Необычный день

      Шинске знал: что-то затевалось. Он был уверен в этом так же, как в том, что примет силовую подачу Атсуму (если она, конечно, не улетит в аут), и в том, что перед едой надо мыть руки. Сейчас ему даже не подсказывало чутьё (которого на самом деле, как он считал, и вовсе не существовало); достаточно было небольшого движения мысли, чтобы понять, что к чему. Этот день был полон необычных событий.       Во-первых, Суна с утра поздоровался с ним дружелюбнее, чем всегда: добавил слово «доброго» к своей обычной скороговорке «Утра, Кита-сан». Он никогда ничего не делал просто так, и то, что он оторвал глаза от смартфона, чтобы посмотреть на Шинске, только подтверждало подозрение.       Во-вторых, Оджиро зачем-то завёл с ним разговор о еде ещё до обеда, на второй перемене, хотя по вторникам (а сейчас был именно вторник) в это время был полностью сосредоточен на предстоящем уроке алгебры. Он спросил о его любимых блюдах, и Шинске признался, что неравнодушен к гамбургерам с тофу, а из сладостей предпочитает самый обычный шоколад с матча. Оджиро странно посмотрел на него, но никак это не прокомментировал и даже принялся набирать какой-то текст на телефоне. Такое поведение было ему несвойственно.       В-третьих, близнецы ни разу не устроили драки или даже ссоры. Конечно, такому стоило только радоваться, потому что подобные дни выпадали нечасто, но Шинске заметил, как зло они смотрели друг на друга на обеде, когда что-то произошло с их бенто. Это значило, что они сдерживали свои характеры ради какой-то, вероятно общей, цели. К сожалению, Шинске не застал ещё ни одного раза, когда эти их цели были хоть сколько-нибудь благородны или хотя бы не включали в себя нарушение правил. За ними в ближайшие дни стоило приглядывать.       Далее он уже потерял счёт подобным странностям. Казалось, они преследовали его весь день: Акаги пришёл в красивой, правильно надетой форме и ни разу на его глазах не выпустил рубашку из брюк и не развязал галстука, Оомими преподнёс ему на большой перемене пару онигири, которые прекрасно готовила его мама, когда Шинске поделился одним из своих с Рисэки, а Косаку вымыл руки куда старательнее обычного. Это, кажется, тоже были не все; но ведь он не потрудился их записать.

***

      Тренировка, как ему тогда показалось, стала достойной кульминацией дня. Команда выкладывалась так, словно совсем скоро предстоял трудный матч; Шинске даже на секунду засомневался в том, что правильно запомнил сделанное им расписание. После того, как Атсуму лишь сжал губы и отвернулся после неудачного удара одного из запасных доигровщиков, он почти уверился в этом. На перерыве он сбегал в раздевалку и посмотрел его (за спиной пронеслось множество взволнованных шепотков), однако понял, что никакого матча не забыл. Кстати, сама раздевалка выглядела немного странно — он торопился и боковым зрением не разглядел, что именно было не так, однако поставил себе мысленную заметку (ввиду закрытого в шкафчике ежедневника) осмотреть её повнимательнее потом.       Заметку он, к своему удивлению, не забыл, однако оставил до лучших времён. После долгого, выматывающего матча с перемешанным составом ему не терпелось встать под душ и тщательно смыть с себя весь пот и грязь. Этого, конечно, делать было нельзя: сначала следовало убрать зал.        Шинске работал шваброй медленнее, чем обычно, однако благодаря этому мог замечать больше из того, что творилось вокруг. Осаму ушёл раньше; но, помня его повышенную брезгливость и вчерашнюю помощь с сеткой до и после тренировки, Шинске решил простить ему это. За ним последовал Атсуму: всё, что было разрешено одному близнецу, можно было и другому — по крайней мере, они оба так считали, и переубедить пока что ни одного из них не удалось. После ушёл Акаги, почти сбежал, трусливо оглядываясь, Оджиро — и вот Шинске обнаружил себя одного в зале, расправляющегося с чужой долей пола. Всё вокруг было сделано кое-как, халтурно и совсем не как всегда, поэтому он потратил ещё немного времени, чтобы поправить работу своих сокомандников.       Шинске чувствовал злость и обиду, к тому же, никак не мог понять причины такого поведения. Тем не менее, заниматься воспитанием сейчас он не хотел и, честно говоря, почти не мог, а потому просто решил, что завтра все отработают оплошность в двойном размере.       Открыв дверь раздевалки, он почувствовал себя так, как, наверное, ощущают себя хозяева погребов, за которыми не трудятся ухаживать. При малейшем его движении всё там, за стеной и в неожиданной темноте, брызнуло в стороны и затаилось. Шинске чувствовал дыхание своих напряжённых сокомандников — и не мог понять причину этих странных действий.       — Кита-сан, — раздался откуда-то справа голос Атсуму, — пожалуйста, возьмите свои вещи и уйдите в душ, но только не включайте свет!       Шинске пожал плечами и прошёл к своему шкафчику, задев кого-то плечом. Его обида усилилась: он не знал, почему удостоился такого розыгрыша (если это, конечно, был именно он). Поэтому, чувствуя себя растерянным, он только сказал темноте:       — Всё тайное рано или поздно в любом случае станет явным, — и, не оглядываясь, включил в душе свет раньше, чем закрыл дверь.

