Цена выбора

      Когда они вышли из леса и дошли до старого, почти белого ствола дерева, Сара обернулась и увидела тонкую каменистую полосу, исчезающую за сплошной стеной тёмно-зелёных, почти чёрных елей. Серое море, кажущееся издалека таким холодным, размеренным и безжизненным, вблизи было зелёное из-за водорослей. Камни то скрывались, то появлялись из воды. После длительного наблюдения за волнами, строгая последовательность превращалась в хаос.       Рассматривая, как волны то поглощали, то освобождали ботинки, Сара наклонилась и потрогала воду.       — Сейчас не время для купания, — крикнул Джон, сидя на старом стволе. — Ты не боишься промочить ноги?       — Нет, не боюсь, у меня непромокаемые ботинки. Я думала, что в это время года не будет водорослей. А вода вся зелёная.       — Водоросли разные, Сара, не всем им нужно тепло. А нам нужно. Иди сюда.       Она пошла в сторону Джона. Приблизившись к нему, девушка закрыла большую часть морского пейзажа от глаз мужчины, и спросила, сощурившись и растянувшись в улыбке:       — Небось здесь легко потерять счёт времени?       — Не сложнее, чем в Петербурге, судя по рассказам твоего отца. Но нам пора вернуться к нашей беседе. Доставай свой диктофон.       Сара вытащила из маленького кармана рюкзака диктофон и села рядом, почти вплотную к мужчине.       — Знаешь, мне казалось, что сейчас все используют для записи смартфоны, а не диктофоны. Откуда он у тебя?       — Я взяла у своей... подруги. Да, забрала у подруги, она учится на журналистку. Говорит, что так безопаснее. Не стоит держать интервью в смартфоне. Особенно, если это интервью с опасным преступником. Сара замолкла, слегка отодвинулась от Джона и через минуту добавила:       — Элис не одобряла эту поездку.       — То есть вы с ней просто подруги?       — Ну, мы ещё и подруги. В том числе. — Она нажала на кнопку записи на диктофоне. — Начнём с того места, где остановились. Расскажи о Берлине.       — Слушай, а шум моря не слишком громкий?       — Не волнуйся, здесь неплохое шумоподавление, плюс Элис научила меня обрабатывать звуковые дорожки. Перейдём к Берлину.       — Ну да, Берлин. Это была идея твоего — отца посотрудничать с европейцами. Магдалена была рада, что он наконец-то принял наши новые планы. А у меня были сомнения. Мне всё это казалось странным. Когда мы приехали в Берлин, то всё сначала было мирно. Мы мило обсуждали вопросы, гуляли по городу, ходили по барам. Но меня не отпускало ощущение обмана. Поэтому, когда в мой бок вонзился нож, я совсем не удивился. Я помню удивление на лице девушки, когда она поняла, что лезвие внутри меня исчезло, а на мне нет ни царапины. В эту же секунду замертво попадали пять её помощников. Удивление, застывшее на лице девушки, когда я её убил, мне приходит во снах до сих пор. Все стояли в шоке, самое страшное, что никто не понимал, что надо делать. Будет ли нас ждать кто-то на выходе из здания? Или нет? Как легко мы сможем вернуться домой? И сможем ли? Мы поняли, в каком уязвимом положении оказались.       — Тогда ты и решил, что отец предал вас?       — В целом, да. Мне казалось это ужасно логичным. За последние годы он стал очень угрюмым и отдалённым от команды, а тут вдруг стал принимать активное участие. И, что самое главное, привёл к тем, кто хотел нас убить. Подозревать его было очень разумным. Потом я нашёл записи, обрывки переписок, — для меня это были неопровержимые доказательства. И я смог убедить Магдалену и других.       — А потом ты убил его?       — Я хотел… Нет, мы хотели просто поговорить с ним. Мы рассказывали о своих подозрениях, об уликах, а он так разозлился. Он был ужасно обижен и на меня, и на Магдалену. Даже не знаю на кого больше. Он впервые кричал за всё время нашего знакомства. Я попытался его успокоить, он замахнулся на меня... И в этот момент что-то произошло. Я помню его глаза, обычно печальные и спокойные, в ту секунду они были полны клокочущей ярости и злобы, животного ужаса и страха. Именно с такими глазами он упал замертво. Мы ведь и не поняли сразу, что произошло. Стояли над его телом, ждали в тишине, когда он двинется. Скажет, что всё это плохая шутка и объяснит нам все улики. А потом Магдалена закричала, упала на колени и прижалась к его телу.       — И ты ушёл после этого.       — Технически я ушёл позже, но да, это было причиной. После смерти твоего отца я пытался найти в своих воспоминаниях ту миллисекунду, когда отдал приказ духу убить его. Искал, но не нашёл. А когда я нашёл доказательства невиновности твоего отца, то понял, что не могу оставаться.       — Но ты же не мог просто взять и уйти?       — Почему же? Именно это я и сделал. Оставил Магдалене письмо, в котором подробно объяснял, в чём причина ухода, собрал вещи и ушёл.       — Просто взял и съебал? И никто не искал?       — Можно сказать и так. Нет, меня довольно быстро нашли. Магдалена была в ярости.       — Я бы тоже была в ярости на её месте.       — Но я не мог находиться рядом с ними. Не мог, понимаешь. Они доверяли мне, а я оказался не прав.       — Все ошибаются, Джон. Дух не делает из тебя непогрешимого.       — Я убил человека, которого не хотел убивать. Я убил человека, роднее и ближе которого у меня никогда не было. Я просто боялся остаться с ними. Боялся, что убью их. С Магдаленой так в итоге и случилось. Когда они нашли меня в первый раз, я очень сильно разругался с ней. Напоследок она крикнула, что мы ещё встретимся. На что я ей сказал, что живой после этого она не вернётся. Я не дам себя вернуть в команду.       — Так в итоге и вышло?       — Почти. Она умерла в третью нашу встречу. До последнего не верил, что она убьёт мою дочь. Просто это так не вязалось с той женщиной, что я когда-то знал. Она была доброй, любила детей. Когда она вспорола живот дочери, то я просто смотрел на это с ужасом, шоком, не веря в происходящее. И самое главное — зачем? Что толку от меня в этой надвигающейся войне? Мне одному ничего не сделать. У меня нет права решать чужие судьбы, но и у других нет права решать за меня, как распоряжаться моей силой.       — Но кто-то должен?       — Нет, Сара, нет. Люди вправе распоряжаться своей судьбой сами. Люди бы жили гораздо спокойнее, если бы не лезли в чужие жизни.       — Врачи, значит, тоже не нужны? И полиция?       — Сара, Господи, я совсем не об этом. Врачи — это необходимость. Люди сами себе не строят дома, не шьют одежду, не выращивают еду. Лечение из этого же разряда. Я говорю о том, что некоторые люди считают себя вправе судить, как поступать правильно. Как жить жизнь. И нет, я не собираюсь оправдывать преступников. Преступления — это один из способов нарушения чужой жизни.       — Хорошо, пусть так. Мама думала, что ты можешь спасти мир. Реально спасти. Если это так, то это преступление сидеть здесь и ничего не делать.       — Сара, я не могу всех спасти, не могу сделать мир лучше. Установить диктатуру — пускай. Но моя диктатура ничем не лучше любой другой.       — Но оставить всё так и просто уйти?!       — Да, просто уйти. Иногда это всё, что мы можем сделать.       — Но ты можешь больше! — она вскочила и повернулась к Джону. — Ты обладаешь самым сильным духом, самой сильной связью, а живёшь в этой грёбаной…       — Срани. Да, я знаю. Этот городок сложно назвать пределом мечтаний. Работа на рыболовецких судах вообще малоприятная. Не этого я хотел от своей жизни. Но это моя жизнь, Сара. Я сам её выбрал. И если моих способностей недостаточно, чтобы выбирать свой путь, то тогда я не знаю, зачем всё это.       — Но ты же сам говоришь, что тебе не нравится!       — Посмотри вокруг. Посмотри, как величественны эти леса, сколько спокойствия в этих серых камнях. Здесь пахнет морем и поют чайки. А когда я смотрю на серую воду и небо, то вспоминаю рассказы твоего отца про море в Петербурге. Мне здесь спокойно.       — Ты бы мог посетить этот город.       — Мог, но зачем? Мне нравится возвращаться в Петербург, который описывал твой отец. Эти воспоминания имеют слабое отношение к настоящему городу.       — Это так безрадостно.       — Наверное. Но так будет лучше.       — Кто так решил?       — Я. Это мой выбор, Сара. За свой выбор я и расплачиваюсь.       Девушка села рядом, наклонив голову и закрыв лицо руками, и тихо заплакала. Он гладил её по тонкой шерсти шапки, по длинным мягким волосам, по гладкой куртке и ничего не говорил. Они вдвоём казались ярким, но крошечным пятном, что на фоне высокого тёмного елового леса, что на фоне светлого серого моря и неба.       — Я надеялась, — она не поднимала головы и тихо всхлипывала, — надеялась найти здесь успокоение. Или оправдание своей ярости. Я думала, что смогу примерить свои внутренние гнев и боль, найдя тебя. Мне казалось, что я ищу ответы. Казалось это важным. Казалось, что я смогу примириться с внутренними демонами. — Сара подняла голову. Её лицо, красное и опухшее, а глаза ярко блестят. Девушка посмотрела на Джона пронзительно голубыми глазами. — И вот я здесь. И ты здесь. Ты отвечаешь на мои вопросы, рассказываешь. А мне не становится легче. Но и ненавидеть я тебя не могу.       Джон крепко обнял её, гладил волосы Сары, цветная шапка оказалась в его руках и неловко упала на серые камни. Он продолжал гладить сине-зелёные волосы девушки.       — Сара, моя маленькая Сара. Мне так жаль. Мне так жаль. Мне так жаль, - и последнее слово шёпотом растворилось в шуме волн.       Они сидели, обнявшись несколько минут, потом девушка отстранилась и уставилась на набегающие волны, то поглощавшие, то обнажавшие тёмные камни. Потом она достала из рюкзака флягу и отпила несколько больших глотков.       — Будете? — Сара направила флягу к Джону.       — Нет, спасибо. Я не пью.       — Ладно, — она закрыла флягу и положила её в рюкзак. — Продолжим. Что было после того, как ты убил маму и её соратников. Всё же воспользовался силой?       — А, ты о случае в тюрьме? Нет, не пришлось. Дух проявил себя очень вовремя. Пугающе вовремя. Я же правда его не вызывал, это и отсутствие связи подтвердило. Столько лет дух бездействовал, а потом чуть ли не за одни сутки выдал две такие вспышки. Сам поражаюсь. Так что на твой вопрос о природе духа я ничего ответить не могу. Твой отец бы рассказал. Но от меня в этом вопросе толку ноль.       — Жаль, я думала ты многое можешь знать. Но хотя бы каков предел твоих сил? Было ли тебе тяжело управиться с силой? Может, что-то было на пределе возможностей?       — Однажды мы ехали по побережью, и Магдалена спросила, не хочу ли я попробовать сделать что-то из ряда вон. Найти предел своих способностей в каком-то смысле. Я создал остров далеко в океане, с берега его практически не было видно. Просто тонны породы из ниоткуда. Переместил нас на этот остров. Потом создал там озеро. А вокруг него город. Большой пустой франкенштейн, собранный из кусков моих воспоминаний о всех городских местах, где я бывал. Но всё это было настоящее. Реальный город, в котором можно жить, а я ведь совсем в устройстве городов не разбираюсь. Наверно, то место до сих пор исследуют.       — Так это правда? Мне казались,что эти слухи нелепы. Целый остров с городом в океане — как нереалистично.       Он рассмеялся и широко улыбнулся.       — Да, в этом действии было мало смысла. Зато как эффектно. Думал как-то, сделать вторую Луну или Солнце, но мозгов хватило не заниматься такими опасными вещами.       — И это было совсем не сложно?       — Совершенно. Не ощутил никакого напряжения.       — Это фантастика. Может, ты и правда обладаешь самым сильным духом? Может, мама была права, что так была зациклена на тебе?       — Не думаю, что зацикленность на мне было хорошим решением. В конечном итоге, это её и убило.       — Да, пожалуй, здесь соглашусь. Может быть, мама была бы жива, если бы она искала других людей с духами в команду.       — Ты говорила, что хочешь задать мне ещё вопросы, но не сказала какие. Думаю, самое время.       Она медленно крутила кольца на пальцах, смотрела то на сверкающую гладь, то на гладкие камни под ногами, то на загорелое лицо Джона, подсвеченное редкими солнечными лучами, пробивающимися сквозь облака. Подняла шапку и надела её себе на голову.       — Мне так неловко. Ты можешь не отвечать, но мне важно это знать. — Её глаза вглядывались в неровный ряд колец. — Что было между вами? Мамой, отцом и тобой. — Она с шумом набирала воздух в грудь и резко повернулась к Джону, встретившись с его светлыми серо-голубыми глазами. — Кто мой отец, Джон? Я должна знать.       — Сара, — он долго смотрел ей в глаза, но отвернулся и уставился на волнующееся море, — прошло уже так много лет. Двое из трёх давно мертвы. Я… вряд ли сильно живее их. В конечном счёте, это уже совсем не важно. — Он повернул голову и снова пристально смотрел в глаза девушки. — Что было между нами, осталось между нами. И с нами уйдёт. А что до того, кто твой отец — выбирай, кто больше нравится. Мы никогда не задавались этим вопросом.       — Это признание?       — Трактуй, как хочешь. Ты в этом абсолютно вольна. Я сказал достаточно.       — Хорошо. Я думаю, что поняла. Мне кажется, что всё сложилось. И пусть это скоро может рухнуть, ты уже всё равно ничего больше не расскажешь.       — Да, об этом я не хочу говорить. Слишком личное.       — Почему назвал свою дочь, как меня?       — О, это просто забавное совпадение. Джули выбрала для дочери имя своей прабабушки. Так вышло, что это имя совпало с твоим. Тут никакой секретной подоплёки.       — Забавное совпадение. Но я ведь правильно понимаю, что ты обменялся с моим отцом именами?       — Да, немного изменив, но всё так и было.       — Как романтично. Совсем не по-дружески.       — Я бы сказал, что не только дружеское. Как у тебя с Элис.       Она покраснела и усмехнулась:       — Подловил, Джон. Но всё же, между вами было что-то помимо дружбы? Вы были любовниками? Скажи прямо.       — Я не хочу об этом говорить. Это личное. И болезненное.       — Тогда почему ты не называешь имени моего отца. — Она нахмурилась и ненадолго отвела взгляд на тёмную стену леса. Потом вновь посмотрела на холодные глаза Джона. — Я не могу произнести его имени. Какого чёрта?       — Я вполне могу произнести его имя. Вот сейчас… — Джон посмотрел на неё удивлённо. — Нет. Не могу. Не могу назвать его имя. Что-то сдерживает меня. В уме вертится, а сказать не получается.       — Что это, Джон?       — А что это может быть, Сара? Психологическая травма? Но тогда это касалось бы только меня. А так…       — Если дело в духе, если он так легко меняет реальность, то как ты можешь быть уверен в мире, где живёшь? Если дух может так незаметно заставить нас не обращать внимание, как мы не произносим имя твоего друга и моего отца, то что ещё он может?       — Думаю, раз мы так легко нашли изменения, то и остальные были бы не слишком незаметны.       — Но сколько это уже длится? Почему ты раньше этого не замечал?       — Знаешь, я не так часто говорил о твоём отце. А может, это проявление твоего духа? Может, только ты могла это заметить?       — Глупости. Это проявление внимательности. Может, ты ещё кого-то не можешь назвать?       — Магдалена, Джули, Исаак, Ева, тебя я называл… Не знаю. — он опустил взгляд на кончики пальцев. Джон медленно водил по светло-серой и выглаженной ветром и солью поверхностью старого дерева. Вдоль ствола проходили тонкие чёрные трещинки. — Я не уверен, Сара, что хочу знать ответ на этот вопрос.       — Тогда оставим это. Может и правда, оно того не стоит.       — Я бы должен задуматься, а сколько в моей жизни реального? И сколько забыто? Сколько искажено? Мне кажется, лучше не задаваться такими вопросами.       — Мне кажется, нужно задаваться такими вопросами. Но это вовсе не нужно делать одному.       — Ты к чему, Сара?       — Давай возвращаться из долгого странствия. Тебя ждут. Мисс Харрисон ждёт тебя. Она просила передать тебе кое-что. — Она полезла в рюкзак и достала оттуда свёрток. — Держи. Я как-то совсем о нём забыла.       — Карен? Боже, не могу поверить. А как ты её нашла?       — Элементарно! Она мой научный руководитель. Всё в том же университете, но уже в роли преподавателя. Мне кажется, мисс Харрисон до сих пор что-то чувствует к тебе.       — Преподавание — это и правда подошло бы той Карен, что я когда-то знал. Мне так неловко, Сара. Я и Карен… мы были близки.       — Ты её любил?       — Да, когда-то любил. Я хотел сделать ей предложение руки и сердца. Но это было так давно, совсем в другой жизни. С другим человеком, по большому счёту.       — Но это не значит, что ты не имеешь право на счастье сейчас. Тебе есть куда вернуться.       — Но мне это не нужно. Я не хочу, Сара. И не могу. Не могу вернуться после стольких лет. После всего того, что я сделал. Вернуться и делать вид, что ничего не произошло, — я не в состоянии.       — Тебе не нужно ничего забывать. Делать вид. Просто жить, как здесь. Но рядом с людьми, которые тебя любят. Делать работу, которая по-настоящему нравится. Возвращайся, Джон.       — Я… — Сара закрыла ладонью его рот, и мелкая щетина слегка защекотала кожу.       — Ничего не говори. Посмотришь свёрток, подумаешь, а там, может быть, и приедешь. Только обещай серьёзно обдумать этот вопрос, когда ознакомишься с содержимым свёртка. Мисс Харрисон сказала, что она положила туда что-то очень важное. — Она убрала руку с губ Джона и взяла с колен диктофон. Сара уже хотела нажать кнопку, как мужчина остановил её рукой.       — Я хочу кое о чём тебя спросить. И хочу, чтобы ты тоже ответила на диктофон. Что с тобой делали, Сара? В лагере? Кто? Когда?       — Мне было двенадцать. Моим бабушке и дедушке предложили отправить меня в лагерь на летние каникулы, как дочь… одарённых родителей. Кажется, они это так называли. По началу всё было максимально мило. И там все дети либо уже проявляли дух, либо были детьми, чьи родители обладали некоторыми выдающимися способностями. Я чувствовала себя счастливой и нормальной. Впервые за всё время, что хорошо себя помнила. С нами проводили тесты, ничего серьёзного. Сначала всё было безобидно. А потом я стала замечать, что некоторые дети странно ведут себя после каменного домика. Там проводились все тесты и эксперименты. Они становились… тихими? Забитыми. А потом меня повели в этот каменный домик. Я помню, как пахло скошенной травой, газировкой и мороженным. Помню тропинку, по которой шли. Помню своё голубое платье и жёлтые ботинки. Помню ярко рыжие волосы девушки, собранные в высокий хвост, что вела меня, помню её нежный голос. Помню, как зашли в домик и как там было прохладно. Помню, как подошла ко мне медсестра в белом халате и отвела меня вниз по лестнице, в подвал. Там был очень длинный коридор, конца которого я не видела. У меня ещё долго в памяти оставался гулкий стук каблуков той женщины. А дальше я ничего не помню. Совсем. Меня водили туда больше десяти раз точно, но я ничего не помню.       Сара положила голову на плечо Джона. Он крепко обнял её. Девушка не плакала.       — Мама была в ярости, когда узнала об этом. Я год после этого жила в коммуне, но в итоге мама вернула меня своим родителям. Строить новый мир с детьми — слишком сложная задача.       — Магдалена мечтала о детях и большой семье. И нам всем казалось, что мы справимся и с детьми, и с переустройством мира.       — Так сильно вы никогда не ошибались?       — Не знаю, как у остальных, но в мой топ-пять ошибок жизни это точно вошло. — Джон чувствовал тёплое дыхание Сары на своей шее.       — А какие пять?       — Я думаю, ты можешь назвать не хуже меня.       — Если взять эту, то ещё смерть моего отца, — она подняла голову и внимательно смотрела за его реакцией. — Это два. Смерть дочери? Нет, не совсем. Здесь что-то другое. Что, Джон? Не хочу гадать.       — Джули очень хороший человек. Прекрасная мать, жена. Она очень многое мне дала. И она очень меня любила. Но я никогда не любил её. Мне стоило уйти из города, и Джули вышла бы замуж за Френка. Они могли бы быть счастливы вместе.       — Хорошо, это три. Но что ещё? — Сара смотрит на крупные, сжимающие свёрток пальцы Джона, — это связано с мисс Харрисон?       — Да, вернись назад, зная, что будет потом, я бы остался с ней. У меня бы была тихая, размеренная жизнь, где я бы никого не трогал. И до меня не было бы никому дела. Никто бы не боялся меня, не ненавидел, не презирал.       — Но что тогда пятое?       — А последнее, что осталось, ты знаешь даже лучше меня. Поэтому ты здесь. — Он коснулся её головы, шапки и гладких волос. — Мне жаль, что всё так сложилось, Сара.       Сара положила свою ладонь на руку Джона и прижала к мягкой щеке.       Солнце клонилось к закату. Золотистый солнечный свет заливал участки чистого неба и подсвечивал облака, отражаясь в водной глади.       — Мне тоже жаль, Джон. Но я на тебя не злюсь. Больше не злюсь.       — Хорошо, я думаю, нам пора идти. Вечереет. Ты уже сняла жильё?       — Нет, не успела. Но теперь и не нужно. Я успею на автобус. Там уже с пересадками доберусь до аэропорта.       — Ты можешь остаться. У тебя академический отпуск. Здесь очень красиво, и вряд ли ты когда-нибудь окажешься здесь ещё раз.       Сара оглядела всё вокруг.       — Ты прав, здесь красиво. Но мне здесь не нравится. Города я люблю больше природы. Так что поеду домой. А потом буду искать способы попасть в Украину и Россию.       — Одна-две недели, не больше. Брошу работу, всё равно собирался вскоре уезжать отсюда. У меня есть машина, и мы бы могли славно проехаться по Аляске. Останься, Сара.       — Нет, Джон. Не хочу. Лучше ты приезжай. Мисс Харрисон ждёт тебя. Я буду ждать тебя.       — Ладно, Сара. Будь по-твоему. Но о моём предложении подумай, пока будем идти в город.       — Хорошо.       И они встали и пошли. Снова высокие деревья нависали над ними, длинные тени были особенно тёмными в закатном солнце. Когда они приблизились к городку, то послышались голоса людей, крики бойких чаек, шум колёс автомобилей. Выйдя в город, были уже сумерки. Сара направилась к автобусной остановке. Джон за ней.       — Ты всё же решила уехать?       — Да, Джон. Меня больше пугает, чем восхищает местная природа. Не представляю, как люди здесь живут. Ты здесь живёшь.       — Привыкаешь. Да и на самом деле, мне тут нравится. Спокойно, тихо, виды красивые.       — Не моё это, Джон.       — Ну, что ж, пусть так. Я провожу тебя тогда.       — Хорошо. Мне будет очень приятно.       Они подошли к автобусной остановке. Сара купила билет. Найдя скамейку, мужчина и девушка сели на неё. Ожидание было длинным, уже стемнело, и зажглись фонари и неоновые вывески. Джон ходил покупать кофе и пончики. Обжигающе горячий и чертовски горький кофе и лоснящиеся от масла пончики в глазури. Они обсуждали «Улисса» и утреннюю книгу Джона.       Вскоре подъехал автобус, на который была посадка у Сары. Двое направились к небольшому транспорту, чьи бока отражали часть синего света вывески. Подойдя совсем близко к автобусу, Сара развернулась и крепко обняла Джона. Он обнял в ответ, слегка покачивая её. Шапка вновь оказалась у него в руках, и он уткнулся в сине-зелёные волосы девушки.       — У тебя очень красивые духи.       — Спасибо. Ты их всё ещё чувствуешь?       — Да, не так сильно, как на пляже. А что это?       — Средиземноморская лилия Маля. Мама очень любила лилии, и я хотела сделать для неё подарок, который она хотела, но не позволяла себе потратить на это деньги. Слишком дорого и нефункционально. Но я не успела, мне не хватило всего пары недель, чтобы сделать ей этот подарок. Теперь я ношу эти духи в память о матери, которой со мной больше нет.       — Мне очень жаль, Сара.       — Мне тоже жаль. Она не должна была убивать твою дочь.       Они разомкнули объятья. Мужчина отдал ей шапку. Девушка пошла к автобусу, когда забралась на первую ступеньку, обернулась и помахала мужчине.       — До свидания, Джон. И возвращайся.       — До свидания, Сара.       Она зашла в автобус и села в передней половине. Джон стоял, ожидая отъезд транспорта. Подходили редкие люди и садились в автобус. Крепко сжимая свёрток, мужчина смотрел на яркую шапку и копну волос девушки, уткнувшуюся в смартфон.       Вдруг загорелись фары транспорта, Сара подняла голову и посмотрела в окно. Увидев за стеклом тёмный силуэт Джона, она широко улыбнулась и помахала ему. Он видел её улыбку и машущую руку до тех пор, пока автобус не развернулся и, прожигая тьму фарами, не устремился вдаль.       Джон пошёл домой.