Ожерелье из ракушек

Океан пел. Мерное шипение волн, днем обрамляющих пляж бело-бирюзово-синей каймой, с закатом стало громче. Сейчас, в это глубоко ночное время, океан и волны слились с береговой линией, оставшейся за пределами старенького бунгало. Бунгало стояло на деревянных сваях, поросших ракушками и водорослями. С сушей это совершенно морское создание — в домике не было стекол, лишь решетчатые деревянные ставни, а приложив ладонь к полу можно было услышать волны, — связывал деревянный мостик, стоявший на тех же сваях, давно встроенных в уклад жизни морских обитателей. Черным-черно. Если вдруг опьянеешь от счастья настолько, что память отшибет, только так и поймешь, где находишься — по гулкому сердцебиению океана и мелким капелькам воды, распыленным в воздухе. Вдыхаешь воздух — он соленый и освежающий, — спать совсем не хочется, и выдыхаешь, чувствуя, как замученное суетой тело благодарит тебя. Ночь заглядывала в окна, но ее отгоняли разноцветные гирлянды. В домике не спали. Даже не собирались. Встреча рассвета входила в планы, как входило и празднование чего-то важного, но повод, в самом-то деле, даже не вспоминался. Домик отсек всю суету внешнего мира, оставив пришедших с тем, искру чего они, сами того не ведая, принесли с собой. Бунгало, все собранное из насквозь просоленного дерева, распалило искру предстоящего веселья, превратив ее в настоящий пожар. Потом веселье переродилось во что-то другое. Это чувствовали не все. Лишь те, кто сохранял хоть какую-то ясность ума, которую ром курорта Варадеро не смог подчинить. Кит был из таких. Он сидел под окном, запрокинув голову назад. Ноги были согнуты, локти лежали на коленях. Расслабленная поза. Она была бы непривычной, если бы здесь не было рома. Кит прикрыл было глаза, чувствуя, как ветер обдувает затылок, вдохнул соленый воздух, в котором чувствовались нотки случайно пролитого дайкири и почти выветрившийся аромат жаренных с овощами и рисом креветок, но вдруг услышал скрип. Короткий скрип, не похожий на скрип половицы или несмазанной оконной задвижки. Тогда парень решил приоткрыть глаза — его, откровенно говоря, давно клонило в сон. Здесь не было желавших ему зла. Не было тех, кто воспользовался бы его спокойствием. Домик прочно стоял на сваях, это выяснилось, когда для демонстрации устойчивости конструкции Лэнс хорошенько попрыгал в центре единственной комнаты. Это было в начале вечера, до всех разговоров, шуток, песен, перед дурацкими играми, в которые стало интересно играть лишь тогда, когда была разлита первая бутылка рома. Домик отсекал любые признаки того, что существовало что-то кроме волн и звездного неба. Земля схлопнулась, весь мир Кита, вся его Вселенная теперь была здесь — соленый воздух и кусочек неба в окне, а звезды на том небе — не далекие миры, а крохотные лампочки, связанные черным шнуром. Этой гирлянде не нужна была розетка и тем более не нужен был электрогенератор, иногда начинающий гудеть и трястись. Этот скрип, вклинившийся в монотонное течение звуков, заставил Кита вспомнить. Вспомнить, что домиком все не ограничивается. Ночь закончится, закончится эта странная поездка, придется лицом к лицу встретиться с делами. Пока дела ждали за фанерной дверью, обитой то ли соломой, то ли тем самым шнуром, соединяющим звезды. Кит бы не удивился, узнай он, что так оно и было. Слишком уж волшебным было это место. Кит смотрел на Лэнса, скрючившегося над какой-то черной коробкой. На блестящем боку таинственной коробки, водруженной на стол ценой сметения на пол всех карточек «Уно» и выжатых, нещадно истерзанных ножом, лимонов, плясали синие-зеленые-красные огни. Кит с трудом перевел взгляд и разглядел безумные глаза Лэнса, в которых бились, словно в такт сердцу, те же всполохи. — Что ты делаешь? Кит надеялся, что сказал это вслух. — Проигрыватель. — Раздалось с другого конца комнаты. Лэнс выпрямился и положил ладонь на лоб с таким сосредоточенным видом, словно измерял у самого себя температуру. Кит подумал, что в домике, наверное, очень жарко и душно. Сейчас ему было хорошо, но, выйдя из бунгало, он бы не захотел заходить обратно. Поле зрения сузилось до одной лишь Лэнсовой головы. Больше ничего. Ладонь на его лбу и взрывы света в глазах. И мыслительный процесс, очень глубокий, такой глубокий, что голова Кита закружилась. Слишком много рома. Тяжело смотреть на