Не смотри в темноту

За окном была полная и абсолютная темнота. Но я все равно смотрел. Единственный огонек, что вспыхивал и гас в черноте, был отражением моей сигареты. Свет я не выключил, шторы раздвинул, чтоб не поджечь. Постукивал иногда по пепельнице на подоконнике, отхлебывал остывший чай, такой же непроглядно черный, как тьма за окном. Не надо мне рассказывать про контраст света и тьмы, про видимость и иллюзии. Я и сам знаю, что если погасить свет, станут видны слабо освещенные улицы, редкие прохожие, проносящиеся по трассе автомобили. Просто это так прикольно — воображать, что там ничего нет. И никого нет. Вот это самое главное — чтобы никого. Он только что ушел. Тот, кто считает меня своим зверем. Ушел и унес кучу снимков моих будущих шедевров, обещание добить «У реки» и еще один кусочек, отщипнутый от моей души. Я вытряхнул в мусорку пепельницу, налил третий бокал чаю, хотя собирался сварить кофе. А и черт с ним, включу и кофемашину заодно. Мне нужно больше кофеина после его визитов. Сердце заколотилось сильнее после пары глотков. Вот блядство! Забыл, что мы закинулись какой-то дрянью перед тем, как объелозить все поверхности. Он восхищается и завидует способностям моего организма выводить токсины. Но и преувеличивает их, а я, дурак, поддерживаю его заблуждения. Приходится прикидываться трезвее, чем есть, бодриться. Когда получается, когда нет. Кто из предков был устойчив к ядам, я понятия не имею. В детском доме все равны в своем незнании. Но, помнится, дристал как все с просроченных продуктов. А вот от ботулизма не помер, в отличие от трех своих товарищей. Только рисовать потом стал как ненормальный. Задыхался, но калякал всем, что подвернется под руку. В больничке подвернулись фломастеры и цветные карандаши. И мелки такие странные. Я не знал, как они называются, но мне понравилось сжимать их в пальцах. Они были какие-то маслянистые, все норовили выскользнуть, прям как те видения, что я зарисовывал. Лучше всего штрихи от них ложились на белую штукатурку, которая начиналась значительно выше моего роста. Подтащил стул, залез, дальше не помню. Внизу, по грязно-синей краске, дополнял уже фломастерами. Это помню. Все хотел ноги тем зверям вытянуть, чтоб стало похоже на то, КАК я их видел. За испорченную стенку в туалете мне сначала влетело. Потом взрослые долго совещались, пытали меня на предмет — откуда я взял такой некрасивый сюжет. Я честно пытался ответить, но увы. С речью и слухом с рождения была засада. А тут мне окончательно припечатали диагноз глухонемого. Мне было тогда лет десять, но я уже знал, что со старшими лучше не спорить. Редкостная птица в нашей провинции — детский психолог — с энтузиазмом взялась за мой случай: расспрашивала, корчила рожи, писала вопросы на бумажке. Я тоже писал в ответ, так оказалось легче. Но чаще рисовал. Все тех же зверей с длинными ногами, соседа по комнате Рустама, который умер, но кричал и рычал вместе со всеми уродами из глубины колодца. Их-то я слышал прекрасно, в отличие от живых. Их голоса всегда были со мной, а не прорывались изредка по воле случая. Библиотека в нашем детдоме была скудной, про интернет в этих ебенях никто тогда не думал. Поэтому значения выражений «Наш маленький Дали», «самородок» или «гений-самоучка» я узнал гораздо позже. А пока калякал и калякал, даже по заданию умудрялся. И участвовал, как оказалось, в множестве конкурсов детского рисунка. Прославился, сам того не зная. Воспитатели полюбили меня именно за это. Все равно я никому не верил и умудрился не прикипеть душой даже к Аль-На. Гораздо позже, почитав кучу умных книжек в художественном училище, я понял, что я еще и моральный урод — равнодушный ко всем. Даже к себе. Но, наверное, хитрый, раз сумел создать впечатление милого мальчика. Пусть страшненького, но такого талантливого и не от мира сего. Милота нелепого и неуклюжего щеночка сошла на нет со взрослением. Вон даже сейчас, докуривая десятую подряд сигарету, заливая их литрами жидкого кофеина, я гадко хихикаю, вспоминая ту встречу с любимой, как она думала, учительницей. Представления не имею, как она слышала