Маленькие обещания

— Неужели у тебя есть квартира в каждом городе Европы? — Нет, совсем не в каждом, — мягко смеётся Лемтов, — Но я это исправляю. Сигрит не может отвести глаз от огромных, от потолка до пола, деревянных часов, украшающих одну из стен просторной прихожей. Расписанный золотой и синей красками дуб-монстр с крепкой цепью, обвивающей по-баобабьи плотный ствол, в центр которого мастера врезали массивный, с алмазной припухлостью циферблат. В глубинах резной кроны, изображённой детально, до листика, прячутся мелкие птахи, на одной из веток клубком свернулся толстозадый кот, на другой — русалка тонкой гребенкой расчесывает копну густых, цвета гречишного меда волос. — Нравится? — Лемтов перехватывает взгляд Сигрит, — Это сказка. — Сказочная работа, — соглашается Сигрит. — Нет-нет, — машет головой он, — Вся композиция — русская сказка. Видишь кота? Он умный, травит байки. Если очень попросить. Лукавый взгляд, брошенный в сторону Сигрит, даёт понять — хозяин часов кошачьих баек тоже знает с излишком. — Пойдем же, — торопит он ее мгновение спустя, тянет за руку, словно нетерпеливый ребенок, — Посмотрим гостиную. Когда Сигрит получила приглашение приехать в Осло и «посмотреть новое скромное обиталище», то ни единой причины не смогла придумать, чтобы отказаться. Приглашения от Лемтова и до этого приходили с завидной частотой — не только е-мейлами и мессенджерами, но и наивно-старомодно — открытками плотной бумаги, на которых изображен был, разумеется, сам Александр, с неизменной покровительственной улыбкой, и на фоне подобного великолепия где-то позади тускнели и терялись интерьеры очередной виллы, шале или квартиры. На этот раз Лемтов хотел от нее музыки — предложил вместе послушать пару новых треков и, если звезды сложатся в фигуру чуть более сложную, чем Южный крест, можно будет даже записаться. — Что думаешь? Широкий коридор, ведущий в гостиную, уложен мягким ковром, темным, словно угли в давно потухшем камине. Картины в тяжёлых рамах с вырисованными явно не в этом столетии пасторалями, золочёные подвески увесистой, чуть не на манер оперной, люстры, блеклые, недовольные существованием пальмочки в напольных горшках, широкие кожаные диваны (один — светлый, кремовый, другой — в мелкого леопарда), черный рояль на крепких кривых ногах, словно бультерьер, охраняющий панораму окна, мини-бар по соседству с пустыми книжными полками… Сигрит улыбается — иных интерьеров она себе и не представляла. Несмотря на вид помпезный и вычурный, комната ей представляется не чванливой, а, скорее, игривой, праздничной. — Как же здесь здорово! — когда она оборачивается, глаза ее сияют. — Знаю, — расцветает довольством Александр, — Присаживайся, налью тебе выпить. Водка? Вино? Шампанское? — Виски…если есть? Лемтов смотрит на нее с укоризной: в этом доме вопросы о наличии каких-либо напитков в баре считаются если не бестактными, то уж точно бессмысленными. Бутылка талискера щедро подпитывает бестолковую, порой комковатую, как это часто бывает от долгой разлуки, беседу. Лемтов охотно делится планами, происшествиями последних месяцев — моментами той жизни, которая представляется Сигрит нереальной, не из этого мира. Она искусно вяжет цепочку вопросов, не давая потоку хвастливых речей ни на секунду прерваться — отчасти из искреннего любопытства, отчасти из волнения, природа которого не ясна даже ей самой. Царская люстра благородно приглушена; пара замысловато спаенных светильников мягко разливает желтоватый свет, отблески которого то звёздно отражаются в стаканах, то вспыхивают бордовыми искрами, бегая по пурпурному пиджаку Лемтова. — А чем ты занималась эти месяцы? Он смотрит на нее пристально, она в ответ широко улыбается, играет со стаканом, поправляет выбившуюся прядь волос. Слова, которых она опасалась весь вечер, наконец произнесены, а значит — бояться больше будто бы нечего. — Преподаю в школе, как и раньше, — тараторит она, — Готовилась с детьми к отчетному концерту. У нас будет такая постановка, совершенно чудесная, знаешь — что-то вроде спектакля про злую волшебницу, заколдованных ласточек, и… — И не пишешь нового, полагаю? — Просто…просто времени не было. — Ну Сигри-и-ит. Сказано это с таким забавным возмущением, что Сигрит не знает, что же делать — смиренно ли опускать глаза долу или хохотать во все горло. Улыбка хозяйку дважды не спрашивает — своевольно тянет вверх уголки губ. — Совсем не смешно, — качает головой Лемтов, закатывая глаза, — Совсем не смешно, Сигрит! Ты должна петь, а не плавать на дельфинах, учить пингвинов летать или чем вы занимаетесь на своем острове… — Да у нас нет никаких пин… — Петь, Сигрит! Открывать рот, издавать звуки, понимаешь? Он показывает ей, как именно надо «петь», после чего закрывает лицо ладонью, окончательно утомленный несмышленностью подруги. Сигрит прыскает — совсем не может сдерживаться, и внутренне винит в своей дурашливости ужимки Лемтова, хотя надо бы и талискер принимать во счет. Из-под ладони тут же выглядывает любопытный глаз. — Я бы наказал тебя, Сигрит, если бы мог, — обиженно тянет Лемтов, — Ты смеешься, а мне хочется плакать. Я не знаю ни единого человека, которому судьбой предназначено покорять залы настолько явно, как тебе. — А я знаю ещё одного, — улыбается Сигрит. — Его зовут Александр Лемтов. — Само собой, — он лихо наливает по стакану на каждого, — Но ленишься здесь отчего-то именно ты. Сигрит хочет объяснить, что в последнее время ей не поется так, как раньше — когда была цель, чувства, большая мечта. Сейчас…а что сейчас? Песню не скроишь из обрывков будничных дней и обыденных мыслей, а если и скроишь, то такая стадионы не покоряет. Маленький паб, знакомые люди, концерты по пятницам — этого ей вполне достаточно, разве не так? — Наливай до краев, — просит она вместо длинной речи, которую уже успела отрепетировать в своей голове.

