Dum spiro - spero

В том, чтобы обходить караулы каждый вечер, не было никакой необходимости. Партизаны, пусть и набранные из тех, кто в большинстве своем понятия не имел о военной дисциплине, отлично усвоили простую, как смерть, истину — если будешь плохо смотреть, слушать и реагировать, тебя убьют. И хорошо если умрешь сразу, а не на шибенице за измену. Потому на всех постах все всегда было в порядке — никто не спал, не пил и не пререкался. Но для Роше этот ежевечерний ритуал был своего рода подтверждением — он все еще в строю, надежда еще есть. Полезная привычка напоминать себе, что он еще жив, закрепилась за ним, пожалуй, с того дня, как накрытое расшитым пологом тело короля Фольтеста вынесли из монастыря. И в последнее время помнить об этом становилось все сложнее. Сол — молодой боец, простой темерский кмет, который увидел самострел впервые пару недель назад, внимательно вглядывался во что-то в сгущающихся сумерках. Он нес вахту на возвышении, на огороженном каменном выступе, и с его позиции лес просматривался очень хорошо. Роше знал, что Сол — парень надежный. Не слишком умный, возможно, но совершенно не склонный к панике и отчаянию, что имело мало общего с глупой безрассудной смелостью, свойственной некоторым другим бойцам. И потому сейчас, увидев, как напряженно сошлись у переносицы густые черные брови парнишки, как внимательно тот таращится на что-то внизу, командир подошел ближе. Он чувствовал, как в груди медленно поднимается холодная тревога, и, досадуя, отругал себя за нее. Все опасности этого леса были им хорошо известны — патрули Черных, потеряв в этих непролазных зарослях нескольких солдат, обходили местность стороной. Реданцам и слугам наместника Велена здесь было делать нечего. Время от времени из чащи выползали опасные твари вроде накеров или гнильцов, но партизаны научились справляться с ними, обходясь малой кровью. Где-то поблизости располагался лагерь Белок, но с ними темерцы держали, так сказать, информированный нейтралитет — делали вид, что понятия не имеют друг о друге. И что сейчас вызвало такой живой интерес Сола, было совершенно непонятно — Роше заметил, как парнишка крепче вцепился в свой арбалет. — Боец, — обратился он к нему негромко, но твердо, и Сол мгновенно вытянулся по струнке, прижав самострел к плечу, — доложи обстановку. Плечи Сола чуть расслабились, и даже сквозь темную полумаску было видно, какое озадаченное выражение приняло его лицо. — Хрен его знает, что такое, командир, — отрапортовал боец, — кто-то приближается. Идет не по тропе и как-то… странно, одним словом. Роше почувствовал, как тревога на миг сжала его сердце, заставляя поежиться. — Кто? — спросил он резче, чем собирался. Сол пожал плечами, и командир шагнул вперед, оперся руками о деревянные перила, всмотрелся в сгущающиеся сумерки. Роше стал замечать за собой, что теперь в таком освещении видит все хуже — лишения начинали сказываться на нем, а, может быть, возраст наконец брал свое. Но сейчас, даже сквозь неясную пелену опускающейся тьмы, он увидел то, что привлекло такое внимание Сола. Сквозь высокие густые кусты действительно кто-то двигался. Высокая неясная фигура шла, чуть покачиваясь, неуверенно переставляя ноги, почти заваливаясь вбок, но продолжая идти. Присмотревшись, Роше увидел, что из плеча незнакомца торчит длинное древко стрелы. — Может, трупоед или гнилой? — предположил Сол, становясь за плечом командира. Роше почти почувствовал, что не они одни сейчас созерцают странную фигуру — на всех наблюдательных постах бойцы сейчас один за другим взводили самострелы, ожидая короткой команды. — Нет, те ходят стаями, — отмел Роше предположение. Он поднял руку — сегодня в лагере никого не ждали. Незнакомца следовало пристрелить и забыть об этом. Так разумно. Так безопасно. Так правильно. Сол поднял арбалет и прицелился. Лес вокруг, казалось, застыл, зазвенел от напряженной тишины, ожидая, когда рука командира опустится, и свист болтов разорвет ее. И только темная фигура продолжала упорно двигаться вперед. Роше медлил. Он сощурил глаза — проклятая темнота, ничего не разобрать! Приближающийся незнакомец не был чудовищем, не носил черный доспех нильфов, и на