думающих людей, когда сидишь под окном, а твое периферийное зрение осталось где-то в начале вечера. Где-то районе откупоривания второй бутылки рома. — Чего? — Протянул кто-то, сидящий на маленьком диванчике у противоположного окна. По голосу, вроде, Ханк. Или Широ? Или это был сам Кит? Лэнс что-то ответил. Кит, который в это время пытался навести взгляд на сидящего на диванчике, решил снова взглянуть на Лэнса. Он словно пытался высмотреть в бинокль колибри, затерявшуюся среди листвы. Его колибри стояла на месте. Затем вновь склонилась над черным ящиком. — Хочу поставить музыку. — Музыку? — Спросила Пидж. Кит вдруг понял, что она сидит рядом, и ее голова упирается в его плечо. — Да. — Бросил Лэнс уже как-то раздраженно. — Но ничего не получается. — Колибри завертелась вокруг стола, разглядывая находку. И откуда только взялся этот проигрыватель? Кит, наверное, произнес эти слова вслух. — Здесь есть ниша… В стене. Мне дали ключ. — Ничего тебе не давали. — Махнул рукой Ханк. Он пересек комнату и прошел к противоположному окошку. — Ладно, не давали. — Лэнс вдруг стал каким-то прямым. Черная коробка его до сих пор манила, он ходил вокруг нее, тыкая на все подряд кнопки. Электрогенератор жалобно зажужжал — три гирлянды, видимо, были его пределом, и проигрыватель он оживить уже не мог. Кит подумал о том, что, если тут всё вспыхнет, им придется бежать по тонкому деревянному мостику. — Я видел, как ты двадцать минут сидел у этого шкафа и ковырял в скважине проволокой. Кит рассмеялся. Пидж тоже. Колибри завертелась сильнее, монотонные оправдания Лэнса полились в уши. В домике было душно, а Лэнс отлично разгонял воздух. Подольше бы так. Вот бы утро не наступило. Это был идеальный момент, это было золотое сечение, все картинки вдруг наложились друг на друга и Кит понял, что ничего не стал бы менять. Такого не было никогда. А вдруг и не будет больше? Тогда Кит прикрыл разгоряченные веки, зажмурил глаза и втянул воздух так, словно ему предстояло целую жизнь не дышать. А он разве вообще дышал раньше? Лишь в этом домике у него вдруг прорезались легкие, и, вдруг ощутив все буйство красок своей жизни, он пытался поймать эту секунду. Запечатать ее в стеклянную банку, вроде той, в которую Лэнс собирал ракушки. Солнце взойдет — легкие снова зарастут, Киту покажется глупостью эта ночь. Волшебство пройдет. Был ли он настоящим, был ли самим собой именно в этот миг, или же поддался общей эйфории, вступил в детскую игру, в которой не могло быть проигравших? — О чем ты думаешь? — Спросила Пидж. Кит открыл глаза. Лэнс кричал, что вот-вот музыка заиграет. — Я… — Кит оборвал себя. Вопросы, на которые он боялся знать ответ, все еще витали вокруг, обвивая голову тугими шнурами. Нужно было еще выпить, наверняка. Кит лишь подумал об этом, и в его руке оказалась кружка с признанием в любви Кубе, до середины наполненная шипящей ром-колой. Кто был этот волшебник?.. — Мне тоже странно. — Сказала Пидж, и Кит почувствовал, как она поежилась. Не от холода, а от того, что произнесла отрезвляющую для себя правду. Легко убеждать себя, что все в порядке. А вот стоит подумать об обратном — тотчас трезвеешь. — Все это… Я здесь. И я вместе с вами. И это, — Пидж приподняла стакан с ром-колой, который добрая ромовая фея всучила и ей, — я не думала, что… — Что все может быть так хорошо? — В точку. Кит медленно кивнул. — Ждешь подвоха. — Продолжила девушка. Где-то на фоне Лэнс радовался тому, что удалось оживить проигрыватель. Кит отпил из стакана и поморщился. Рома эта ромовая фея не пожалела. — Что что-то произойдет… Это как океан. Мы пережили одну волну сложностей в жизни. А за ней еще одна. И опять. И опять. Оно никогда не кончается. — Выходит, кончается? — Я не знаю. Кит помолчал. Он услышал тихое шипение — проигрыватель, похоже, встал на пустой радиоволне. Лэнс теперь пытался переключить его на режим проигрывания дисков. — Мы запутались, Пидж. — Что-то между вопросом и утверждением. В голове разливался сладкий туман. Кит прикрыл глаза, отставив наполовину полный стакан в сторону. Не разлить бы потом. Золотое сечение. Идеальный момент. Навечно заперт в памяти отпечатком букета запахов. Синие-красные-зеленые мигания пробивались сквозь веки. Волны шумели за спиной. Все родное — здесь. Волшебство вернулось, крохотный домик снова стал центром вселенной Кита. Сознание Кита