Апельсиновый сок в наших стаканах

Накахара просыпается поздно, в районе двух часов дня. В обычное время Чую бы разбудил не солнечный свет, слепящий глаза, громкая мелодия звонка, приняв который рыжий услышит шутку Дазая про то, что мальчик в спячку впал, и пора ему, вообще-то, выбираться из своей норы. Но сегодня этого никто не сделает. Рыжий обожал любые шутки Осаму, даже самые глупые и несмешные. Самое время отвыкать от такого шикарного начала дня. Рыжик ходит по квартире и осознаёт, что каждый ее уголок как-то связан с Осаму: рабочий стол и компьютер напоминают летние деньки с их бесконечными разговорами в Дискорде, на кухне шатен и рыжий часто пили чай с печеньем после школы, в ванной Дазай помогал мальчику клеить пластыри на жгучие ранки, после падения с дерева прямо на колени. Каждое, чертово, место — сплошное воспоминание. «Я думаю о тебе так много, что мне даже странно, откуда берётся время на всё остальное. Это потому, что всё остальное — это тоже каким-то образом ты». Родители все еще спали, поэтому рыжий тихонько проходит на кухню, доставая из навесного шкафчика полиэтиленовый пакет в котором лежало много упаковок растворимого «Нескафе». Чуя любил кофе. Нет, не тот дорогой, что можно купить в хорошей кофейне, и не тот, что варят в турке, не душистые зерна, купленные в специализированном магазине. Дешёвый, из пакетиков, который подросток разбавлял большим количеством молока. Такой напиток не особо бодрил, но зато на языке не чувствовалась горечь, присутствовал, в каком-то роде, приятный вкус. Химозный, но приятный. Будем надеяться на то, что гастрит Чуи Накахары разделит с ним любовь к этому напитку. Спустя две чашки некого латте, как Чуя называл это подобие кофе, парень, совершенно опустошенный, садится за фортепиано. Как не быть опустошенным, когда твой возлюбленный, родители, да и все окружающие — так поступают? Мерзкие, мерзкие люди. Хоть бери пистолет и безжалостно стреляй в голову каждого, напоследок целясь в самое сердце. На крышке лежат линейка, карандаш, стопка нот и блокнот с пометками преподавателя, что стоит учесть рыжему при разучивании программы. Замечаний было не так много, но Чуя все равно все записывал. Накахаре совсем не играется: то по нотам не попадает, то аппликатура неправильная, то ещё что-то. Будто вернулся к началу своего обучения, когда был в состоянии играть лишь гаммы, и то с запинками. На плохую игру сзывается мать и вплотную подходит к мальчику, смотря на руки того. — Что с тобой? Раньше ты играл намного лучше, — мать скрещивает руки на груди и всем видом показывает своё недовольство, — Если что-то непонятно, то открывай блокнот и читай! — Мне всё понятно, — рыжик безразлично игнорирует реплику родственницы и продолжает играть с теми же ошибками. — И где тогда до блеска заученный материал, который ты играл более, чем сногсшибательно? — В пизде! — мальчик огрызается на женщину и перестаёт играть. Взгляд понурен в пол, пока мать не берет линейку с инструмента и не ударяет ей по рукам мальчика. Тот тихо ойкает и быстро складывает ладони себе на колени, с гневом косясь на родительницу. Глядя на покрасневшие костяшки, можно было бы, наверное, подумать, что Чуя хулиган или местный авторитет, который за словом в карман не полезет и сдачу дать может. Не человек, а мечта девочек подросткового возраста с юношеским максимализмом! — Мне без разницы как, но ты обязан сдать экзамены на отлично! Иначе вылетишь из этого дома к чертям собачьим! — мать, активно жестикулируя, в конце предложения показывает пальцем в сторону входной двери. — С радостью. Накахара отодвигает банкетку и встает из-за фортепиано. Достаточно пререканий на сегодня. Мальчик возвращается в свою комнату, где садится за стол и начинает выполнять домашнее задание на понедельник. Парадоксален факт того, что сначала мать унижает собственного сына, а потом дивится тому, что он не может, видите ли, нормально отыграть программу! А рыжему сейчас совсем не до инструмента, совсем. Разобраться бы с этим хламом в собственной голове и заодно прикупить новую упаковку пластырей. В это время парень слышит, как родственница обзванивает отчима и всех своих подружек, чтобы сказать им о резких высказываниях Чуи. Лишь бы пожаловаться на то, какой у неё ужасный сын, а она молодец, вкладывается в его развитие всеми силами.