крестьянина, кажется, тоже был не слишком похож. Он оступился, упал на одно колено. Медленно, с видимым трудом поднялся и пошел дальше. Роше узнал его, когда Сол рядом с командиром напряженно вдохнул носом, готовый спустить крючок. — Отставить! — крикнул Роше, и боец рядом с ним выдохнул с явным разочарованием. Чувствуя, как ледяную тревогу в груди вымещает какое-то другое, на этот раз обжигающе горячее чувство, подозрительно похожее на слепой гнев, командир поспешил вниз, ко входу в пещеру. *** Двое партизан, вооруженные короткими мечами, держали сейчас оружие наголо. Существо, вышедшее к ним из леса, замерло, не поднимая головы, раскачиваясь, словно дерево, треплемое ветром. — Убрать оружие, — скомандовал Роше, выступая вперед. От быстрого спуска он слегка запыхался, но голос его звучал твердо — бойцы повиновались. Незваный гость медленно поднял голову. В свете факелов единственный глаз его казался бездонным провалом, на миг Роше даже показалось, что он слеп. — Вернон Роше…- проговорил гость насмешливо, и в горле его что-то неприятно булькнуло. — Ты ошибся адресом, — бросил Роше ему в ответ, прерывая готовую излиться знакомую тираду, — лагерь скоя’таэлей ниже по тропе, в миле отсюда или около того. Бледное лицо едва заметно дрогнуло, эльф сделал еще один шаг, открыл рот, чтобы что-то ответить, но оступился и упал на колени, закашлялся и выплюнул на камни большой сгусток крови. Бойцы за спиной Роше стояли, не шелохнувшись, и командир затылком чувствовал их непонимающие взгляды. — Добить его? — неуверенно подал голос один. Роше медлил. Эльф перед ним стоял, упираясь дрожащими руками в землю, дышал хрипло и часто, и прикончить его здесь и сейчас было бы, пожалуй, даже милосердно. — Поднимите, — скомандовал он, скрипнув зубами, — и оттащите в дальнюю пещеру. Потом возвращайтесь на пост. *** Самое дальнее помещение просторной пещеры было отведено под своего рода командный штаб. Здесь Роше принимал тех, кто приходил в их лагерь, здесь стоял над картами и доносами от агентов. Здесь же спал, ел и предавался унынию. К тому моменту, как бойцы опустили свою ношу на низкую каменную лежанку, застланную штопанным перештопанным, но до этих пор совершенно чистым одеялом, эльф, кажется, успел отключиться. Когда его прислонили спиной к стене, голова безвольно свесилась на грудь, он не пошевелился и не издал ни звука. — Позвать кого-нибудь? — было видно, что парни в замешательстве — Роше читал на их лицах безмолвные вопросы, и был рад, что они никогда не решатся задать их ему — дисциплина не позволит. Ответов на эти вопросы он и сам не знал. — Передайте, чтобы принесли горячей воды, бинтов и той ворожейской мази, которой лечили Норса, если она еще осталась, — скомандовал Роше. — Остальные пусть занимаются своими делами. Бойцы, переглянувшись, подчинились, и командир услышал, как, едва завернув за угол, они начали перешептываться, как глупые девчонки. Партизанить в лесу по большей части было довольно скучно, и их легко было понять, но сейчас Роше чувствовал, что начинает всерьез злиться. Эльф на лежанке пошевелился и застонал. Стрела, все еще торчавшая рядом с его ключицей, дернулась. Роше сквозь зубы выругался. Какого хера. Просто — какого хера? *** Дело было плохо. Рана от стрелы была не смертельной, но острие вошло глубоко в плоть, и, если начать вытаскивать, наверняка разорвет на своем пути парочку крупных сосудов, и эльф быстро истечет кровью. Стоило ради этого удерживать верные руки партизан с самострелами. В лагере не было лекаря. Штопать раны и накладывать повязки умел каждый из них, если случалось что-то посерьезней, посылали в ближайшую деревню за ворожеей. Но на прошлой неделе Катрину сожгли на костре на площади Иерарха в Новиграде, и партизанам от нее осталось лишь немного целебной мази и грустные воспоминания. Роше аккуратно отогнул ворот заиндивевшей от крови зеленой стеганки, разглядывая рану. Вытащил из сапога длинный кинжал, вспорол неподатливую ткань, оголяя плечо эльфа. По шее вниз, теряясь где-то ниже груди, вилась тонкая тусклая татуировка — стрела вошла точно в центр одного из нарисованных листьев. — Придется протолкнуть насквозь, — произнес Роше вслух, сам