отчалило по волнам, оставляя тело с запрокинутой головой спать в жаре. Сознание Кита бродило по миру видений — ярких и пугающе настоящих. Тело сидело в духоте, ноги затекли, а спина онемела. Кожа была липкой от пота, во рту было сухо. Нужно бы срочно подняться и походить. Идею нырнуть в океан Кит интуитивно отбросил. Хоть эта ночь и была прекрасна, но хотелось пожить еще немного. Пидж, дремавшая на плече, куда-то пропала. Тут и самому было жарко, так что лежать рядом не было никакого желания. Кит пришел в себя от того, что кто-то настойчиво звал его по имени. Он развернул лицо к источнику шума и попытался заглянуть в наглые глаза, но только вот открыть свои собственные удалось с величайшим трудом. Находясь на границе сна и реальности, балансируя на оконной раме между жарким бунгало и великим океаном, Кит бы еще долго думал, какую сторону предпочесть, если бы его не дернули за руки, поднимая. Ноги подкосились. Кит едва не упал. Зато сразу проснулся. — Ох, видел бы ты сейчас свои глаза! Лэнс. Собственной персоной. Перифирийное зрение понемногу возвращалось, теперь помимо лица Лэнса Кит видел и то, что творилось за его спиной. Все спали. Маленькое кресло было занято Пидж. Она сидела, подперев щеку ладонью, закинув ноги на подлокотник и устроив голову в угол кресла. Очки съехали бы, но видимо кто-то заботливо снял их, загнув душки и разместив их на подушке, лежавшей у девушки на коленях. Ханк так и уснул под окном. Вторая подушка с кресла была теперь у него под головой. Широ сумел расстелить на полу плед и лечь туда. Он отвернулся к стене, и Кит не мог посмотреть на его лицо, что парня расстроило. Как-то не полностью складывалась картина без этой детали. И Лэнс. — Что? — Буркнул Кит. Лэнс поморгал, затем наконец отпустил руки Кита. Потом отошел к столу, крутанулся на пятках, заставив пол скрипеть, и, хлопнув ладонью по крышке проигрывателя, гордо произнес: — Я настроил музыку. Кит завел глаза. Вздохнул. Лэнс вырвал его из прекрасного сна, в котором Кит бороздил просторы океана, будучи акулой. В наступившей тишине Кит действительно услышал всплески нот, которые сначала принял за удары волн о балки. Океан аккомпанировал маленькой черной коробке, в которой предыдущие гости домика по какому-то странному стечению обстоятельств забыли диск. Колонки старались передать всю глубину звучания фортепиано, электрогенератор тихо гудел, изо всех сил стараясь не вспыхнуть. Режим гирлянд изменился. Цвета теперь сменяли друг друга медленно, затухал один цвет, и лишь потом начинал разгораться другой. Из искры в маленький пожар. Темнота не наступала, ведь три гирлянды никак не могли прийти в резонанс. Но с этой музыкой… Все ей повиновалось. Колонки шипели, когда ловкие пальцы пианиста решали перейти на басовые звуки. Точно импровизация. В мелодии это слышалось, но не потому, что она проседала, словно забывая, как должна звучать, а потому, что казалось, что крохотный джазист сидел внутри черной коробки и, слушая волны и улавливая краем глаза вразнобой танцующие огоньки гирлянд, играл все, что чувствовал. Было странно. Кит расслышал и другой звук — удары по барабанным тарелкам, быстрые, разливающиеся плавным звуком под конец, а в начале четкие. Барабанщик наслаждался импровизацией пианиста. Кивал головой в такт рождающейся музыке и притоптывал ногой — Кит видел все это словно вживую. Сон отступал. Кит глядел на проигрыватель, медленно моргая. Голос Лэнса не разрушил волшебство музыки, ведь парень, похоже, сам ощущал то же, что и Кит. Он произнес тихо и спокойно, и его голос вдруг превратился в партию чего-то, по звучанию похожего на саксафон. — Я хочу танцевать. Танцевать? Глупо, Лэнс. Под такую музыку нельзя танцевать. Можно завороженно сидеть в бархатном кресле, отдав за билет на концерт гениального пианиста баснословную сумму денег, и, наблюдая за порхающими над клавишами пальцами, бояться моргнуть. Можно сидеть в шелковом костюме на втором этаже дорогого ресторана, слушая музыку лишь краем уха, беседуя с каким-нибудь прекрасным созданием с белоснежной улыбкой и жемчужной нитью бус. Но танцевать… Эта мысль пронеслась в голове Кита слишком быстро. Под такую музыку нельзя было впадать в раздумья. Кит боялся, что, заговорив, разрушит все. Голос прорежет воздух, мелодия оборвется, останутся лишь волны и набегающее с ними похмелье. В мелодию вступил