Спокойные дни

Спокойные дни отныне Леви только снились. Если вы спросите его, думал ли он стать сиделкой, то вряд ли услышите ответ. Он ударит вас раньше, чем вы закончите предложение. Потому что он, воин и один из лучших разведчиков, ни в коем случае не может стать нянькой. Но он ею стал. Та экспедиция обещала быть удачной. Всего-то поймать очкастой очередного питомца, который и недели не протянет – сдохнет, нанизанный на железные штыри и изрезанный вдоль и поперёк, испустит тучи пара и громогласный вопль, всего лишь. Да и других титанов поблизости не было, всё так удачно подстроилось под планы сумасшедшего майора. Бернер носился рядом подобно назойливой мухе, Петра перестала что-то чирикать, что непрестанно делала на протяжении всей дороги, даже Эрвин умолк, когда из леса вышел титан. Вышел, красуясь, мол, вот я какой, аномальный и большой. А какой взгляд у монстра был! Большие, отдалённо напоминающие человеческие, глаза блестели, переливались. Титан скалился, рычал, но стоял смирно, будто бы сам хотел пойти на опыты к Ханджи. И она ринулась к нему первая. Леви, будучи её негласным телохранителем, понёсся за ней, желая остановить. Только вот титан опасно и резко вздёрнул руку к небу, а потом так же резко опустил, хлопнув по поляне. Своей огромной лапищей он попал по Ханджи. Словно прихлопнул надоедливую муху, словно хлопнул по столу строгий отец, когда дети разыгрались. А потом гигант, невинно хлопнув глазами, убежал, нелепо покачиваясь. Все тогда замерли на мгновение, а разрушил напряжённое спокойствие Моблит, завизжавший от страха за майора. Ханджи лежала, недвижимая, только небольшая лужа крови растекалась вокруг разбитой головы. Бернер подбежал, подскочил к Зое, но не решился тронуть её. Когда-то всех рекрутов учат, что если у человека нет видимых травм, то, возможно, пострадал мозг и позвоночник, а это куда страшнее, чем открытый перелом руки. Вот и сейчас только блядская ссадина на виске и лужица крови в каштановых волосах, а остального не было видно. И как он её не убил? Ханджи дышала. Рвано, совсем незаметно втягивала воздух, боясь делать лишние движения, потому что рёбра отдавались немыслимой болью в грудине. Когда её взялись перетаскивать на телегу, то она закричала. Леви никогда не боялся криков на поле брани, не страшился болезненных проклятий и ругани, но от крика Зое, почему-то, ёкнуло сердце. Она никогда не выдавала того, что терзает её изнутри: будь то боль или разочарование, тоска или обида. Всё таила в себе и не смела показывать другим. А сейчас звучно кричала, стоило только уложить её в дощатую тележку. Бернер что-то говорил о возможном повреждении позвоночника, мозга, рук и ног по отдельности, но Аккерману отчего-то было больно это слышать. Нет, такого просто не может быть! Очкастая просто придуривается, с ней ничего серьезного! Только вот.. каждая кочка, ямка на пути в Легион отзывались тупыми болезненными импульсами, что методично прошивали женское тело. Лошади должны были мчать быстро, резво, только их галоп мог ещё сильнее навредить Ханджи. В тот миг, когда небо проносилось ярким голубым пятном над головой, когда вокруг скакали взволнованные разведчики, а под колёсами тележки шуршала луговая трава, Ханджи ощущала себя как нельзя странно. Боль то появлялась, то отступала, то вдруг ноги немели, то вдруг дрожали, и двигаться становилось тяжело. Стоило поднять руки или двинуть плечом, как тут же судороги сковывали, охватывали с головы до самых пят. По возвращению в штаб Ханджи сразу определили в медицинский блок. Никто из оставшихся в замке не думал, что майор слишком серьёзно пострадает, да и мнение на счёт её травм у всех было одинаковое, мол, таких, как она, ни огонь, ни вода не берут, чего ей бояться? Поэтому рекруты не шибко заволновались, да и офицеры как-то махнули рукой. Петра, что ещё за стенами тряслась около повозки, преспокойно ушла с