не зная, к кому обращается — эльф, кажется, перестал воспринимать внешние звуки. На пороге пещеры появился еще один из бойцов. Он принес глубокую миску с горячей водой, какой-то чистой ветоши и бутылочку зеленого стекла — ворожейскую мазь — продукт более ценный, чем еда или арбалетные болты. И то, и другое можно было купить, а вот прах Катрины, приготовившей мазь, давно развеялся над Понтаром. Боец молча, но поглядывая на раненного украдкой, поставил все, что принес на стол с картами. Помедлил пару секунд, потом стремительно удалился. Роше пришло в голову, что никто из тех, кто сейчас перешептывался на постах, обсуждая, зачем командир утащил в свою пещеру раненного эльфа, и понятия не имел, кто именно вышел к ним из леса со стрелой в плече. Те, кто знал его, были давно мертвы, остались там, в полях под Вергеном. Для нынешнего же молодняка это был просто эльф среди прочих эльфов. — Иорвет, — позвал Роше, не слишком рассчитывая на ответ. Эльф застонал — на этот раз тише, поднял голову и встретился с Роше взглядом. Черный зрачок затопил почти всю радужку, тяжелые прямые ресницы дрогнули. Злость подступала к горлу Роше, как тошнота, горячим комом. Он сдвинул брови — если выдернуть стрелу прямо так, эльф истечет кровью за несколько минут. Если полоснуть кинжалом ему по горлу — хватит, должно быть, мгновений. А еще можно дернуть его так, чтобы он затылком врезался в каменную стену за собой, разбить ему голову, кулаками расквасить нос, губы, заставить захлебнуться собственными стонами и кровью. В уголке тонких, синюшно-бледных губ Иорвета появилась крохотная алая капля. Грудь эльфа болезненно поднялась и опала в жадной попытке глотнуть побольше воздуха. Он словно силился что-то сказать. — Заткнись, — выдал Роше зло, большим пальцем быстро стер каплю крови с уголка его губ, потом отстранился. Потянулся за ветошью, свернул из приличного куска плотный жгут.- Прикуси, — эльф послушно открыл рот и вцепился зубами в ткань — те, кто желают сдохнуть, так не цепляются, — Будет больно, — сообщил Роше, не отказав себе в удовольствии впустить в свой тон немного издевательского сарказма. *** Ворожейская мазь пахла первоцветами. От нее щипало пальцы и немного кружилась голова, и Роше, заканчивая перевязывать рану, готов был ругаться в голос. Оказалось, что стрела в плече была далеко не единственной проблемой. Избавив Иорвета от стеганки и мокрой от ледяного пота рубахи, Роше увидел еще с десяток ран — довольно старых, почти все они уже закрылись и начали подживать, и лишь парочка выглядела паршиво — кожа вокруг них припухла и покраснела. Лекарь из Роше был весьма сомнительный, и все, что он мог сделать сейчас, это нанести остатки драгоценной мази и на эти припухлости тоже, надеясь, что волшебное средство само разберется, как действовать. — Сколько раз в тебя выстрелили? — спросил он, морщась, снова обмакнув пальцы в мазь, — ты, должно быть, на ежа был похож. Кто постарался? Не нильфы же? Иорвет молчал. Он стойко вынес то, когда Роше проталкивал стрелу и извлекал ее из тела, а потом и прикосновения жгучей мази к ранам — но все оттого, наверно, что едва ли был в сознании. Взгляд единственного глаза блуждал по пещере, время от времени останавливаясь на лице Роше, и от этого командиру становилось чертовски не по себе. Он чувствовал себя так в эти секунды, словно накладывал повязки тому, что умер уже несколько недель назад, и теперь вернулся бесплотным неспокойным призраком. С перевязкой было покончено, и Роше с сожалением отставил в сторону пустую бутыль из-под мази. Теперь за новым средством придется выбираться в Новиград, рисковать собственной головой и головой какого-нибудь скрывающегося чародея. И все ради чего? Командир покосился на эльфа. Тот сидел, накренившись вбок, бессильно опустив руки на колени. Черные волосы закрывали лицо, обнаженная, пересеченная белеющими повязками грудь едва заметно вздымалась. — Ебанный хер, — весомо сообщил Иорвету Роше, присел рядом с ним и со всей аккуратностью, на какую был способен, медленно опустил его на лежанку. Эльф мгновенно вытянулся, повернулся на нераненный бок и застыл. Он все еще был в сапогах, и Роше решил — и хрен с ним, хватит