контрабас. Пальцы перебирали струны, высекая звук, словно искры благодатного огня. Лэнс ходил под нотами-пулями, что при одном неловком движении разбили бы сердце Кита, и его голос снова стал частью мелодии. Саксофон раскатился по комнате глубоким звуком, Лэнс поднял глаза. Взгляды встретились. — Если не хочешь, то постарайся не спать. Смотри на меня. С каждым словом сердце Кита опускалось. Одно неловкое движение, неверная интонация — и все бы сломалось. Картинки сложились настолько идеально, что Кит боялся дышать. Лэнс же собирался станцевать на золотом сечении, и одному богу известно, как он планировал удержать части вселенной вместе. Кит сделал шаг назад. Еще один. Обошел отставленный накануне стакан и, привалившись спиной к стене, опустился вниз. Он был словно не собой. Он был всем сразу и ничем одновременно. Просоленной половицей и смертоносной акулой. Лампочкой, загорающейся и гаснущей, карточкой «Уно», перевернутой рубашкой вверх. Старым проигрывателем с невесть откуда взявшимся диском. Со всех ракурсов он смотрел на Лэнса, который мотал головой из стороны в сторону, и намеревался, наверное, начать крутиться. Инструменты утихли, предоставляя все внимание фортепиано. Контрабас и барабан замерли, взгляды музыкантов устремились к спине пианиста. Периферийное зрение возвращалось, но сейчас от него не было никакого толка. Кит смотрел на Лэнса, не зная, стоит ли пытаться нащупать стакан с выветрившейся ром-колой. Моргать не хотелось. Лэнс стоял в свете прожектора, а Кит сидел на полу, уже чувствуя, что ноги скоро онемеют. Пусть. Лучшего места для единственного зрителя в домике не было. На Лэнсе была белая футболка — каким-то непонятным образом за прошедший вечер ему удалось не поставить на ней ни единого пятна — и шорты. И еще ожерелье из ракушек, отражающее свет лампочек. Кит смотрел. И слушал. Он мало отдавал себе отчет о том, как это происходило, но факт оставался фактом: Лэнс двигался под эту музыку так, словно только что сам вылез из черного проигрывателя, сбежал из компании пианиста и его друзей. Может, Кит был слишком пьян, а может был пьян недостаточно, но любой скрип половицы, раздающийся из-под ноги Лэнса, любое случайное задевание раскинутыми руками стоящей на столе пустой бутылки из-под рома, невольный быстрый вдох или тихое хмыканье в попытках придумать, как крутануться так, чтобы не выпасть из окна — все это идеально дополняло мелодию. Кит улыбался. Голова потяжелела, шее стало сложно ее держать. Он откинул голову, наклонил, и теперь смотрел на Лэнса, танцующего под углом в сорок пять градусов. Для танца у него было не так много места. Несколько квадратных метров, потом — непреодолимые преграды из стен и спящих. Нет, не так. Стены не преграда, когда тебе подвластно такое. Когда ты ходишь по границе фантазии и сна, просто двигаясь, танцуя, когда ты больше похож на Прометея, по доброте душевной решившего преподнести людям огонь. Да, так и было. Кит смотрел на то действо, что перед ним разливалось, и думал о том, что было бы здорово навсегда остановить эту секунду. Вырезать ее — аккуратно и бережно — и поставить на вечный повтор. Сначала Кит боялся, что лишнее движение Лэнса испортит картину. До идеального танцора парню было далеко, да и в его организме вместо крови, наверное, был теперь ром. Но Кит ждал его ошибок. Ошибки делали танец живым. Они творили настоящие чудеса. Кит ждал с замиранием сердца очередного стеклянного стука, скрипа или шороха, и ему не терпелось узнать, как этот, казалось бы, лишний элемент вплетется в общую картину. Лэнс перемещался по свободному пространству так, словно оно было наполнено чем-то плотнее воздуха. Водой. Или ромом. Он поднимал и опускал руки, растопыривая и собирая пальцы, перебирал плечами, слегка приседал и тотчас поднимался, чтобы встать на носочки и потянуться к верху. И снова. И снова. Он разворачивался лицом к стене, обходил стол со стоящим на нем проигрывателем, положив палец на панель управления, словно бы желал подразнить Кита выключением, зная, какие чувства тому доставляет. Сколько продолжался танец? Сколько еще трио музыкантов из проигрывателя дарило цвет и глубину этой ночи? Кит не знал. В конце концов ему захотелось пить, и он притянул кружку, кричавшую о любви к Кубе, сделал пару глотков, и часто заморгал, потому что ноздри обожгло. Но все это время он смотрел