Наставница

— Наставница… — выдыхает Орубе, коротко, на грани стона. Шею щекочет мех, шершавые губы ласкают позвонки. С плеч сползает белая форма рыцарки цитадели. Орубе путается в ней. Люба цепляет рукав, ведет пальцами по лазурномому узору. Такие же руны на стенах ее тесной кельи — вьются к высокому потолку. Мертвый язык, известный только мудрецам совета. Таким как Люба. Каждый здесь — лишенный эмоций и чувств, зачастую лишенный собственного тела, всего лишь копия мертвеца из одного из многих миров Завесы. Бессмертная душа, призванная служить Цитадели — как принято говорить в Кондракаре. Любу ни за что не отличишь от живой. Она теплая, почти горячая. Кажется, опрокинь ее в святой источник, из того пойдет пар. Орубе хихикает, когда думает об этом. И сразу же осекается. Рыцарке цитадели не пристало смеяться. — Наставница, позволите? И Люба мягко кивает. Она никогда не против. Орубе цепляется за длинный халат, медленно расшнуровывает пояс. Одежда совета в руках почти невесома — тонкая белая ткань, легче шелка и теплее шерсти, одежда другого мира. Когда-нибудь Орубе посетит их все: Землю, полную технологий и почти лишенную магии, Метамур — странный и загадочный, Базилиад, родной Базилиад… Люба спускает с плеч халат, и Орубе замирает, касаясь спиной холодной стены кельи. Люба слишком красива. Люба похожа на их женщин, прекрасных женщин со старых гравюр сюнга, в которых не текло ни единой капли человеческой крови. Ее мех светлый, истончающийся до едва заметного пуха на лице и ладонях, отливает серебром под тусклым светом облаков. Зрачки сужены в две тонких полоски. Длинные уши чуть возбуждено подрагивают. Люба не пытается прикрыться — она слишком стара для приличий, слишком красива и, можно только понадеяться, слишком хочет ее, Орубе. Орубе неловко — за загорелую гладкую кожу, маленькие едва заострившиеся уши, мягкие людские губы. В ней слишком много от человека. Но Люба прижимает ее к стене кельи и сплетает пальцы со своими. Орубе знает — под мягкими подушечками скрываются когти. Орубе знает — именно Люба научит ее убивать неугодных Цитадели. Люба трогает пальцами ее шею. Орубе знает — надави на дюйм левее и она умрет. Но Люба только коротко целует ее плечо. Язык у нее шершавый, похожий на жесткую ткань ученической одежды из садов двух солнц. Садов, из которых Люба забрала ее в Цитадель. Люба ловит губами ее грудь. Орубе смеется, это слишком похоже на то, как пили молоко дети жриц садов. Но по телу разливается странная нега, скатывающаяся тяжелыми каплями дрожи к низу живота. И Орубе гладит тяжелые седые пряди, путается пальцами и дышит-дышит-дышит — тяжело и глубоко. И от этого холодные плиты пола почти уходят из-под босых ног. Орубе рыцарка цитадели, ее учили держаться прямо. Правда, совсем не тогда, когда чужой мех щекочет живот. А мягкие, влажные пальцы ласкают и трогают, проникают в нее и, кажется, цепляют что-то внутри, горячее и томное, заставляющее бедра дрожать, а пальцы — безвредные человеческие пальцы — царапать чужие плечи. — Наставница… Люба вылизывает ее — совсем бесстыдно, влажно и шершаво, будто смакует остатки осируко. Орубе выгибает, горячей сладкой волной. Мелкой дрожью, лучше, чем при проходе через портал, ярче, около золотого блеска. И Люба ласково укладывает ее на свой расстеленный халат. На нем холод плит почти не чувствуется. Орубе тянется за поцелуем. На вкус Люба оказывается похожа на соленые водоросли из садов.