белый рассвет

Серёже казалось, что вокруг толпа: как приехали они в театр — лица, смех, звон бокалов, все блестит и сверкает, золото, бирюза, хотя куда уже больше? И вот он как будто любит оперу, и даже декорации все, и актеров, а еще больше — просто людей этих вокруг, веселых. Как вывалились из театра толпой, махнули на квартиру Александра, Сашеньки Бестужева, находившуюся там же, за площадью Каменного театра, пили шампанское, резались в карты, читали на память «Разбойников» Шиллера, а закочилось все, разумеется, тем, что Кондратий стал говорить, что перевод французский неточный, слабый, требовал немецкого издания немедленно, но ему налили еще (и еще) — и спор сам собою утих. Серёже казалось, что и вышли они из квартиры толпой, но вдруг на секунду он широко распахнул глаза и со всей ясностью понял, что по правую руку от него молчаливая теперь уже громада театра, а по левую руку один только Мишель, счастлив и пьян, потому что каким же еще можно быть в Петербурге в последнюю весеннюю ночь раннего, теплого мая. - Как на глаза роте своей покажешься в таком виде, Михаил Павлович? - спросил Серёжа, улыбаясь. - Да кто же на меня смотреть будет в такое время, - по-французски ответил Мишель и, тряхнув головой, с молодецкой удалью приложился к бутылке шампанского. - Рота спит давно, а кто не спит, тот сам гуляет втихую, да и я всего только подпоручик пока. Разве что капитан полка какой-нибудь заметит и заругает... - он бросил лукавый взгляд на Серёжу. - Если и сам не будет пьян. Серёжа думал: Мишель ребенок ещё. Девятнадцать лет ему минуло неделю как, а все ж ребенок. Ночи к лету в Петербурге короткие, светлые, а в середине июня почти совсем небо в чернильную зимнюю синь уходить не будет. Почти. - Видишь ли ты, Серёжа, по какой мы улице идем? - продолжил Мишель, передавая бутылку Серёже. - Офицерская, не какая-нибудь. На этой улице нам всё можно! - А на других нельзя? - И на других можно, но с осторожностью. А это же наша! Для нас сделана. - Ты пьян, Мишель, - Серёжа покачал головой и отхлебнул шампанского. - Что с того, что она Офицерская? Над офицерами еще штаб-офицеры и генералитет, прикажешь на этих улицах руку ото лба не отнимать, честь отдавая? - Да не занудствуй ты! - воскликнул Мишель упрямо. - Всё как будто шутишь со мной, а серьёзно говорить не желаешь. - Упаси Господь, Мишель, - усмехнулся Серёжа. - Я предельно серьёзен, но тема, поднятая тобой, требует деликатного подхода. Сам подумай: название ли определяет нас или же по нам название определяется? - Ах, Серёжа, что ж ты все философствуешь! Посмотри, ночь какая! Так и хочется рвануть мундир и вскачь куда-нибудь... - он схватил Серёжу за руку, как будто и впрямь собирался если на вскачь, то хоть просто рвануть. - Так за чем дело стало? Свернем на Вознесенскую и наперегонки до Невы? Глаза Мишеля вспыхнули, он кивнул и сорвался с места. Серёжа одним махом допил шампанское, но пустую бутылку не бросил, не зная как следует, что с ней делать теперь, сорвался следом, чувствуя, как закипает в крови что-то радостное, звенящее, как в детстве: вот ему десять, а Матюше четырнадцать исполнилось, последний экзамен выдержан, и его переводят — переводят на курс к брату! — и они бегут по набережной Сены, хотя нельзя так дурачиться, а у Матвея больные ноги, и мама запрещает ему бегать, тем более по неровной, бугристой мостовой. Добежав до Сенатской площади, они остановились, тяжело дыша и улыбаясь. Сережа чувствовал, что этот последний глоток третьей бутылки шампанского дал ему в голову вместе с бегом, и не