать на кого-то ещё, и мне это не нравится. – Ребекка не любит плавать. Ребекка боится пойти ко дну.       – Страшишься утонуть – не играй на берегу, - из дверей долетают её собственные помыслы. В ответ серафим молчит, прислушивается, ждёт, пока шаги стихнут. Отдалённо различает голос Лукреции – надо же, сама его впустила, околдованная этой властной роскошью, сама же и провожает. Утром она сделает женщине выговор, заставит Матвея всыпать десяток плетей, но сейчас оседает от усталости, чтобы мысленно себя отругать: её слабость – та ещё врушка, ни капельки Бекка не устала, не запыхалась, не втюрилась, она зла и возбуждена. «За то, что не планировал тебя спасать, пойди что не так», - мерзкий приём, который, тем не менее, работает. Неважно, насколько это правда, ей всё равно приятен подобный комплимент, адресованный ни разу не принцессе. Её «сказка» буквально началась с того, как взмах волшебной палочки превращает принцессу в самую распоследнюю тварь, так чего удивляться, что и похвала соответствует.       – Почему ты явился – понятно, - неизвестный, интересный гамбит: охранная грамота для Вики и встреча с Оракулом для неё, - в мире магии всё меньше чудес, а тут нечто удивительное. Как не удовлетворить любопытство? – Но почему ты ни разу не вспомнил про свою недо-мантию? Она качает головой, цокает языком, решает, с неё хватит. Зеркало надёжно спрятано, тут его не найти. А думать о каждом решении Сатаны – раскручивать маховик настроения. За ней никто никогда не приходил в эпицентр неприятностей. За ней и сегодня никто не приходил, она не обманывается. Сын явился за Викторией, папаша – в собственных интересах. Но есть проблема: даже с подобной вводной за ней ещё ни разу не являлись. Не тыкали носом в несостоятельность затеи, не стремились бросить там, где нашли. Это бесит и мучает, и совсем-совсем не нравится. Не нравится быть расслабленной. Не нравится быть обласканной. Не нравится быть женщиной. Однажды, в Консистóрии, Бекка испытывала схожий ужас – доверься своей природе, шептал чёртов лес, побудь слабой, слабую не тронут, слабой помогут, слабой подарят крылья, а те вынесут из чащи. Сегодня с ней случилось тоже самое. «Ты – кретинка, потому что влюблена в чужое могущество. А он его сейчас олицетворяет», - меж рёбер свербит, но на этот противный зуд она плюёт, давая себе разрешение на ещё одну минуту слабости. Просто на мансарду выйти и в окно посмотреть. Запомнить пропахшую умирающим летом ночь, запечатлеть в голове мужчину с идеальными ногами и размашистыми крыльями. Когда Ребекка делает шаг на балкон, её тут же притягивают к себе, впаивая в тело.       – Ты никуда не ушёл. – Обличающе.       – Формально, я покинул это имение. Просто знал, вы с чулками передумаете. – Он позволяет ей развернуться. Перехватывает ладони, будто в танце. – Хочу влезть в твои мысли едва ли не больше, чем в тебя. – Склонившись, ей выдыхают шёпотом. – Мне нужна моя «вещь», но сегодня я пришёл к тебе.       – Раз я «выслужилась», отделайся от меня медалькой. – От мужской самоуверенности блондинке становится гадко: хотеть с ним взаимодействовать, уж и неважно как, сродни самоличному предательству. А Ребекке всегда верилось: себя она предаст в последнюю очередь.       – Дай угадаю, - его губы почти касаются уха. Да и голос веет жаром, пожаром – жертвоприношением языческих культов. – Увидела, как кто-то ведёт себя, как мужик, ходит, как мужик, и действует, как мужик, и расстроилась, что ты такая не одна из числа чинушья? Думать обо мне, как о дьяволе, который кинет тебя гриффонам на съедение, было куда безопаснее.       – Определённо. – Женщина спародировала его тон.       – Ах, бедная-несчастная, маленькая Бекка Уокер, у которой к себе столько требований, что она не может дать слабины и не имеет права на простые радости. – Теперь они и правда танцуют. Он прекрасно двигается, она – топчется вокруг, ведомая мужскими руками. – Будешь столько мнить, загонишь себя, как ломовую лошадь, и уже ничего не совершишь.       – Не хочу! – Голос у неё дрогнул. Забавно, обычно такое думают про экзальтированных, готовых свалиться в обморок от чего угодно дамочек. Но сухое дребезжание этой бабёнки – чистая ярость. В ней столько злобы, что он устал придумывать причины, почему это может не впечатлять. – Не хочу, - повторяет Уокер, - быть окрылённой чужой протекцией, не хочу рассчитывать не на себя, не хочу думать, что мне есть, откуда ждать помощи.       – Не хочу, не хочу, не хочу, - передразнил Сатана, чуть склоняя назад в вальсирующем движении. – Влюбляться ты, помнится, тоже не собиралась, но на балкон посмотреть на меня пошла.       – Я не влюблена.       – Я тоже. – В ответ молчат. Не мигая, смотрят сверху вниз стеклянными радужками. – Славно, что мы не влюблены во все эти обстоятельства и совершенно свободны.       – Зачем ты пришёл? Если откинуть сопливую чушь момента.       – Если откинуть сопливую чушь момента, я хочу тебя, а ты хочешь меня. Обычно это всегда чем-то заканчивается.       – И не лень тебе? – Она вкладывает в вопрос всю имеющуюся в арсенале иронию.       – Когда я чего-то или кого-то хочу, я это получаю. Надо прийти – приду. Прилететь – прилечу. А не будет ни ног, ни крыльев – приползу. – Он позволил ей сделать шаг назад, повернул вокруг оси в невидимом танце, стал без пяти минут галантным кавалером с этой своей покойницкой улыбочкой. – Ровно поэтому твой адмирон – редкостный дуралей. – Ладно, Ребекка поторопилась с галантностью – всё оно насквозь деланное, острое и впивается ногтями в кожу. – Винчесто – глупец, потому что предпочитал любить тебя на расстоянии, трахать на случайных свиданиях и верить, у вас двоих в запасе целая вечность.       – Он прекрасно знал, что вместе нам не быть. Ни его образ жизни, ни мои амбиции не созданы для симпатичного брачного союза с нежностями на завтрак. Мы бы не протянули и десятка лет.       – Но это был бы ваш с ним десяток, девочка-горемыка.       – То есть так ты утешаешь себя по части неудач с женой, адский божок?       – Возможно, серафим, зато мне не приходится жалеть и думать, а всё ли я сделал. Я сделал всё. Существенный толчок в грудь: от себя, подальше. На автомате Бекка принимает защитную стойку, удерживает ладони на изготове.       – Какая простая схема: прийти в наглаженной рубашке, провокационно вспомнить бывшего, похвалить, укусить, закружить в танце. Как аперитив к дорогому ужину, откуда не возвращаются не насытившись. – Говоря это, серафим не спускает глаз с фигуры напротив: Сатана прислонился к перилам и не уступал ей в гляделки с весёлой, чуть задорной физиономией. – Но кто на самом деле голоден, так это твоё любопытство. Неспособное утолить это чувство, оно кормится тобой. А ты – стои́шь тут. В своих чертогах не зáмка, но разума ты давно свыкся с мыслью, что тебе известно абсолютно всё. Как минимум, очень многое. А тут – нечто привычное, зато с неизвестной начинкой, которую хрен разжуёшь, да? И тебе невыносимо интересно, что меня связывает с Кроули, а того – с Эрагоном, раз появление директора волшебным образом решило вопросы. Потому что в своей голове ты уже перебрал любые варианты, вспомнил всё, что мог знать, и с ужасом сообразил, что тебя – такого великого тебя! – взяли и не поставили в известность. Не пригласили, не позвали за компанию куда-то, где зарождались истоки этого трио: я – старик – Верховный Советник. – Улыбка уходит и теперь его застывшее выражение лица при желании можно окрестить спокойным. – Ты настолько привык, что всё плюс-минус попадает под определение «Знаем – плавали», что любая, отклонившаяся от миллиона знакомых тебе клише мелочь начинает нравится. Будь то земные тряпки в противовес личной неприязни или женщины, с которыми требуется играть в кошки-мышки, перед тем как уложить на лопатки. И кинься я к тебе на шею голой, в масле, без хлеба, ты откажешься от подобной «трапезы» – без прелюдии на клинках тебе не досолено. Ты живёшь слишком долго, знаешь слишком много и ликуешь каждый раз, когда твоё любопытство снова в строю. Уверена, именно оно однажды сожрёт тебя заживо! – Не опуская рук, Ребекка чеканит слово за словом. Но гнева нет, есть диагноз, который её пригласили сообщить прихотливому пациенту. И теперь её задача выдать как можно больше информации, чтобы смертельно больной знал, с чем имеет дело. – А когда не происходит ничего любопытного, ты сам себя веселишь. Твой двор полон Бессмертных, которых пару тысяч лет назад вряд ли пустили бы в любой приличный дом вашего Средневековья. Вечерá и балы кипят эпатажем. И все побасенки о тебе, как о монархе из народа, который не гнушается ходить в пивнухи, таскать мануфактурщиков в бордели, и которого на улице знает каждый бес. Ты – тот сумасшедший правитель, что коллекционирует грехи со скуки и собирает цирк особенно изощрённых уродцев, потому что обычное давно растеряло вкус. И на своём троне, ножки которого покоятся в очередном кабаке, а верхушка – упирается в небо, ты так же далёк от реального положения вещей, как и Эрагон! – Последнее предложение женщина буквально выплюнула. Проходит несколько томительных секунд, прежде чем ответ прорезает ночной воздух.       – И сегодня ты – главная прима моего цирка.       – Это всё? Он посылает серафиму очаровательную улыбку:       – А что мне тебе сказать? Во многом я с тобой согласен.       – Эм. – Ребекка стушевалась. Не то чтобы полагала, что откроет ему галактику, но ждала какой-то иной реакции. – Хорошо.       – Чем займёмся, свет очей моих? – Насмешливо и дружелюбно. – Не я один стою́ на этой мансарде, хотя ты планировала спать. Её намёки в лоб, какой он – скучающий повеса, очаровательны. Да только не Сатана продолжает вести сей терапевтический диалог. Уокер самóй это нужно, сама не желает прощаться, сама получает дрянное удовольствие: «Ну вот тебе белый флаг в счёт твоих умений, произнеси своими губами, чего ты желаешь».       – А ты, помнится, должен был уйти.       – Такие мы, конечно, обманщики. – Косоротая ухмылка. В прошлую встречу она уже решила, эта сторона лица – для потех и удовольствий, другая – неподвижная – для дел.       – Так, ладно. – Серьёзная. В сáмой несущественно-шёлковой «броне». – Вечер должен продолжаться. Чего ты хочешь?       – Хочу спустить с тебя шкуру, узнать про Кроули и устроить грязь. А ты?       – Раз ты прочитал мои документы, Сатана… - от холода она поёжилась и пошла внутрь, изобразив приглашающий жест рукой, - я хочу, чтобы ты кое-чему меня научил.

***