***

— Подожди-подожди, так она что?..Куда пошла? — На кладбище, говорю тебе. Она пошла на кладбище, чтобы просить призраков помочь ей…как это…черт…privorozhit'…сделать так, чтобы тот болван ее вновь полюбил. Знаешь как это делается? Нужно слепить фигурку из воска, присыпать землёй с могилы, проткнуть иголкой и ждать. — А это разве помогает для любви? Звучит как-то…мертвецки. — Знаю, что когда Анечка, костюмерша, нашла фигурку в чемоданах с тряпьем, то выкинула ее. И всем рассказывала, что кто-то хотел на нее…navesti porchy…ее проклясть. Оля подумала, что это знак — и вторую фигурку не стала лепить. Тот болван через месяц к ней вернулся, а она уже нашла другого — такого же болвана. Ещё по одной? Они давно уже сидят не на диванах, а на полу, растянув ноги по пестрым коврам, и раз за разом проливают на цветастые узоры очередную бутылку виски. Лемтов вспоминает истории гастрольных будней, Сигрит ощущает небывалую лёгкость в голове — того и гляди взлетит, словно воздушный шарик, и лбом мягко постучится в украшенный лепниной потолок. — Я кажется…все, — говорит она больше себе, чем Лемтову. Тот заливисто смеётся, и это ее отчего-то невероятно веселит — теперь они хохочут вместе, да так, что уняться не могут добрых минут пять. Сигрит медленно оседает на пол — не сидит, а лежит. На глаза ей попадается одна из картин — девушка в пышном платье с кринолином украдкой целует пастушка, на голове которого красуется шапочка с алым пером… — Ты не спишь, Сигрит? — Ни в коем случае, — машет головой Сигрит. — Не спи пока, пожалуйста. Я хочу сыграть кое-что. Хочу знать, что ты думаешь. Слегка пошатываясь Лемтов бредёт к роялю. Мелодия, которую он наигрывает, то и дело останавливаясь, рождает в Сигрит ворох смешанных эмоций, где грусть только для того борется с восторгом, чтобы после слиться с ним воедино, родив в душе какое-то новое, светлое чувство. — Это очень…очень красиво, Алекс! — расточать похвалы ей неловко, потому как язык заплетается, но вовсе не хочется, чтобы Лемтов подумал, будто восторгается она только потому что стены вокруг становятся всё более зыбкими. — Нравится? — Невероятно. Для кого это? Лемтов не понимает вопроса — или делает вид, что не понимает. — Для кого? Для всех, кого люблю. Для тебя, например. — А ещё для кого? — Ты говоришь о девушке? — он, кажется, немного растерян, — Пока, к сожалению, не могу никому посвятить. — А если…а если не девушке? — Сигрит хочется задать свой вопрос как можно аккуратнее. Лемтов смотрит на нее как-то странно. — Маме? Пожалуй, что и маме, — задумчиво тянет он. Талискера в его глазах больше нет — словно испарился куда-то. Они долго молчат — он сидит за роялем, смотрит в окно, где темное небо уже начинает пульсировать розовыми жилками холодной норвежской зари, она думает о чем-то своем, широкой звездой лежа на полу. — Алекс! Александр! — она слегка водит руками и ногами, словно делает снежного ангела. — Что такое? — Вот знаешь что? Я обещаю тебе, что напишу новых песен. Много-много — сколько смогу и сколько не смогу. Даже если не будет писаться совсем. Но взамен и ты мне должен пообещать кое-что. — Что угодно, птичка — лишь бы ты пела, — хмыкает Лемтов, с любопытством поглядывая на «звезду», вещающую не поднимая головы. — Пообещай мне, что обязательно найдешь такого человека, для которого твоя песня написана. — Обещаю, Сигрит, — после непродолжительной паузы отзывается Лемтов. — И это… — И это будет не мама. Обещаю. Давай я помогу тебе перебраться на диван, дорогая. Надо поспать. День, чувствую, будет нелегким и для тебя, и для меня.