понимал уже, то ли в самом деле они сейчас на пустынной площади, с северо-востока начинает разгораться горизонт, тает синева над их головами — и звезды гаснут, а значит, самый темный час перед рассветом они уже прожили когда-то давно совсем в другом месте, в другом мире даже. - Серёж, а может к черту все, пойдем у реки посидим до утра? - Подожди, дай кое-что... - небрежно оглядевшись, Серёжа нетвердой и быстрой походкой приблизился к памятнику, поклонился слегка и вдруг грохнул пустую бутылку у вздыбленных копыт Медного всадника. Мишель заливисто расхохотался. - Вот истинный протест, - по-французски сказал он. - Сергей Иванович, уж не думаете ли вы, что так революции начинаются? - Каждая по-своему, Мишель. Главное ведь начать. Осколки бутылочные — мелочь, но у Серёжи перед глазами как будто другие осколки встали, совсем не такие крошечные: огонь, и штыки вокруг, не люди, дым, а не воздух, кони хрипят, бьют хвостами. Но главное ведь начать — все равно. Он провел рукой по глазам, отгоняя воспоминания, и добавил: - Комары заедят, будет тебе утро у реки. Завтра опухнешь таким красавцем, что матушка не признает. - Завтра уже наступило, Серёжа, - Мишель улыбнулся, отбрасывая волосы со лба, и Серёжа вздохнул: не ребенок ли? А сам то он лучше разве? Не споря дальше, он взял за руку Мишеля, сплел их пальцы, машинально, как будто это была самая естественная в мире вещь — и так ведь и было, видно, оба они были пьяны и счастливы, и весь мир лежал перед ними как лежала — пусть позади — молчаливая и пустынная Сенатская площадь. Где-то глухо простучали копыта запоздавшего всадника, но Серёжа не обратил внимания, занятый разговором с Мишелем: они точно играли в игру и главное правило было — не забыть предыдущую фразу, но с каждым шагом это давалось все сложнее и сложнее, и вдруг Серёжа понял, что они уже не идут, а сидят на дощатом настиле у самой Невы, точнее сидит только он, а Мишель растянулся во весь рост, положив кудрявую голову ему на колени, и спит. Серёжа вдохнул полной грудью, чувствуя как прошибает крепкий запах соли и водорослей, и мысли его, казалось, стали яснее, но потекли почему-то в направлении непривычном: как будто все вокруг только декорации Петербурга — и красноватые блики на темной воде, и розовеющие верхушки деревьев на том берегу, и вспыхнувший золотом шпиль Петропавловской крепости. Серёжа понял, что прошло сколько-то времени, но сколько... должно быть, им пора вставать и отправляться по квартирам, чтобы не пришлось после такой ночи сразу идти в казармы. Краем уха он слышал, как начал просыпаться город, толком не спавший: по реке пошли утлые лодки рыбаков, зацокали копыта лошадей под сонную ругань извозчиков. А вот Мишель спал и напоминал сейчас одного из рафаэлевских ангелов: волосы растрепались, длинные светлые ресницы подрагивают, россыпь мелких веснушек — капли темного золота — от кончика носа, когда-то разбитого в драке, до скул. Как говорила матушка? Прекрасная принцесса спит, разбудить ее может только прекрасный принц, поцелуем. Принц ли я, подумал Серёжа с сомнением. Неужели все это не сказка? Нет, сказка, конечно, но настоящая, он был в этом убежден. Сам себя не помня, он наклонился, едва касаясь щеки Мишеля кончиками похолодевших пальцев, и поцеловал его. Тот не проснулся. - Мишенька, - тихо позвал Серёжа. - Просыпайся. Утро. Он хотел поднять голову, чтобы проверить: правда ли утро? Правда ли первый июньский день 1820 года неудержимо подступает как выходит из берегов вода? Но не мог. Серёжа ждал: Мишель сонно улыбнулся и открыл глаза.