обрубки слов, которые я выдавливал из глотки. Звали ее Александра Никитична, я видел в каких-то бумагах. Но про себя называл так, как слышал своими недоушами свой недоголос. Она явилась на выпуск училища, чтобы обнять меня и дать напутствие в жизнь. Ну-ну. Постоять в лучах славы, заявить себя открывательницей талантов, вот это будет вернее. Да, я стал широко известен в узких кругах. С вторжением всемирной паутины в наши степи изменилось все. Прославиться стало возможным, не выходя из дома. Аль-На выискивала кого-то — меня — на высоте метров полутора от пола. И не находила. Я подошел сам. Это было бесценно — увидеть искаженное неподдельным страхом лицо. Мало того, что ей пришлось задрать голову, так зрелище предстало то еще! Я схватил ее за руки, а то бы завалилась. Да и так чуть не отъехала. Рожу мне подрихтовали городские, мускулы я сам качал, в росте прибавил — так и жрал получше, да гены чьи-то проявились, надо думать. Короче, ну никак я не тянул на трепетную художественную натуру. Она была не первой, чей страх я пил, касаясь кожи. Просто вот так, прилюдно, прикидываясь заботливым выпускником… Ох я потом оторвался в мастерской! Подумывал догнать ее реальную, но решил, что оставлю в памяти и так. Лепил как оглашенный. Всё. Все свои фантазии. Так увлекся, что пропустил утро и приход Нурали. Старик был настоящим фанатиком своего скульптурного дела и преподом отличным. Я думал, он оценит! Показал с улыбкой идиота результат ночного бдения. Идиот и есть. Спасти удалось две фигурки. Остальное он расплющил киянкой, чуть не проломил мне башку, бегал за мной, плюясь словами. Это вроде игры было для меня. Я тогда не понял многого просто потому, что не услышал. Обрывки слов… Но то, что его возмутили и разозлили выпотрошенные фигурки, я усек. Сейчас я знаю почему. Но все равно не понимаю. Спросить не у кого — старик умер у меня на руках. Побагровел, поперхнулся своими обвинениями, грохнулся плашмя. То есть я не дал ему удариться, подхватил заботливо и долго мычал колыбельную, пока он промачивал своей слюной мне брюки на коленях. Я все пытался прочитать в его глазах страх, так любимый мной. А он мелькнул лишь на мгновение и скрылся за пеленой старческих слез. Потом у меня затекли ноги, Нурали все подергивал головой, а лицо у него стало совсем перекошенное, некрасивое. Мне это не понравилось, и я погладил его по шее, сильно, но аккуратно, чтоб не осталось синяков. Они тоже некрасивые, нарушающие гармонию. Глаза остекленели. Я уложил его на пол и пробовал обнюхать, как тех, других. Но запах мочи перебивал все. Помню ощущение досады. Было жаль испорченных фигурок и потерянного аромата. Что-то у меня сегодня случилась ночь воспоминаний. Наверное, та безымянная дрянь в розовеньких таблетках подействовала не так, как ожидал Акс. Я побродил по мастерской, перетрогал все заготовки — ни одна не отозвалась. Не хотят, значит. Одно незаконченное полотно смотрело на меня выпученным багровым глазом. Я отступил на пару шагов, подумал, прикрыл ладонью верх… Нет, не то. И вроде бы начинал закат, не глаз, то есть. Снова уставился в темноту за окном, но теперь уже выключив свет. Огонек моей сигареты так ровненько вписался в ряд фонарей, что я удивился. Сколько здесь живу, не случалось такого. Принять как знак, что ли? Смешно. Какая-то тень метнулась меж оранжевых конусов света. Я напрягся, вглядываясь. Не выдержал, приоткрыл окно, принюхался к ночному городу. Дождь, ароматный газон, скошенный вчера, два алкаша у подъезда, кошки, снова кошки, остывший металл машин, выхлопы с проспекта, шлейфы различных блюд, слишком много едален развелось вокруг. Знакомый запах окутал со спины, подкрался незаметно на мягких лапах моего отсутствующего слуха. Жилистые руки обхватили талию, сцепились на животе в замок длинные пальцы, шею обдало влажное тепло с нотами свежевыпитого пива. Я накрыл своей лапищей обе его ладони разом. Вот кому надо стоять на открытиях персональных выставок, принимая поздравления! Предлагал ему не прятаться в тени, не представляться сереньким агентом знаменитости. Надеть смокинг, бабочку, расправить плечи, расточать