на Лэнса, не отрываясь. Хотелось спать, но это было не смертельно. Легкая сонливость и расслабленная поза, повернутая голова, открытая шея и взгляд. Взгляд ловил все. Красота в глазах смотрящего, так ведь? Кит не знал, как красиво синие-зеленые-красные вспышки играют на его лице. Не знал, что цвет глаз становится невообразимо темным, когда включается синий свет. Загадочно темным. Лэнс видел. Ему хватило одного взгляда, одного раза, не нужно было смотреть на Кита неотрывно. Кит был неподвижен. Неизменен. Он стал частью домика, пятна цвета бегали по его лицу, не боясь. Кусочек чего-то вечного, коралловый риф, в котором, словно морские обитатели, носились мысли. Лэнс их видел. Может, правда, это из-за кружившейся от танца головы ему казалось, что лампочки, медленно загорающиеся и гаснущие — это сияющие разноцветные рыбьи бока, а рыбы петляют по острову-кораллу, в своем мире, и не подозревают о том, что Лэнс, растворившийся в музыке и своем странном танце, существует на самом деле. Лэнс был не аквалангистом — неизвестным и необъяснимым для рыб богом, спустившимся с недосягаемой поверхности, он был, скорее, потоком холодного течения, вот уже сотни лет чистой, незримой лентой текущей меж крепостей и башен кораллового рифа. Рыбы проплывали мимо, Лэнс ощущал под ладонями их скользкие спинные плавники. Рыбы заплывали в открытые окошки, мальки протискивались сквозь щели в полу. Лэнс танцевал, отдавшись какому-то чувству, присущему давним-давним человеческим предкам. Лэнс был лопастеперой рыбой, он танцевал, и то ли он слушал музыку, то ли музыка слушала его. Лунный свет пробивался сквозь толщу воды, и кораллы рифа светились самыми разными цветами — синими-зелеными-красными… Кит видел. Он все еще был и всем и ничем, он смотрел на Лэнса, на его движения, и чувствовал, что в голову пытаются вторгнуться. Вряд ли у гостя имелся злой умысел. Гость хотел лишь взломать мысли Кита так же, как какое-то невообразимо большое время назад (миллионы лет?) он взломал проволокой нишу в стене… Время испарилось из домика так же, как пузырьки газа испарились из ром-колы. Кит улыбнулся. Вот и оно. Время замерло, домик позволил ему насладиться золотым сечением. Вакуум. Или же такая глубина, что лучи лунного света едва-едва пробиваются сквозь толщу воды. В кружке не осталось и капли напитка. Кит расстроился лишь немного. Ромовая фея (кто бы она ни была) спала крепким сном, поэтому по волшебству в руке Кита не могло возникнуть ничего. Нужно было или подняться, или… Нет, Кит решил так и сидеть. Что-то случилось. Кит не сразу понял, но, когда понял, ему захотелось улыбнуться. Он и улыбнулся, наверное. Лэнс прервал свой танец лишь на секунду. Но в эту секунду он не стоял без дела — его руки плавно опускались, а пальцы, между которыми уже почти выросли перепонки, касались плавников никому не видимых рыб. Мысль Кита передалась ему через маленькую рыбку со сверкающей чешуей, и Лэнс произнес, когда секунда его замешательства подошла к концу: — Резонанс. Саксофонная партия, короткая, всего лишь из трех нот. Кит удовлетворенно кивнул, подтверждая догадку Лэнса. Резонанс. Все три гирлянды теперь работали в одном режиме, цвета сменялись одновременно. На всех лампочках начинал разгораться из маленькой искры синий огонь. Кит посмотрел на Лэнса и увидел то, чего раньше не мог заметить. Его кожа словно светилась. Из-за духоты и жара кожа стала влажной, и Кит подумал, что сам он, наверное, выглядит так же. Блики разгоревшегося синего света отражались теперь во всем Лэнсе. Выглядело достаточно эффектно для того, чтобы Кит засмотрелся. Лэнс сделал два шага, нарисовав половину вальсового квадрата, сократил расстояние между собой и Китом, затем, слегка склонив голову в сторону, спросил: — Еще не хочешь танцевать? Идеальная октава. Легла на музыку так, что Кит с трудом поверил своему слуху. Фраза Лэнса как родная прильнула к очередной импровизации пианиста, и Кит, наверное, не сумел бы представить мелодию без нее. Кит не хотел даже пытаться. Не выйдет, и это очевидно. Любое его случайное движение могло сдвинуть лекала идеальной картинки, что же говорить о движениях намеренных. — Боишься испортить. — Сказал Лэнс. Он не спрашивал. Был уверен в том, что говорит, ведь одно мгновение назад малек, несущий эту короткую мысль Кита на своем боку, проплыл перед самыми его глазами. Лэнс