с него и обработанных ран. Если эльф вздумает сдохнуть сейчас, после всех этих усилий с его стороны, то поступит очень в собственном стиле — подло. Подошвы сапог были стерты почти до дыр. Стопы Иорвета, как заметил Роше, были сбиты в кровь — уж не шел ли он пешком досюда из самого Вергена? Самое верное, что можно сделать с тем, что прежде являлось эльфской обувью, было сжечь ее нахер, но Роше просто опустил сапоги в угол, туда же, куда выкинул разломанную стрелу. Быстрым, нарочито небрежным жестом — хотя кто мог смотреть на него в этот момент — командир укрыл Иорвета одеялом. Увидел, как тот, поворочавшись, завернулся в него плотнее, и отвернулся. До утра было еще далеко, а обход постов он сегодня так и не закончил… *** Озноб начал колотить эльфа ближе к рассвету, когда темнота за стенами пещеры стала почти непроглядной. Роше не спал. Он сидел над очередным письмом, но слова никак не желали складываться в связные предложения. Его отвлек странный мерный стук за спиной, и лишь через пару мгновений Роше понял, что это стучат эльфские зубы. Иорвет теперь лежал, свернувшись, словно хотел укрыться от холода внутри собственного тела. От такой позы наверняка откроются свежеобработанные раны — досадливо подумал Роше. В небольшом очаге посреди пещеры горел огонь, да и вообще было довольно жарко — осень еще не успела вступить в свои права, и ночи оставались мягкими и теплыми. Шерстяное одеяло было, может, не слишком новым, но свою функцию исправно выполняло. Но эльфа все равно била тяжелая крупная дрожь. Роше постоял немного над ним, наблюдая. Потом, поморщившись, отвернулся. У Иорвета — от ран, потери крови или заражения — кажется, начиналась агония, и командир не хотел этого видеть. Больше того, он был совершенно уверен, что и Иорвет не хотел, чтобы его давний враг был свидетелем такой некрасивой и мучительной смерти. Нужно было уйти. Может быть, выйти в лес — лицо Роше полыхало почти также, как злость в его груди. Сыграть в карты с кем-нибудь из бойцов, выкурить трубку на верхней площадке. Лишь бы не видеть умирающего врага. — Сука, — выговорил Роше, рванув ворот гамбезона, — сука. Сука. Он заставил эльфа выпрямиться, разжаться, и только после этого обвил руками его пылающие в горячке плечи. Свежие повязки были мокрыми от испарины. От Иорвета пахло гребанными первоцветами, кровью, усталостью, но из-под всего этого пробивался тонкий, едва различимый аромат влажных еловых веток, сырой земли, только-только освободившейся от последнего снега, трепещущего росистого мха. Роше закрыл глаза и застыл, чувствуя, как понемногу, капля за каплей дрожь уходит из горячего тела, которое он сжимал в неловких объятиях. Иорвет пошевелился, слегка передвинулся, прильнул плотнее, должно быть, не осознавая, что произошло и почему вдруг стало не так холодно. По крайней мере, Роше очень надеялся, что эльф ничего не осознавал. *** Утром он боялся обнаружить в своих руках остывающий труп. Роше проспал всего пару часов, но проснулся рывком, будто его толкнули в бок. Не открывая глаза, прислушался к своим ощущениям. Эльф был жив. Больше того, его кожа была влажной и липкой от холодной испарины, а это обозначало, что жар спал. Роше не успел остановить себя от облегченного, почти радостного вздоха, и лишь в следующий момент осознал то, что до сих пор как-то не отражалось в его сознании. Поверженный враг, обнаженный по пояс, лежал так удушающе близко, прижимаясь к его собственной голой груди, опустив подбородок на плечо и щекоча спокойным ровным дыханием кожу на шее Роше. Командир трудно сглотнул. К счастью, без приглашения в командирский закуток пещеры никто из бойцов заглядывать бы не решился, кроме того, час, видимо, был еще очень ранний, и лагерь партизан только начинал просыпаться. Но вместе с тем Роше вдруг почувствовал иррациональное, душное желание, чтобы кто-нибудь вошел, вмешался, увидел, даже подумал все, что могло предложить его скудное воображение, обсуждал это еще месяц с товарищами, стоя в карауле. Роше был готов снести все косые взгляды и пересуды, все смешки за спиной — лишь бы кто-нибудь пришел и помешал ему сжать Иорвета в руках крепче. Это было незнакомое, пугающее, захватывающее