улыбки… А он, зараза, с полной поддержки этого еврейчика, владельца галереи, облачил меня в варварски-роскошный халат и затканный золотом войлочный колпак. Надо было видеть, как все журналюги в экстазе бились… Настоящий Тамерлан, блядь. Ты смотри, он чего может то! И даже, типа, улыбается, съезжаясь шрамами на роже. Сказать, правда, ничего не может, как зверюшка дрессированная, да в непроницаемых восточных глазах узреть можно всякое. Как глубочайшую мысль, так и ее отсутствие. Это они потом понаписали. А тогда, в первый раз, я чуял носом, что кто-то из этой братии обделался. А от запаха страха снесло башню так, что я чуть не кончил на глазах у изумленной публики. А Акса порвал, да. Не дожидаясь окончания официального мероприятия, в пафосном туалете, под заунывную восточную музыку. Музыку они совершенно зря такую завели для колорита. Есть там какие-то ноты, то ли низкие, то ли наоборот высокие, которые ввинчиваются в мозг, минуя мои почти глухие уши. И будят зверя. Зачем он вернулся? Все же получил… Я развернулся, бесцеремонно схватил его за челюсть, повертел голову туда-сюда. Она болталась безвольно, глаза Акса плыли, расфокусированные всей дрянью, что он закидывался ежедневно. В углах рта запеклось нечто, цвета терракоты. — Откуда кровь? — рыкнул я. В ответ он бессмысленно улыбался, тянулся прислониться. Уверен, что Акс ни черта не слышал из моего невнятного мычания. Пришлось осматривать самому, вертеть, как куклу, раздевать. Кровью были выпачканы рукава, но кисти рук почти чистые, только под ногтями… Спереди ветровку пятнали подозрительные ржавые потеки, как будто он просто обтер руки о себя. Мой нос сказал мне, что кровь не его. И, надеюсь, не человеческая. Акс дергался, порывался встать, бежать куда-то, а может получить еще кусочек секса. Пришлось утихомирить проверенным способом — коротким нажатием на точки у шеи. Проспится — расскажет. Вернее — напишет. Кто бы знал, что соцсетями можно пользоваться, будучи физически рядом! Оказалось, что переписываться прямо так, втиснувшись в одно кресло, глядя даже не в глаза, а в затылок, чертовски сложно. Мы врали оба. А отсрочка послания в аккаунте давала фору на осмысление. Или на более изощренную ложь. Я понял, что он искал и нашел во мне, далеко не сразу. После многомесячных обменов файлами по почте, он явился самолично в нашу жопу мира. Да. Я был уже согласен, что иметь агента необходимо. Но увидев столичного хлыща, запаниковал. Таким стать я даже мечтать боялся. Потому что бессмысленно. Но он смотрел так, как будто попал в сокровищницу Али-Бабы, жадным, ищущим взглядом. Мне показалось, что он подсчитывает возможную прибыль. Это тоже оказалось правдой. Прибыль была. Но ему нужна была только темная суть меня. Поэтому пасторальные пейзажи, рассветы в степи, вырезанные из дерева фигурки кошечек-собачек-козляток покрывались пылью в закрытых ящиках. Пока он не видел, я дополнял свою тайную коллекцию. Кое-что дарил. Я развернул стол с ноутом так, чтобы видеть мечущееся в наркотическом сне тело, и открыл файл. Подумалось, что пора наваять целую исповедь. Должен же Акс протрезветь однажды настолько, чтоб понять меня. А он точно видит то, чего нет. Он хочет думать, что я нелюдимый урод, тайно жрущий младенцев. И выплескивающий свою нечеловеческую жажду в картинах, полных закатной крови солнца, умирающей природы и мертвых людей. Самое странное, что он, мне кажется, хочет стать именно таким. Эти бесконечные препараты дают ему иллюзию необходимого. За все те годы, что мы вместе, многое поменялось. Слава моя неизбежно пошла на убыль. Акс переживал гораздо больше меня, но предложение показать публике мои работы, которые я называл «дневными», привело его в бешенство. Я испугался, сразу вспомнив старика Нурали. Перепрятал ящик с жизнерадостными скульптурками животных, подарил несколько бледных акварелей соседской девочке. Она меня очень удивила тем, что не испугалась ни внешности моей, ни квакающего голоса, выдающего только куски слов. Сам я от дури становлюсь сначала злее, а потом еще более равнодушным, чем обычно. В результате количество производимых