какое-то время постоял над Китом, и может он все еще пританцовывал, а может это гаснущие и разгорающиеся лампочки создавали такой эффект, или этот эффект был следствием выпитого рома. Теперь темнота наступала. Резонанс оставлял их на пару секунд в полной тьме, чтобы потом подарить включение всех разом лампочек. Приходилось сначала вглядываться в полутени предметов, а потом щуриться. И по новой. Лэнс присел, встал на четвереньки, потом подвинул пустую кружку в сторону и сел рядом с Китом, привалившись спиной к стене. Дерево казалось холодным. — Все отлично. Это же джаз. Тут… нельзя испортить. — Сказал Лэнс. А затем потянулся к недопитой бутылке рома, стоящей у ножки стола. Пальцы коснулись поверхности, но сомкнулись слишком рано, и бутылка едва не упала. Стеклянный звяк идеально вписывался в мелодию. Лэнс снова привалился к стене, а, обернувшись, встретил восторженный взгляд Кита. Лэнс отпил, весь скрючился, а затем передал бутылку. Проигрыватель работал. Кит не мог бы сказать, где кончается одна мелодия и начинается другая. Ему не хотелось этого замечать. С приходом Лэнса стало только жарче. Кит не хотел прогонять его, не хотел отодвигаться сам. Так и должно было быть. — Скажи, о чем думаешь. — Протянул Лэнс. Затем обернулся и уставился на Кита, рассматривающего темное в синем свете стекло бутылки. Тогда Лэнс про себя отметил удивительный цвет его глаз. Мысль Кита ясно прозвучала в голове Лэнса, в этот раз не нужен был даже малек-гонец. Резонанса, как оказалось, достигли не только гирлянды. Время в домике все еще не шло. Кола кончилась, остался только ром. Кит выдохнул, а затем на мгновение поджал губы. Лэнс должен был вести этот разговор так, как вел бы танец. — Это будет твоя партия. Паршивая или не паршивая, но твоя. Я выдержу. — Произнес Лэнс, а затем поднял руку, отгибая мизинец. Кожа уже почти не светилась. Прикрыв глаза, Кит приготовился впустить свой голос в мелодию. Чем он будет? Казу? Или, может, играющей не по нотам бас-гитарой? — Все слишком хорошо. Прозвучало… В меру паршиво. Кит старался не думать об этом. Лэнс кивнул. — Я всегда был тем, кто из одного шторма переходит в другой. И мне непривычно, что все… в каком-то смысле закончилось. — Ты забыл сказать, что в случае чего создаешь свои собственные штормы. — Кит одарил его взглядом, говорящим «кто бы говорил». — Я понимаю. Не ты один думаешь так. Кит помолчал, вспоминая недавний диалог с Пидж. — Но это… нормально. Все имеет начало и конец. Если твоя жизнь — один сплошной шторм, то не бойся того, что не сможешь привыкнуть к спокойствию. Оказалось, что Кит физически не мог воспринимать такие длинные предложения. Его это рассмешило. Он улыбнулся сам себе, потому что к середине фразы Лэнса уже забыл ее начало. — Видишь. Привыкаешь, значит. Иначе не стал бы творить здесь глупостей. Вроде рома и шарад. И не стал бы… ну, на танцы мои смотреть. Кит рассмеялся в голос. Перед глазами все плыло. Он не гордился тем, что продержался почти дольше всех. Ну, пока не гордился. Зато вот Лэнс будет невероятно счастлив, если Кит сейчас заснет. В начале ночи — таком невероятно далеком начале — Кит видел в рюкзаке Лэнса перманентный маркер. И Кит не сомневался, что по пробуждении обнаружил бы у себя и у всех остальных как минимум усы-завитушки. — Знаешь… А ведь это была чудесная ночь. — Кит произнес это, смотря на разгорающиеся красным гирлянды. — О боже. Мы тебя слишком напоили… Лэнс развернул к Киту лицо и всмотрелся в добрые глаза. И рассмеялся. Кит отвел взгляд и рассмеялся тоже. Ему казалось, что щеки горят. И он радовался, что лампочки светились именно красным — так Лэнс точно не увидит. — Нет, правда… Хорошая остановка между нашими… безумными волнами, которые набегают и набегают, и от них никуда не деться, потому что не убежишь от себя… и вообще… Лэнс смотрел на Кита, будучи полностью уверенным в том, что тот бредит. Он даже приложил ладонь к его лбу, но и ладонь, и лоб были одинаково горячими. — Ты правда слишком много выпил. — Сказал Лэнс, а затем потянулся к бутылке. Кит ее отдал. И тяжело вздохнул, прислушиваясь к проигрывателю. — Хорошо. Я догадываюсь, о чем ты. И все дело в том, что ты, наверное, не так понимаешь. — Лэнс помедлил. Кит внимательно слушал его, перестав бояться, что интонации парня пойдут не по тем нотам. — Если ты хочешь метафор, связанных с