все новые территории в его душе чувство. Оно было сродни той ненависти, что он испытывал к эльфу много лет, сродни той скорби, что он познал за последние месяцы, и в то же время было совершенно иным, и Роше, не боявшийся ни смерти, ни боли, вдруг испугался самого себя. Он постарался сделать глубокий успокаивающий вздох и высвободиться из рук Иорвета, хотя бы отодвинуться от него, чтобы не чувствовать, как на каждом его выдохе вверх по шее на затылок поднимаются целые батальоны мурашек, а сердце на каждом его вдохе замирает в ожидании следующего выдоха. Роше зажмурился. Расслабился, словно пленник, надеющийся так избавиться от пут. Позволил очередному выдоху обжечь свою кожу, а потом повернулся — осторожно, лишь бы не разбередить раны, но решительно. Отодвинулся. Бросил взгляд на лицо Иорвета. Тот нахмурился, ресницы вздрогнули, и Роше понял, что держит в руках бомбу с подожженным фитилем. Еще немного, и эльф откроет глаз и поймет, что происходит. И от стыда у Роше закололо скулы. Иорвет глубоко вдохнул, не закашлявшись. Ресницы вздрогнули еще раз, и в следующий миг Роше словно с разбегу нырнул в ледяной позеленевший от тины лесной пруд — единственный глаз Иорвета смотрел на него в упор. Какова была вероятность, что эльф вообще не помнил, как накануне пришел в лагерь партизан, как Роше перевязывал его раны, как посреди ночи решил отогреть теплом собственного тела? Эти мысли проносились в голове командира, пока эльф разглядывал его — внимательно и цепко. — Воды, — тихо и хрипло проговорил Иорвет, и Роше чуть не подпрыгнул от непрошенного облегчения — будто по-ведьмачьи отбил стрелу, летевшую прямо в глаз. Он откинул одеяло и встал. Пошарил глазами вокруг, отыскал свою рубаху и натянул ее через голову — так-то лучше. *** Иорвет пил жадно, едва не захлебываясь. Левая рука ему не подчинялась, и ковш с водой он держал неуверенно, проливая половину на себя. Но Роше скорее бы отгрыз сам себе палец, чем стал бы ему помогать. Он стоял сейчас в нескольких шагах от лежанки, оперевшись бедром о стол и мечтал о том лишь, чтобы закурить. Эльф сделал последний глоток, отставил ковш и обессиленно откинул голову, опуская веко. Роше молчал, наблюдая за ним. — Ты протрешь на мне дыру, д’хоине, — проговорил Иорвет. Его голос звучал глухо и хрипло, но это были первые его слова со вчерашнего вечера, не считая просьбы напиться. Роше вдохнул и выдохнул — злость вернулась к нему, и он был ей рад. Она была понятной и знакомой, он знал, как с ней обращаться, в отличие от того, другого чувства. Он готов был вывалить на голову эльфу сотни вопросов, вертящихся на языке, или — чего проще — выставить его прочь, раз умирать тот больше не собирался. Или даже убить, чтобы не мог никому рассказать, что видел лагерь партизан… — Какого хера? — выплюнул он наконец. — Красноречивей самых сладкоголосых скальдов, — Иорвет улыбнулся — из-за задевавшего губу шрама улыбка вышла кривой и зловещей — или он специально этого добивался. — Заткнись нахуй, выродок, — Роше сжал кулаки, — я спрашиваю — какого хера ты тут делаешь? Откуда ты, блядь, взялся? — Так мне заткнуться или отвечать? — полюбопытствовал Иорвет, и наконец удостоил Роше взглядом. Роше надвинулся на него, оттолкнувшись от стола, но эльф не дрогнул, кажется, даже не моргнул. — Я узнал о твоем лагере в Новиграде, — все же ответил он, — и подумал, что лучше умереть от твоей руки, чем от стрелы или заражения крови. Кто же знал, что тебе придет в голову лечить мои раны? Роше скрипнул зубами. Он не знал, что злит его больше — эльфские откровения или тот факт, что в Новиграде кто-то мог любому растрепать местоположение партизанского лагеря. Надо будет наведаться к Сиги и прояснить этот вопрос… — И на кой хер тебе сдался я, а не гнездо накеров на опушке? — сквозь зубы вопросил Роше, — или нильфский гарнизон в ближайшей деревне? Иорвет молчал, снова опустив ресницы. Роше подождал пару секунд, не дождался ответа, и спросил снова, на этот раз позволив себе злобную насмешку: — И почему ты не двинул к своим братьям? Беличий лагерь — дальше по тропе, я тебе говорил. Верноссиэль и ее ребята приняли бы тебя с распростертыми объятиями. На этот раз Роше