***

На выходных Чуя много думает, начинает засыпать раньше и думает вечерами, принимая одно важное решение. Больше уделять время учебе и инструменту, позаботиться о выборе института, куда тот будет поступать. Может быть, так и времени страдать не останется? В любом случае, Чуя понимал, что поступать в консерваторию или музыкальное училище после школы — не вариант. Кем он станет в итоге? Учителем музыки в общеобразовательной школе? Работником детского сада в роли музыкального сопровождения на утренниках? Как бы сильно Накахара не любил свой инструмент, идти на специальность, связанную с музыкой было глупо. Также глупо, как идти учиться на юриста без связей и денег. Надо быть реалистом и мыслить адекватно. Учится мальчик хорошо, в аттестате все будет просто прекрасно, экзамены он сдаст со стопроцентной вероятностью успешно, следовательно можно смело подавать документы в любой университет, который только в голову взбредёт. Больше всего рыжего тянуло на языки, успеваемость по английскому у него была лучшей среди параллели. Возможно, ему суждено стать лингвистом, а не пианистом. Как говорится, гляжу на будущность с боязнью, гляжу на прошлое с тоской. Уже в школе рыжик полностью следует своему плану: уходит в учебу с головой, не ходит в столовую, на переменах лишь перемещается из класса в другой, повторяет зазубренный до мозга костей материал, постоянно отвечает на уроках, а на занятия по фортепиано приходит с идеальной готовностью. Учительница, даже, хочет отправить Накахару на международный конкурс пианистов, но тот отнекивается, говоря что-то об учебе и плотном графике. Все время и мысли заняты учебой, учебой и только учебой. Это, даже, помогает не думать о плохом. «Вот закончу школу, поступлю в университет и заживу, как нормальный человек! Без лишних упрёков, побоев и прочего!» — думает мальчик про себя, когда решённая работа по алгебре проверяется учителем. Снова отлично. Преподаватели дивятся, насколько Накахара превзошёл себя, по сравнению с прошлыми месяцами. Раньше в журнале под именем и фамилией «Чуя Накахара» присутствовали не только максимальные баллы, но и на один, максимум два меньше. Сейчас же все колонки обставлены лишь отличными оценками. Но школьнику плевать. Ему сейчас вообще на все плевать, лишь бы поскорее закончить обучение в этом «притоне», как школу звал мальчик, и уйти в свободное плавание. Как-то раз, Чуя идёт по коридору в сторону библиотеки, чтобы взять некоторые ноты. Домашний стеллаж итак заполонен различными сборниками, но рыжий решает пополнить свою коллекцию произведениями Гаврилина. Сейчас это для него неизведанное поле, в котором хочется заблудиться на ближайшие несколько месяцев. Юноша видит впереди себя его излюбленную компанию: Такеши, Тадаши и Криста, которая, почему-то, держит Дазая за руку. И Накахара ревнует. Сильно ревнует. Он не то, что бы был собственником, но считал Осаму своим человеком. Даже если их уже ничего не связывает. Мой и всё. Как ребёнок с игрушкой, ей богу. Несмотря на все противоречия в голове, день был более, чем сносным для рыжика, что