Straight to Hell

Я слышу это в твоем голосе, Пока ты говоришь. Тебя не излечить. У мистера Всезнайки Были свои взлеты и падения, По крайней мере, Он всем так говорит. Когда Дазай предлагает Хигучи убить Мори, она не знает, заведомо знал ли он её ответ или же всё-таки нет. Исход их разговора будто был предопределен с самого начала неведомыми силами — он много красиво говорил, она покорно молча слушала. Со дня смерти Акутагавы прошло два года, но она до сих пор так и не смогла отойти — один из его окровавленных платков хранится у неё в нагрудном кармане, как напоминание о том, что всех их в конце пути ждёт неизбежное. И никогда нельзя догадаться, на каком из поворотов судьбы будет поджидать судьбоносный удар ножа в спину. Уголки губ Дазая приподнимаются в бездушной холодной улыбке, и глаза его тоже остаются мертвы, когда он смотрит на неё — настоящий ходячий мертвец, так и не нашедший ещё свою судьбу в той же пресловутой подворотне, где погиб — почему-то вместо него, ревнивой мыслью прокатывается у Хигучи на языке, — Акутагава. — Так ты согласна пойти на такое рисковое дело? Со мной. — А у меня есть выбор? — она спрашивает, не пытаясь спрятать неприязнь глубоко под маской равнодушия, как делала раньше. У Ичиё за душой кучу долгов, больная сестра и проблемы с мафией. И Дазай знал об этом, не мог не знать, раз пригласил её на эту встречу. Но все карты вскрывать было для него неинтересно. Он старательно иллюзию этого интереса пытался воссоздать. — Конечно же. Если ты откажешься, я больше никогда тебя в жизни не потревожу. «Но в смерти достану так, что ты сама будешь готова отправиться в двойной ад, лишь бы избавиться от моего внимания», — она читает между слов, меж его сухих бледных губ, среди которых юрко пробегается зернистый розовый кончик влажного языка, проходящийся незаметно жадно по трещинам, оставленным холодными портовыми ветрами Йокогамы. Хигучи сцепляет ладони сильнее. Ей терять, в общем-то, кроме чести было нечего. А трепет и страх перед Огаем-саном умер в тот самый момент, когда черный ящик с Акутагавой отправили в печь. Тихо и без огромной толпы. Она помнит, что Гин даже не заплакала тогда. А она, глупая, будто потеряла какую-то важную часть себя, запускавшую внутри неё жизнь по утрам. Эта важная часть не давала ей опускать руки, когда очень хотелось. И сейчас, пытаясь оживить внутри себя хотя бы крохотные призрачные крупицы от этой храбрости, взращенной в ней Рюноскэ, она готовилась принять предложение от человека, похожего больше на Дьявола, чем на долгожданного спасителя. В яму можно было упасть, но, пытаясь из неё выбраться, главное — не зарыться по дороге наверх сильнее. — Если ты обеспечишь моей сестре необходимую медицинскую помощь, я помогу тебе убрать Огая. У Хигучи после разговора с ним руки трясутся и сигарета норовит выпасть при первой затяжке — она трет мешки под глазами, не помня, когда в последний раз нормально спала, и выпускает дымчатых драконов в небеса. Дождь начинает накрапывать всё сильнее, укутывая Йокогаму в плотное одеяло тумана; осенью здесь всегда промозгло и сыро. Она не любила этот город от слова совсем. Когда она возвращается обратно домой к сестре, остаётся подсчитывать оставшееся количество часов до рушения её полной свободы — с первым звонком Дазая по полученному от него телефону она перестанет окончательно и безраздельно принадлежать самой себе. Сестра уже давно спит, — трубки, качающие воздух в её легких, мерно двигаются в такт неглубокому сонному дыханию, — и Хигучи, трепетно оглаживая её истощенные черты лица, понимает, что поступила так, возможно, не зря. Если у неё не было нормальной жизни, то пускай хотя бы у неё она будет. Ичиё для этого своей жизни не жалко потратить, если она спасёт другую. Утром следующего дня они встречаются в намеченном месте, где-то в бывших садах Кое-сан, когда она ещё не сменила место жительства. Хигучи