заметил, как Иорвет на секунду поджал нижнюю губу, словно не желал показывать врагу своей досады. Кажется, сам того не ведая, Роше выстрелил наповал. — Погоди-ка, — задумчиво проговорил он, потом в два широких шага оказался в углу комнаты. У стрелы было прочное тисовое древко, немного длиннее и толще обычного, такую можно было выпустить из большого двойного лука. Густое серое оперение. Длинное острие с зазубринами — краснолюдская работа, не иначе. Роше отчего-то вдруг стало так паршиво и горько, что он едва не отшвырнул стрелу в сторону. — Тебя подстрелили свои, — выплюнул он, не оборачиваясь, но ощущая, как поникли плечи Иорвета, — гребанные белки подстрелили тебя, хотя ты умереть был за них готов. — Они не «мои», — негромко и очень ровно, словно боялся оступиться на скользкой тропе, ответил Иорвет, — вернее, я — не «их». *** Добиться от него чего-то еще в качестве объяснений было невозможно — Роше уяснил это очень быстро. Иорвет не рыпался, не отказывался от еды и стойко сносил перевязки, но больше не разговаривал. Роше и сам не знал, почему не подпускал к нему никого больше, сам занимался его бинтами и приносил еду. В лагере, конечно, продолжали ходить разговоры о том, почему командир держит эльфа при себе. Если тот был заложником, то кому и какие требования он намеревался предъявить? Если командиром двигала простая человечность и жалость, то почему не отвезти эльфа в деревню или в лагерь белок? Роше слышал, как эти вопросы бойцы задавали друг другу, и благодарил судьбу, что единственная, кто помнил Иорвета — Бьянка — отправилась с разведывательной миссией на север, и вернуться должна была не скоро. С ней пришлось бы объясняться, а командир и с собой-то объясниться толком не мог. Эльф заговорил однажды ночью, когда Роше, вернувшись с обхода караулов, сидел в углу пещеры и неторопливо забивал табак в трубку. С той самой первой ночи он больше не ложился с Иорветом в одну постель — притащил себе несколько одеял, и спал прямо на полу у очага. Эльф большую часть времени проводил в каком-то странном оцепенении, видимо, так его раны исцелялись быстрее, и стараниями ли Роше, благодаря этому сну или целебной мази, но воспаление почти полностью прошло, и Иорвет очевидно шел на поправку. А вот куда шло все остальное, Роше понятия не имел. — Они не хотели меня убивать, — голос эльфа пролился плавно, словно масло из треснувшего кувшина. Роше вздрогнул и поднял голову, — это было предупреждение. Не подходи — иначе следующую схлопочешь в глаз. А у меня их не так много осталось, чтобы рисковать. — И какого ляда они так сделали? — спросил Роше, все еще неуверенный, что имело смысл открывать рот. Может быть, от первого же вопроса Иорвет решит снова заткнуться еще на неделю. Но Роше решил рискнуть, эта история, еще нерассказанная, жгла его своей вопиющей несправедливостью, пусть и по отношению к Иорвету, — после всего того, что ты сделал для них во Флотзаме и в Вергене? — А что я сделал для них? — Иорвет горько ухмыльнулся, — резня в квартале нелюдей во Флотзаме началась из-за того, что ты не смог схватить меня. А под Вергеном… Верген не удалось отстоять в первый раз, и отряд моих лучников ничем не помог. Для нынешних скоя’таэлей я — пережиток прошлого, способный привести их только к гибели. Кроме того, сейчас Саския, за которую я готов был отдать свою жизнь, воцарилась в Верхнем Аэдирне со второй попытки только потому, что кто-то убил этого борова с рогом посередь лба, Хенсельта. Роше ядовито усмехнулся. Он до сих пор помнил ощущение теплой крови на своих руках. Еще успел подумать — надо же, кровь короля, а ничем не горячее крови распоследнего нелюдя. — Блоха победила льва, — произнес он тихо. — Что? — Иорвет нахмурился. — Ничего, продолжай, — Роше сцепил зубы на мундштуке, медленно раскуривая трубку. — Для нынешней власти я — известный бандит, непредсказуемый и опасный, — Роше видел, какой болезненной стала полуулыбка Иорвета, и от стянувшегося в узел в груди чувства несправедливости, командиру вдруг стало трудно дышать. — Твари, — проговорил он, затягиваясь, надеясь, что это поможет развязать этот узел. — Это политика, — пожал плечами Иорвет. Одно из них все еще плохо ему