не могло не радовать. Точнее, был, пока к мальчику вплотную не подошла четвёрка, а блондинка стояла ближе всех. Очередная порция дерьма, кажись, ждет Накахару. Если не прямые оскорбления, то комплименты с подтекстом о том, насколько он ужасен. Знаете, это как сказать девушке, которая необычно оделась: «Вау, ты такая смелая!». — Чуя-кун, как жизнь? — девушка все ещё держит шатена за руку и мило улыбается. Как человеку удаётся быть настолько любезным, когда его истинное намерение — насолить другому? — Эм, нормально, — Накахара мнётся на месте, пытаясь не паниковать от одного присутствия Осаму рядом. — Правда? Здорово! — ученица очаровательно смеётся. Это был, наверное, самый мерзкий смех из всех, что рыжий слышал, — Ты уже в курсе, что мы с Дазаем начали встречаться? И тут Накахара остолбенел и его кожа покрылась мурашками. Несмотря на это, ни один мускул на его лице не дрогнул, будто он был высечен из камня. Встречаются? Так вот почему они держались за руки… Так же делают все влюблённые, верно? Хотя, сложно было назвать эту парочку влюблёнными, Осаму всегда крайне нелестно отзывался о Кристе. Может, он решил таким образом отомстить бывшему другу. — Рад за вас, — рыжик нервно отводит взгляд в пол, стараясь не смотреть на авторитетов, и тем более, на Дазая. — Что у тебя с миной? А где счастье, радость, фанфары? — А мне что, победный марш на фортепиано исполнить в честь того, что шлюха, выглядящая на сорок лет и бабник без мозгов, сошлись? Чуя в этот раз перегнул палку. Настолько сильно мальчик приревновал Дазая Осаму, что начал сквернословить. Это было ошибкой, думает Накахара, когда лежит на полу безлюдного коридора и его со всей силы бьют ногами. Подросток бесчувственно смотрит в потолок, иногда вскрикивая от боли и поглядывая на Осаму. У него взгляд, будто, не грустный и виноватый, как в прошлый раз, а злобный и обиженный. Задели, все-таки, слова? Какой же сентиментальный Дазай Осаму у нас! А ведь Чуя не говорил неправду, он никогда не врет близким людям. Рыжий покорно принимает удары и ждёт, когда это все уже закончится. Переодически школьник кидает восхищённый взгляд на шатена, как не смотрит ни одна героиня мелодрамы на своего любовника. Дазай замечает это и сразу же наступает мальчику на грудь. Ему и вправду противно, наверное. Когда компания оставляет мальчишку в покое, тот встает с пола и отряхивает собственную одежду, напоследок кидая печальный взгляд в сторону четверки. На его красивом лице муки за судьбы всего человечества смешались с прямо-таки вселенской грустью. Накахару больше трогает не факт того, что его в очередной раз избили, а то, что Осаму потерял прежнее лицо. Оно больше не выражает сочувствие, или, как минимум, безразличие. Оно выражает гнев и злобу. Чуя не считал себя виноватым во всем этом, поэтому не понимал парня. «Сначала ты сам бросил меня, облив при этом грязью, а потом обижаешься на слово бабник?» — в мыслях проговаривает Чуя, когда сидит на математике во время объяснения нового материала. Осаму было сложно понять, но в то же время не хотелось от слова совсем.