океаном, то лучше доверься тому, кто всю жизнь прожил у океана. И… Жизнь — это не шторм. И не океан. Лэнс посмотрел на Кита. Тот ждал, чем же парень завершит свою мысль. И веки его с трудом ему подчинялись. — Волны — это не проблемы. Волны — это наша жизнь. После шторма проведение подкинет тебе ракушек, а из них можно сделать ожерелье. А там решай, что с ним делать. Кит перевел взгляд и всмотрелся в ожерелье из ракушек, красовавшееся на шее Лэнса. Повернутые перламутровой стороной вверх, похожие на ногти, и конусообразные, которые бывшие владельцы-рачки поменяли на ракушки побольше. Судьба у этих ракушек была разная, но она привела их к тому, что они теперь были пробиты иглой и нанизаны на нитку. — Как метафора, это очень хорошо, но… — Кит решил не продолжать. Но Лэнс прочитал продолжение его мысли в глазах, которые синий свет превратил в целые галактики. — Ожерелье тебе не нравится. Кит кивнул. — Тогда я не буду тебе его дарить. — Пожал плечами Лэнс. — Предвещая вопросы: да, я хотел, особенно учитывая, как ты раскис. Какое-то время они молчали. Потом, прислушавшись к мелодии, Лэнс, до этого спокойно качавший головой из стороны в сторону, повернулся к Киту и объявил, что это последняя песня. Кит уже видел недалекое будущее, в котором последние ноты растворяются в воздухе, а проигрыватель, издав высокий звук, выдвигает дисковод. И все закончится. Время снова пойдет. Парень пытался успокоить себя: еще целая песня впереди, так зачем переживать заранее? Но разум полыхал от рома, мысли сами по себе носились по комнате рыбами, меняющими цвет и исчезающими в провалах темноты. Лэнс заметил его волнение. Затем приложил пальцы к одной из ракушек и задумался. Он читал мысли Кита, и тот этому не препятствовал. Резонанс. Сколько он продлится? — Ты… Слушай, Кит. — Кит повернул голову и посмотрел на Лэнса глазами, в которых тщетно пытался спрятать тревогу. — Ночь закончится. Какой бы прекрасной она ни была. Придет утро. Волны снова будут пытаться сбить нас с ног. И можно, конечно, попытаться остановить это мгновение, но… Ты не можешь остановить океан. Наслаждайся тем, что у тебя есть сейчас. Сейчас? Тогда... Кит произнес: — Я хочу поцеловать тебя. Это была партия флейты. Очень странно. Зато не казу и по нотам. Кит смотрел на замешкавшегося Лэнса, не зная, что еще он должен сказать и сделать для того, чтобы не жалеть об этом на утро. Он может не разрешить. Это было замешательство, секундное, как когда они заметили резонанс. Лэнс может отшутиться и сказать, что лучше бы все оставить на утро, сказать, что, господи, Кит, ты выпил слишком много, давай забудем об этом и оставим этот неловкий момент позади. Но если. Лишь если резонанс все еще существует, то мысли Кита Лэнс чувствует. И понимает. Кит не хотел ждать слов. Лэнс прикрыл глаза, чувствуя, что Кит начал приводить слова в действия. А потом и сам подался вперед. Воздуха не было, но он и не был нужен — двое не дышали. Волны шумели снаружи, а внутри властвовал, подчиняя себе все прочие звуки, проигрыватель. Касание. Легкое, почти неосязаемое. Никакой страсти или пошлости. Кит так и хотел. Сложно было удержать себя, ведь он был ужасно пьян, а рядом сидел тот, кто легко читал его мысли, тот, кто привлекал и влек к себе так сильно, что невозможно было сопротивляться. Часть интерьера или морской риф. Добрый Прометей или холодный поток. Неважно. Они были всем и ничем одновременно, они оттягивали, сами того не ведая, минуту, когда на горизонте покажется марево рассвета. Губы были слегка разомкнуты. Поцелуй не сочился любовью, да и нежности в нем было немного. Он был странным. Как и все, что происходило в эту ночь здесь. По странности он едва ли уступал танцам Лэнса и давал возможности не хуже, чем этот танец. Они чувствовали друг друга. Словно замкнулись электроды электрогенератора и вещи, в которых жизни не было, начинали оживать. Пленительный поцелуй. Время застыло окончательно, бутылка, которую Лэнс придерживал, выпала и покатилась по деревянному полу. Красивая перебивка получилась. Кит видел, как барабанщик, живущий в черном проигрывателе, довольно закивал головой. Как странно все это было. Как… Лэнс был прав, когда сказал, что Кит привыкает. Делать глупости — это так освежает, особенно когда ты уже забыл, что такое на самом деле жизнь. Когда ты во всем видишь препятствия. То, через что нужно