подчинялось, — в политике нужны не верные стрелы, а верная репутация. И моя репутация… — он поднял на Роше взгляд, усмехнулся, — но что я тебе рассказываю? Ты ведь и сам проделал блистательный путь от доверенного лица короля до грязного партизана посреди ничейной земли. Ты теперь такой же, каким был я. Нравится тебе быть белкой, д’хойне? Роше понимал, что Иорвет провоцирует его, пытается разозлить, чтобы отвлечь от собственной слабости, которую допустил секунду назад. Но впервые за все время их знакомства провокация провалилась. Роше было больно. Да, они были врагами много лет, и кровавый след тянулся за ними, время от времени пересекаясь, но вместе с тем Роше вдруг очень четко понял — ненавидеть Иорвета он больше не может. В этом просто не осталось смысла. Он сделал еще одну глубокую затяжку. — Я делаю, что могу, — ответил он просто, выпуская дым изо рта, — пока дышу — надеюсь. Пару секунд у Иорвета было такое лицо, словно он вот-вот рассмеется в голос или выплюнет Роше в лицо презрительное «Идиот». Но эльф молчал. — Можно, — вдруг тихо попросил он, указывая глазами на трубку, — мне тоже пару раз затянуться? *** Новую трубку для него Роше раздобыл у странствующего торговца. Не бог весть, какую хорошую, но Иорвет принял ее со сдержанной, но, видно было, искренней благодарностью. Теперь, когда раны его почти зажили, а партизаны привыкли к его присутствию — списали на прихоть командира или на непонятную им стратегическую необходимость — он вечерами выходил из пещеры, немного углублялся в лес и долгие ночные часы проводил, сидя на каменном уступе, выпуская ровные кольца белесого дыма в звездное небо. Роше находил его первые пару раз будто случайно — шел по тропе и споткнулся об эльфа, с кем не бывает? Но потом все чаще он начал приходить к нему намеренно. Иорвет не возражал, иногда даже их совместное молчание прерывалось короткими неспешными и ничего не значащими беседами. И однажды, когда, задержавшись в городе, Роше не появлялся в лагере две ночи подряд, Иорвет ждал его в глубине пещеры — раздраженный и — быть не может! — напуганный. — Я думал, что мне наконец принесут твою долбанную голову, д’хойне, — заявил он, когда Роше устало снимал сапоги. Командир покосился на него подозрительно. — Прости, что разочаровал, — сказал он нейтрально, — моя голова пришла вместе с моими ногами. Эльф сделал, казалось, всего один длинный шаг, и оказался с командиром вплотную, Роше не успел даже вдохнуть. Их лица оказались так близко друг от друга, что черты Иорвета расплывались. Роше застыл, позорно помышляя о бегстве — во взгляде эльфа читалась какая-то неизведанная, невыносимая злоба. Его теплые ладони пахли табаком и лесом, а губы оказались прохладными, как первый глоток воды после целой ночи в горячке. И Роше, чувствуя, как расплескиваются последние остатки разумности, успел подумать — все, что с ним было до сих пор, стоило этой единственной минуты. *** На левой руке пальцы все еще подчинялись плохо. Иорвет завязывал шнур на своей стеганке, бормоча что-то раздраженное себе под нос. Роше стоял в шаге от него, наблюдая и не вмешиваясь. — Куда ты пойдешь? — спросил он нейтрально. Этот вопрос он перекатывал в уме, формулируя про себя и так и эдак, с тех пор, как стало понятно — эльф совсем оправился и готов уйти. Словно не было этих недель, этих разговоров в лесной чаще, а потом — ночей на узкой жесткой лежанке под одним одеялом. Не было туманных рассветов и горячего дыхания на шее человека, не было рук, которые, казалось, касаются сразу везде, не давая толком вдохнуть. Ничего не было. — Я не знаю, — он снизошел, по крайней мере, до откровенного ответа, и то хлеб, — меня больше нигде не ждут, а кое-где даже жаждут прикончить. Что ж, я прожил достаточно долго, чтобы это меня не пугало. — Херня, — резко выдохнул Роше, — тот, кто пережил казнь офицеров Врихедд, погром во Флотзаме, оборону Вергена и преследования Синих Полосок вдруг решил сдохнуть на дороге от рук банды мародеров или когтей накеров? — Я сказал, что не боюсь, а не что жажду смерти, — Иорвет оправил одежду и повернулся к нему лицом. И впервые за последние недели Роше вдруг мучительно захотелось ударить его. Знакомое, почти