Эрдом и Оруо убирать конюшни, Эрвин, хоть и волновался, но ушёл писать какие-то документы, нужные для сдачи в столицу. Кажется, по-настоящему волновались и боялись только Моблит и Леви. Последнему так вообще в новинку было это чувство. Да и к кому! К самой Зое! Почему его вообще заботит её здоровье? Её хвори и недуги проходят как с гуся вода, и как бы не хотелось Леви вздохнуть с облегчением и подумать о чем-то другом, все мысли возвращались к Ханджи. А вдруг она и впрямь слишком серьёзно пострадала? Может, это вообще её последние часы жизни? И что она чувствует? Ей невыносимо? Или терпимо? О чём она думает? Жалеет ли? Может, уже прощается со всеми в мыслях? Хотелось получить ответ, только лекарь настрого запретил заходить в лазарет, чтобы тревожить покой майора. Так и разошлись Аккерман с Бернером в разные стороны, пообещав, что сразу же сообщат друг другу, если узнают что-то о состоянии Зое. Два дня прошли для Леви в совершенно новых красках. Тревога и страх не отступили, а стали, кажется, сильнее. Капрал не признаёт и не понимает ещё того, что чувствует к Ханджи. Да и разве можно чувствовать что-то после нескольких проведённых вместе ночей? Как бы не хотел Аккерман отвести от себя такие мысли, а думалось о таком всё чаще и чаще. Почти каждую минуту. Никто, правда, в разведке не заметил его изменившегося настроя, но Леви знал, что сейчас он сам не свой. Ситуация накалялась ещё и тем, что к Ханджи не пускали и ничего не говорили. И даже дотошный Бернер, с которым Аккерман на время заключил перемирие, ничего не смог узнать. Лекарь упорно молчал, не хотел сглазить. Хотя он упоминал, что делает всё возможное, чтобы майор Зое поправилась. На третий день лекарь сам пришёл к Эрвину с докладом о состоянии Ханджи. Его хмурый вид не располагал к счастливым новостям, но Леви уверял себя, что надежда умирает последней. – К сожалению, у майора повреждён позвоночник. И.. – Лекарь тогда замялся, не зная, как сообщить прискорбную новость. – И она, кажется, не сможет ходить. В кабинете командора повисло молчание. Напряжённое и длительное. Эрвин замер, всё ещё крепко удерживая в руке отчёты. Бернер побледнел, почти сливаясь оттенком кожи с бумагой. И Леви замер, поражённый. Да как.. такое возможно.. она ведь скачет, как кобыла, только успевай нацепить узду. Разве она не сможет ходить? Вот так? После всего.. – Её сильно приложило, у неё ещё, вероятно, будут проблемы с речью. – Лекарь вздохнул горестно. – Ей прописан уход и.. в лучшем случае, она дотянет до сорока. К сожалению, с такими проблемами не живут долго.. – Попридержи язык. – Глухо одёрнул капрал, сжимая руку в кулак. Никто не смеет это говорить. Ханджи ещё всех из разведки переживёт и не сдохнет прикованной к постели. Смит смерил Леви строгим взглядом и Аккерман, хмыкнув, отвернулся к окну. Немыслимо. Не-мыс-ли-мо. Ханджи была частью разведки. Основной её деталькой, самой главной составляющей. Это не рекрут и не новобранец, который теряется на фоне остальных. Это майор, учёная, радостная и весёлая.. была. Когда-то. Леви не верил в надежду и не любил надеяться на лучшее. Он уже давно принял суровую реальность так, как она есть: со всеми изъянами, шероховатостями, подлянками... А ведь верно в разведке говорят, что Ханджи исключение из правил. Спросите Леви, хотел ли он быть нянькой. Однозначно нет. Это грязная работа, неблагодарная, рутинная, скучная. Но в особенности очень грязная. Ты должен мыть, убирать, стирать за человеком, а если у того проблемы с телом, то и мыть его полностью. Такому педанту и любителю личного пространства, как Аккерману, работа нянькой не по нраву. Но он ею стал, потому что... А почему – и сам не знает. Просто когда встал вопрос о том, что же делать с Ханджи, ведь оставлять её в разведке затратно и бесполезно отныне, вызвался быть её помощником в житейских делах, теперь для неё непосильных. Эрвин знал