перемахнуть, разбежавшись. Кит понял. Замкнутые электроды дали ему понять, и он осознал, когда поцелуй подошел к концу. Лэнс отстранился. Он улыбался, но на Кита не смотрел. Его взгляд был прикован к проигрывателю, в котором пианист исполнял последнюю на диске импровизацию. Скоро крышка пианино опустится, джаз-бэнд выйдет на поклон и уйдет в темноту, а потом обитатели домика проснутся с разрисованными лицами. — Я понял. — Сказал Кит, когда вспомнил, что нужно дышать. Лэнс посмотрел на него. — Когда нет шторма, я ищу новый. — Кит помедлил. Он убрал со лба мокрые волосы, а потом запрокинул голову и, раскрыв рот, шумно вдохнул. — А ты — не то. Лэнс вопросительно посмотрел на него. — Ты плывешь на спине. Лэнс с секунду смотрел в глаза Кита, а потом прикрыл ладонью рот, пытаясь удержать приступ хохота. Кит поражался тому, как смех идеально вплетался в музыкальный рисунок. Странно. Но так оно и было. Последнюю песню они дослушали молча, сидя рядом и смотря на мигающие лампочки. — У меня все же есть кое-что для тебя. — Начал Лэнс. Кит повернул голову. Воздух снова стал соленым — видимо, с океана пришел особо сильный порыв ветра. Лэнс пошарил в кармане шорт, ежесекундно кивая Киту и говоря, что уже «вот-вот». Провозился он достаточно долго для того, чтобы Кит успел надумать себе всякого. Но потом Лэнс извлек что-то маленькое из кармана и протянул Киту на раскрытой ладони. Пришлось переждать провал темноты, чтобы рассмотреть. Это был камушек. Но не обычный, а с отверстием посредине. Камень, похожий на букву «о», напечатанную жирным шрифтом. С более толстым низом, чем верхом. Камень в красном свете казался почти черным, но Лэнс, вновь прочитав мысли Кита, отметил, что он «крепко-кофейный». От такого описания Кит засмеялся, и лишь потом с величайшей аккуратностью принял подарок. — Ожерелье из ракушек это… Это не совсем твой стиль, да. Поэтому… Камень с отверстием. — Лэнс помедлил. — Он, наверное, прошел куда больший путь, чем ракушки, чтобы оказаться твоим подарком. Может, был когда-то огромным куском застывшей лавы, а теперь… Кит кивнул. — Спасибо. — Есть примета такая, что если найдешь такой камушек на пляже, то значит, ты там не в последний раз. — Можно сказать, я нашел его в этом домике. — Произнеся эти слова, Кит посмотрел на парня и сжал ладонь. Он пообещал себе, что никогда не потеряет этот камень. — Решай сам. — Пожал плечами Лэнс. — Я бы не прочь вернуться. — Если дом не смоет в океан до следующего раза. Кит решил повторить его слова. Но запнулся в середине фразы. Потом ему захотелось зевнуть, что он и сделал. Проигрыватель умолк и стоял теперь с выдвинутым дисководом. — Давай спать? — Шепотом спросил Кит, чувствуя, как тяжелеют веки. За эту ночь он сделал многое, и готов был без угрызений совести отпустить время. Пусть Солнце восходит. Кит не боялся, что забудет что-то из этого вечера. Такое он точно не забудет. То, что видел, что чувствовал, о чем говорил. Да и к тому же… Камушек, такой же странный как эта ночь, нагревался в руке. Все воспоминания Кит мог заключить в нем. Последняя деталь, создающая момент по-настоящему идеальный. Но Кит теперь знал, как создавать такие моменты. Лэнс заснул. Кит из последних сил повернул голову и увидел, что парень утыкается лбом в его плечо. Нужно было встать и на всякий случай избавиться от маркера, нужно было хотя бы лечь в горизонтальное положение, но было так хорошо. Пусть Солнце восходит. Киту так хотелось спать, что он не мог не то, что пошевелиться, он и думать мог уже с трудом. Но одно он знал наверняка: все будет в порядке. Океан пел. Мерное шипение волн, днем обрамляющих пляж бело-бирюзово-синей каймой, с закатом стало лишь громче. Сейчас, в это предрассветное время, океан и волны слились с береговой линией, оставшейся за пределами старенького бунгало. Волны пели колыбельную, и Кит с удовольствием отдался в руки сна. Свет гирлянд пробивался сквозь веки, вырисовывая перед чернотой круги и линии. Черным-черно. Если вдруг опьянеешь от счастья настолько, что память отшибет, только так и поймешь, где находишься — по гулкому сердцебиению океана и мелким капелькам воды, пронизывающим воздух. Вдыхаешь воздух — он соленый и освежающий, — и успокаиваешься, а потом вспоминаешь, что тебя окружают самые лучшие люди во всей Вселенной и падаешь в бесконечное счастье, глубиной в настоящий океан.