мной «предметов искусства» уменьшается. Я начинаю и не могу закончить. Акс бесится, закидывается снова, и все повторяется по кругу. Какая бесконечная ночь… Я снова курил, смотрел в темноту, косился на затихшего Акса, раздумывая о том, что я в ответе за того, кого приручил. Или он приручил меня? Слава богу, он никогда не заводил речь о любви. Мне это понятие знакомо только теоретически. Даже эта непростая сказка, которую все цитируют бездумно, не сделала мир чувств яснее для меня. Вот тут я как раз ощущал себя тупым чукчей. Я написал кое-что еще, заглянул на страницу Акса, не узрел ничего нового. В ленте мелькали новости о пропавших. Ищем… Сварил еще кофе, сел боком к окну, поглядывал то в ночь, то в экран ноута, то на спящего человека. Может, написать ему ВК какую-нибудь легкомысленную ерунду? Не поверит. Решит, что взломали. Когда я опять расцветил огнями заоконье, увидел, что я не один такой. Что-то там мелькало. На мгновение показалось, что я в степи: детство, мы с пацанами почти законно сбежали и изображаем из себя кочевников. Костер, громкие и-го-го, тихие рассказы о всяких таинственных и страшных вещах, беготня в траве с зажженными фонариками… Но огни в темноте тревожно замигали красным и синим. А я кинулся смотреть ленту новостей. О пропавших. Зачем-то. Затем, чтобы увидеть совершенно свежую новость о нечеловечески жестоком убийстве ребенка. Когда они успели разузнать и написать, если полиция еще рыщет? Или это по другому поводу? Быстро пробежав глазами сладострастное описание убийства, я решил, что не такое оно и зверское. Во-первых, жертва не была ребенком, скорее выглядела. Во-вторых, от удара ножом тот наверняка отключился мгновенно, а погрызенная шея — скорее преувеличение, либо без башни был, либо… Я посмотрел на Акса. Он как раз задергался, как будто бежал во сне. Я же не проверил его карманы. И где он бросил машину, не знаю. В руке что-то хрупнуло. Очередной мышке конец. Неужели он дошел до такого подражания мне? Он что, совсем слетел с катушек? Я же сто раз рассказал, устно и письменно, что не убивал никогда! Мне не это нужно, только страх питает, на остальное наплевать. Разве что Нурали… В карманах было все. И окровавленный нож, и испачканный обрывок чьей-то одежды. На подошвах стыла корка бурой грязи. Проклятое пиво, забившее тяжелый запах меди! Если бы не оно! Но Акс оставил дорожку из очень крупных крошек. Я выключил верхний свет, вышел на балкон: темные тени рывками стекались к подъезду. Резко запахло оружейной смазкой. Что ж, я знаю, что нужно заканчивать здесь все дела. Быстро покурить на прощание, отхлебнуть остывшей кофейной жижи и пойти к тому, кто считает себя моим человеком. Так будет лучше для всех, прежде всего для него. Присесть рядом, погладить по колючей щеке, смахнуть с губ ржавые хлопья. Нажать за ушами раз, другой, третий, заглянуть в распахнувшиеся, пока пустые глаза. Наклониться, сжать больно волосы, рыкнуть в ухо: «Зачем? Ты! Сделал это?», он любит красивые жесты. Увидеть жизнь в заблестевшей зелени, шевельнувшиеся губы. Догадаться, что он ответил: «Как ты». Сжать это горло, ласково, нежно, настойчиво, пить дыхание, выпить до дна, отпустить. Провести языком по остывающей коже. Запах и вкус запомнить необходимо, найти будет сложно. Там, где мы встретимся, будут другие ориентиры. Но основное я знаю. Я уже почти слышу, как колотят в дверь, чувствую телом вибрацию. Открывать я не стану, подожду, но буду сопротивляться активно. Потому что мне важно теперь не отстать от своего человека. Я успею еще записать несколько сентиментальных глупостей и даже отправить тебе цепочку сердечек. Пусть сеть разорвет от любопытства, ненависти, зависти и прочих дурацких чувств. Мне равно-душно. Долго возятся, я успею еще покурить, но во тьму посмотреть не успею. Там рассвет. Грязно-розовым красятся верхние этажи здания напротив. Да, важно еще записать! Звуки! Я же смогу говорить тебе, слышать тебя. По-настоящему. Я узнаю, как ты произносишь: «Ильяс», коротко, рвано или протяжно. А еще я услышу себя. Я скажу тебе: «Ты не Акс, что за кличка, ты Макс, Максим» Это — важно.