удивляется, каким ровным пластом бинты обхватывают его тело неизменно; каково это, каждое утро забинтовывать себя перед зеркалом, в котором отражением был только ты сам? Он будто читает её мысли по скользнувшему взгляду, и его губы змейкой расползаются в отточенную ухмылку. — Не нужно жалеть меня, солнышко. Такое бывает с каждым. От его приторно-сладостных «солнышко» её воротит; она грозится сблевать ему прямо на ботинки, если он ещё раз посмеет её так назвать, но Дазай пропускает мимо ушей ту информацию, которую не хочет слышать. И Хигучи, спустя ещё три встречи, всё ещё остаётся «солнышком», а Дазай всё ещё забинтовывает свою спину после долгой бессонной ночи один. Если бы он сказал: «Помоги мне убить президента», Я бы посоветовала ему лечиться. Мы уже обкричались: «Впусти нас!», Провода взяли над ним верх. Всё, во что он вкладывался, катится Прямиком в ад, Прямиком в ад. Это происходит внезапно. Как гром среди ясного неба, он славливает её губы в игривом поцелуе, смакуя каждую янтарную капельку апельсинового джина кончиком языка, выводящим восьмёрку, и Хигучи определенно теряет от этого голову, кусается, вгрызается в губы жадным, голодным до физической близости поцелуем в ответ. Потом она обязательно спросит его, зачем ему сдалось проклятое место босса мафии, получит неопределенный ответ, как и всё, что связано с Осаму, и не захочет копаться глубже, не желая терять себя окончательно в ворохе чужих демонов. — А солнышко, если близко подойти, всегда опаляет. — он нежно усмехается ей в ушко, пьяно сдавливает пальцами — сильнее обычного — плечи, опуская на колени, и Хигучи, вцепляющаяся трясущимися пальцами в пряжку его ремня, недовольно шипит. На её теле бывало много синяков, полученных из многих мест, но никогда ещё она не получала их из-за близости с кем-то. Это было ново для неё. Она рвёт упаковку презервативов зубами, сама раскатывает его по налившемуся кровью члену. И думает, что всё это испорчено и неправильно, ломано-переломано, как и они с Дазаем, пожалуй, вместе взятые. — Икар сжёг свои крылья, когда близко подлетел к Солнцу. — янтарные глаза Хигучи блестят, глядя снизу-вверх на него, и глаза Дазая её внутренний огонь отзеркаливают; они питаются её жизнью, пока она медленно её теряет. В ворохе выпивки, обсуждения плана и секса она теряет счёт последним часам, всё реже появляясь дома. В один момент она понимает, что давно оставила черту возврата позади себя, взяв Осаму за его тощую руку. И чувство вины перед сестрой, перед мёртвым Аку восстаёт в ней в пьяных слезах, когда она, отталкивая Дазая, уходит обратно домой, так и не ответив, почему она остаётся по утрам в его кровати. Перед тем, как войти в квартиру, Хигучи долго ещё сидит на лестничной площадке и плачет, промокшая до нитки, с туманной пьяной головой и вновь трясущимися руками, чувствуя, что её жизнь превращается в нескончаемый круговорот кошмара. Проблема в вере: Я только увидел Свет в конце тоннеля, А он говорит мне, что я сплю. Когда он говорит, я слышу его бесов И всё, что они мне нашептывают. Я лишь молюсь, чтобы эти провода не настигли меня (и не задушили)… Когда наступает день X, Хигучи не чувствует страха. Она оставляет сестру с верой, что та будет в порядке. Что Дазай сдержит данное ей обещание. И что груз, тянущий её вниз, вскоре потонет (не страшно, если вместе с ней, она позорно сильно этого хочет). — Мне будет тебя не хватать, солнышко. — он читает её бесов по губам, сцеловывает судорожный вздох, и она припадает к его собственным, щиплющим кончик языка, как соль, добытая со дна морского, и неожиданно теплым, как ветра самой Йокогамы. Они наливаются кровью, оживают всего на секунду, а потом вновь становятся мертвенно-бледными. С чего она вообще взяла, что она способна была его спасти? — Не хорони меня раньше срока, Осаму. Возможно, за место босса мафии мы с тобой ещё успеем потягаться.