***

      Вода смыла обиду, и досаду, и сожаление — после продолжительного душа Шинске чувствовал себя так, словно готов был идти на ещё одну тренировку. Это было, разумеется, совершенной неправдой; он в полной мере ощутил свою усталость, когда наклонился, чтобы подобрать шампунь Рисэки. Вся душевая, как и зал до этого, словно несла в себе какой-то отпечаток спешки, несобранности: кроме своих банных принадлежностей он захватил с собой ещё пару полотенец и шампуней.       Открыв дверь обратно, он только собирался спросить, кому принадлежит вафельное полотенце с жёлтыми слонами, как вдруг в уши ему, перебивая, многоголосьем грянуло:       — С Днём рождения, Кита-сан!       Он поднял голову; глаза его, как Шинске почувствовал, расшилились от удивления. Раздевалка и правда приобрела крайне необычный вид: сзади с растяжкой, повторявшей недавние слова, стояли Оомими и Оджиро, Осаму держал в руках большой зелёный торт, а младшие — пакеты с едой из ближайшего фаст-фуда. Все имели вид крайне торжественный и немного смущённый, даже Суна со смартфоном в опущенной руке и Атсуму, с криво обклеенной подарочной бумагой коробкой. Все смотрели на него выжидательно.       Он улыбнулся, и по рядам пробежал тихий шепоток; Шинске принял решение не замечать его. Он чувствовал себя удивительно радостным для того, кто почти в одиночку десяток минут назад прибрал школьный зал. Этот сюрприз, по-настоящему нежданный и негаданный, выбил его из колеи. Шинске не помнил, чтобы ещё хоть для кого-нибудь в команде устраивали такие же подарки, с тортами, красивыми растяжками и хорошим поведением. Стоит ли сделать это традицией? Наверно, да, надо позаботиться о ближайшем празднике.       Тишина из радостной стала какой-то неловкой; он оглянулся по сторонам и понял, что это произошло из-за его молчания. Он уже собрался произнести слова благодарности, как Атсуму сделал полшага вперёд, вероятно, готовясь ещё что-то сказать. Рта он, правда, не раскрыл. Шинске придержал своё «спасибо» и вопрос о полотенцах и кивнул ему: возможно, он колебался, думая о нужности речи. По мнению Шинске, речи были важной части праздников.       — Кита-сан, мы поздравляем Вас с восемнадцатилетием… — начал тот торжественно.       — Это уже было, придурок! — немедленно зашептал ему Осаму, и торт в его руках опасно накренился; Оджиро на фоне тихо выругался.       — Не в этой форме, — так же шипяще ответил Атсуму и, возвращаясь к своему звучному, радостному голосу, продолжил: — Такой день случается всего раз в жизни…       — Как и любой другой день…       — … поэтому мы решили устроить для Вас достойный праздник, капитан! — закончил Атсуму, уже переходя на крик.       И — Шинске рассмеялся. Фудзияма упала с его плеч с грохотом; неловкость рассеялась, как её и не было. Рядом тоже начали посмеиваться и переговариваться. До полноценного, настоящего праздника оставалось совсем чуть-чуть: выйти на школьный двор, расположиться всем вместе на траве или скамейках, открыть еду и торт…       — Торт сейчас грохнется, идиота кусок! — завопил Атсуму, роняя коробку, дёрнулся в сторону близнеца, и — и, разумеется, торт упал.       Смачным, красивым, светло-зелёным с прожилками белого плевком. Растяжка позади с шелестом опустилась — руки Оджиро, вероятно, устали её держать. Все немедленно замолкли; Шинске на мгновение вспомнил телевизионное шоу, где такой эффект тишины использовали после сказанных неловких, неожиданных фраз. Растерянность ребят он чувствовал кожей, а потому понял — пора было брать дело в свои руки.       — Что же, сейчас мы здесь приберёмся, — он отложил банные принадлежности на скамейку и хлопнул в ладоши, — а после отпразднуем где-нибудь неподалёку.       Все зашуршали вещами и пакетами, кто-то пошёл за тряпкой; Шинске наконец-то, первый раз за сегодня, почувствовал себя в своей тарелке. Он знал: странности закончились, но необычный день не перестал быть таковым.