причину. Просто он чуть мудрее Леви, потому может догадываться о причине его решения. Смит не стал отговаривать, просто подписал нужные бумажки, отдал ключи от квартиры в Митре, в которой он совсем не живёт. Попрощался с Ханджи, хотя внятно она ответить не смогла. Пробубнила что-то, а потом сильнейший и умнейший воины легиона покинули замок навсегда. Первые дни привыкать к новой «должности» было тяжело. Непривычно: видеть Ханджи только в постели и ходить по дому, в котором отныне живёшь. Непривычно готовить, ходить на рынок, молчать рядом с Ханджи. Она говорила как-то скомканно, сжато. Что-то с ней приключилось, из-за чего речь невнятная отныне, заторможенная. Лекарь говорил, что ей нужно упражняться в речи и движениях. Для всех прилежащих процедур с Ханджи Леви купил лечебные масло и мазь. Слова аптекаря обнадёживали, хотелось верить в лучшее. Ханджи, кажется, совсем не чувствовала ног, но когда Аккерман принимался растирать масло и массировать ступни, икры и голени, Зое морщилась и шипела от лёгкой боли. Аккерман надеялся. Приятно было за ней ухаживать, и не так уж и грязно. Зато в этом был даже свой плюс: Леви мог мыть Ханджи через каждые два дня, и её волосы не превращались в страшное сало на макушке. Да и вообще ухаживать за ней было приятно, знать, что он что-то значит. Вечерами он любил ложиться рядом с ней и читать ей вслух какую-нибудь книжку. Ханджи пробовала повторять за ним, что-то бякала, как маленький ребёнок, а Леви слушал её нечленораздельную речь, перебирал мягкие волосы на затылке и прижимал к себе ближе. Надежда умирает последней. Так, почему-то, подумал Леви, когда вернулся с рынка домой раньше. Конечно, тишина была вечной отныне, но сейчас почему-то было ещё и лёгкое напряжение, повисшее киселём в воздухе. Аккерман застал Ханджи в комнате, лежащей на полу. Одной рукой Зое держалась за тумбочку, а второй цеплялась за половые доски, вгоняя в ладонь занозы. – Очкастая, ты... – Ханджи подняла на него заплаканные глаза и остановила на пол пути выставленной вперёд рукой. Аккерман поражённо замер, в то время как Ханджи, слабо и неумело двигая исхудавшими ногами, поднялась, опираясь о тумбочку. Но слабое тело кренилось, Леви подошёл и поддержал Ханджи, приобнимая за талию. – Ты.. пробуешь ходить?.. Зое кивнула, прижимаясь к Леви сильнее. Аккерман, кажется, ощутил то чувство, когда твои надежды наконец оправдываются. В тот вечер он уделил её истощенным ногам особое внимание. Аккуратно размял, растёр горячим полотенцем, помассировал и нанёс лечебную мазь. Спокойные деньки Леви только снились. Когда Ханджи могла ходить и без устали трещать, то это были самые настоящие спокойные дни. Он ощущал её живой, горячей, а не лежащей и замершей тенью. Однажды, когда понадобилась новая мазь и лечебные настои, Леви вновь пришёл в столичную аптеку. Продавец из вежливости поинтересовался о самочувствии Ханджи, а потом посоветовал Леви отвезти её на реку в пригород Стохеса, ведь водная терапия хорошо влияет на мышцы. Да и отдых от гомона за окнами тоже нужен. Аккерман решился отвезти Ханджи в лес в выходной день. Ему понравилось выносить её на руках, нести до повозки, а потом так же нести до лесной опушки. День был чудесным: вода точно парное молоко, тёплая и чистая. Вокруг тишь и благодать. Ханджи сама хотела испробовать воду, и Леви решил, что нет лучше затеи, чем с его поддержкой ей дойти до песчаного берега. И Ханджи шла! Морщилась только от покалывания и ноющей лёгкой боли, шла, насупившись и нахмурившись. Но шла. Леви чувствовал, как радость заполняет сердце. Ей.. ей становится лучше. В воде женские движения стали легче, вода поддерживала и подталкивала, не давала затёкшим мышцам сильно расслабиться или перетрудиться. А ещё Ханджи улыбалась, держась за мужские плечи и совершенно по-детски болтая ногами. Спокойные дни Леви только снились, но норовили скоро стать реальностью.