I'm not angry anymore

— И знаешь, Андрес? Я больше не злюсь на тебя, не злюсь, что ты бросил меня тогда во Флоренции, что поступил с нашей дружбой, как последний...что ж, ладно, порой я все же злюсь. Мартин смотрит на звёздное небо, что раскинулось перед ним. От этого вида на маленькой веранде в Палермо ему отчего-то становится спокойнее в компании поистине ярких огоньков. Сделав глоток из стеклянной бутылки молока, что он покупает коробками в местном el mercado, Мартин вытирает скатывающуюся по щеке слезу и прислушивается к старой виниловой пластинке, что медленно, чуть ли не кашляя, словно познавший многое за свою долгую жизнь старик, доносит до ушей Берроти свою мелодию. — И я перестал думать о тебе плохо, ведь о мертвых либо хорошо, либо никак, да? — Мартин чувствует, как по щекам течет уже не одна и не две слезы, глаза начинает щипать, и он больше не может смотреть на звёзды, ведь от этого становится так же больно и неловко, как если бы он смотрел прямо в карие глаза любви всей своей жизни. — Но знаешь что? Андрес, я бы сам тебя убил за твое обращение ко мне, за твой уход и, наверное, я все же думаю о тебе плохо порой...зависит от настроения... — Берроти пожимает плечами, пряча взгляд, будто бы извиняясь за свои мысли и слова. Глаза натыкаются на маленькие трещинки в кафеле, который приятно холодит босые ступни после жаркого дня. Мужчина скидывает потухший бычок с балкона, и как только он пропадает во тьме листвы, Берроти посещает резкое желание закурить. Рука тянется к сигарете, он зажигает ее, и появляется маленький светлячок на кончике сигареты. Так, думает Мартин, он станет ближе к тем огонькам на небе. — Я стал довольно милым, представляешь? Аж до скрежета зубов, который вызвал у меня тот зефир, что ты покупал по воскресным утрам. Зефир был ужасен, но я не говорил тебе об этом, потому что ты просто сходил по нему с ума, — Мартин усмехается, вспоминая привычку своего друга, руки Берроти ложатся на перила, потому что дрожь в коленях от воспоминаний становится просто невыносимой, — Звоню Профессору раз в месяц, узнаю, как он поживает. А если у меня совсем хорошее настроение, то и два раза. Ты ведь всегда мечтал о том, чтобы мы сдружились, неправда ли? — Аргентинец улыбается, пытаясь вернуть контроль над сбившимся дыханием и перестать шмыгать. — И я правда стараюсь, стараюсь, Андрес, я хочу помнить твою улыбку и вкус твоих губ, а не думать лишь о словах, сказанных тобой в ту ночь, не видеть во снах твое тело, тонущее в крови, не оборачиваться на улице, лишь потому что мне мерещиться твой голос каждые гребанные минуты! Я, мать твою, пытаюсь, понимаешь, да?! — в яростном порыве, Мартин кричит прямо в небо, уже не обращая внимание на неконтролируемый поток слез и тлеющую сигарету в руке, которой он размахивает, обращаясь наверх. Такой смене эмоций нет объяснений, ведь от алкоголя он отказался еще неделю назад, заменив его безобидным молоком, Мартину просто больно, поэтому он кричит, это просто инстинкты... За яростной тирадой следует тихий выдох, — Прости меня, прости, cariño, я стараюсь больше не злиться, я давно тебя простил, простил бы каждый твой поступок, только бы ты вернулся ко мне, ведь злюсь я лишь потому что все ещё люблю тебя...