***

Школьные дни длятся мучительно долго. Накахара уже свыкается с чуть ли не каждодневным избиениям, продолжая смотреть влюблённым взглядом на шатена. Он знал, что это бесило юношу, но продолжал в открытую пялиться на того, вызывая новую волну гнева от компании. Ко всему привыкаешь. К чаю без сахара, к рациону без сладкого, так и рыжий привык к синякам и походам в травмпункт. Да, и до больницы доходило дело. Ему неоднократно ломали руки и ноги, на что мать тяжело вздыхала, в очередной раз ведя мальчика в здание с белыми стенами, что чуть ли не вызывали рвотный рефлекс у рыжика. Также Накахара продолжал вести свой дневник. Каждый день записывал туда происходящее и свои мысли. Большинство страниц были мокрыми, а чернила плыли из-за слез Чуи. Как бы он не старался заслонить свои переживания учебой, было больно. Безумно больно. Не физически, морально. Парень не знал, что происходит в голове Осаму, но зато знал, что его ждёт после язвительного комментария в сторону четверки. Можно сказать, что он сам нарывался. Непонятно, правда, для чего и зачем. Наверное, чтобы получить хоть какое-то внимание со стороны шатена. Даже в таком ключе. Со временем, тотальный ужас начинает происходить не только в школе, но и дома. Отчима Накахары уволили с работы, жить остается лишь на зарплату матери. Рыжий хотел бы предложить родителям помощь с деньгами, например, пойдя на подработку, но быстро выбросил эту идею из головы, вспоминая об учебе и о том, как к нему относятся в этой семье. Каждую ночь юноша слышал ссоры родителей с обилием трехэтажного мата и оскорблений в сторону женщины. Хотелось бы ему иметь беруши, но рыжик все время забывал их купить и отмахивался тем, что скоро глава семьи найдет себе новую работу и все прекратится. Но пьяные выходки отца не прекращались. В порыве гнева тот мог намеренно что-то сломать, разбить, а потом, как правило, шел с кулаками на пасынка. Тело мальчишки все больше и больше покрывалось гематомами, а в скором времени он сам стал похож на огромный синяк. Словно мальчик болен акантокератодермией. Чтобы в раздевалке у одноклассников не возникало вопросов по этому поводу, рыжик стал прогуливать уроки физкультуры. Уж очень не хотелось выносить семейные конфликты на публику. Личное — не публичное, как говорится. О прогулах узнавал отец через классного руководителя. Женщина в возрасте сжалилась над подростком и сразу сказала родственнику, что оценки у ребенка идеальные и нынешние прогулы не испортят ему четвертные результаты. Волновало ли это мужчину? Нет, нет и еще раз нет. Надо же было на ком-то срывать собственный гнев и неполноценность! Посредством этого, тело мальчишки каждый день страдало, иногда, даже, не один и не два раза. Кожу украшали, в плохом смысле этого слова, новые сине-фиолетовые пятна, и это был очередной повод не идти на физкультуры. Вот такой вот замкнутый круг страданий ни в чем неповинного человека. Переодически Чуя прибегал к так называемому селфхарму, в попытках заменить моральную боль физической. Это, скорее, было баловством, чем серьезным решением уйти в мир иной. Когда лезвие ножа-бабочки или канцелярского кромсало бледную кожу, давая забыть о повседневных проблемах, отвлекаясь на текущую кровь и сильно саднящие царапины вдоль руки. Порезы были неглубокими, рыжий задевал лишь кожу. Юноша прятал кровавые линии под многочисленными пластырями или длинными рукавами. Уже было довольно холодно, поэтому возможность носить такую одежду еще как была. Отчима Чуи можно было бы смело назвать психически нездоровым, когда тот, увидев свежие шрамы на руках родственника и пребывая в крайне нетрезвом состоянии, взял излюбленный школьником нож и сделал несколько глубоких порезов на руке мальчика, что вместе образовывали знак свастики. Он не извинится за это утром, как раньше делал, зато оставит шрам на всю оставшуюся жизнь и напоминание о детских мучениях. Накахара долго плакал на своей кровати, большим пальцем оглаживая недавно вырезанный символ. Он не понимал, за что ему это. Не понимал, что он сделал этому гребаному миру, что теперь тот на нем так отыгрывается. Но парень точно знал, что так больше продолжаться не могло.

***

— Может, если я уйду, то всем станет лучше? Бежевые стены. Пол, обложенный плиткой. Белоснежная ванная, наполненная водой. Вытяжка включена, свет приглушённый. Лезвие в руке мальчика глубоко рассекает бледную кожу запястья, задевая отчетливо видные вены, пока тот наполовину сидит в воде. Чуя окончательно погружается в пресную жидкость, позволяя ей принять рыжего в свои объятия. Успокоить и убаюкать, как это делала в детстве мама. Чтобы маленький мальчик уснул навсегда, чтобы этот мальчик больше никогда не чувствовал боли.