забытое, но, по крайней мере, понятное и не такое пугающее, как все остальные, чувство. Он сжал кулаки. Иорвет, конечно, заметил это, немного выпятил вперед подбородок, словно ожидая этого удара. Роше выдохнул. — Ты мог бы остаться здесь, — сказал он, сам не веря, что произносит это вслух, — ты сам сказал, я теперь такой же, каким был ты. А ты — куда более опытная белка, чем я. Для тебя партизанская война — обычное дело и ты… — Что? — Иорвет усмехнулся, — сражаться бок о бок с тобой за свободу Темерии? Учить твоих д’хойне стрелять из лука и махать саблей? Шпионить за реданцами и нильфами? Ты знаешь, за что я сражался прежде, когда был белкой. А на твою Темерию и ее свободу мне глубоко наплевать. Он снова провоцировал — это было совершенно очевидно, и на этот раз Роше чувствовал, что каждое слово эльфа ударяет в цель. Он больше не ненавидел его — теперь чувства командира мутировали, превратились в глубокую, тянущую, как воспаленная рана, мальчишескую обиду. — Ты прав, — он заставил себя сказать это, заставил свой голос не дрогнуть, — это не твоя война. Пока что. Пока Радовид занят сжиганием чародеев и игрой в шахматы. Но что будет, когда ему надоест? Когда сгорит последняя повитуха в последней деревне? Думаешь, он не переключится тогда на нелюдей? На твоих братьев, за которых ты так долго сражался — и далеко не все они предали тебя, есть много тех, кто ни в чем не виноват ни перед тобой, ни перед ним, — Роше понимал, что говорит банальнейшие вещи, которые и его самого бы едва ли в чем-то убедили, а по Иорвету каждый его залп был в «молоко». Эльф подошел к нему ближе, но застыл в паре шагов, не позволяя себе приблизиться вплотную. — Ты делаешь все, что можешь, — сказал он тихо, глядя прямо в глаза человеку, — а я сделал все, что мог. *** Ночь накануне покушения Роше спал плохо. Все было готово, у каждого в этом кровавом спектакле была своя роль, и все точно знали, что и когда нужно делать. Но командиру не спалось. Он мерил шагами узкую пещеру, прислушиваясь к тому, как бойцы в основном зале разговаривают, смеются, лязгают мечи, трещит огонь… Ночь была тихой, и командир подумал было, что стоит выйти на воздух — может быть, после завтрашнего вечера ему больше не представится такая возможность. Он вложил в эту операцию всего себя, все, что в нем еще оставалось, и теперь готов был умереть, лишь бы план увенчался успехом. Роше присел на лежанку, чувствуя, как тяжелая усталость все же начинает медленно утягивать его в сон, как камень на шее утопленника. Нужно отдохнуть, выбросить из головы все лишние мысли, остаться со своей миссией один на один. В соседнем помещении шум почти смолк, а потом в образовавшейся тишине послышался голос одного из караульных. — Командир! Командир! Роше встал, раздраженно выругался — хороши партизаны, голосят на всю округу. У выхода из пещеры он оказался через пару секунд, готовый устроить выволочку бойцу за неуместный шум. Иорвет стоял там же, где он увидел его несколько недель назад, только на этот раз держался очень прямо, и стрел из его шкуры, как ни странно, не торчало. За прошедшее с их расставания время он перестал неестественно выворачивать левую руку — видимо, подвижность в ней окончательно восстановилась. — Вернон Роше! — проговорил он, делая широкий, почти театральный жест рукой. *** — Они ни за что не станут подчиняться эльфу, — усмехнулся Иорвет, вытягиваясь на одеяле во весь свой немалый рост, — они ко мне привыкли, пока я был здесь, но не более того. Для того, чтобы возглавить их, у меня слишком острые уши. — Ерунда, — для того, кто планировал завтра умереть, Роше чувствовал себя слишком счастливым, — они пойдут за тем, кто сможет повести их за собой, такие мелочи, как острота ушей, никого давно не волнуют. Их может отвратить от тебя отсутствие любви к их родине, но с этим никто из нас ничего не сможет поделать. — Поверь мне, д’хойне, — Иорвет улыбнулся, — никто не сможет обвинить меня в недостатке любви. — Еще, пожалуйста, не называй их «д’хойне» — попросил Роше, и пальцы его очертили тонкий абрис рисунка на груди эльфа, — боюсь, они этого не оценят. — Слишком много правил, — поморщился Иорвет, — боюсь, я всего не запомню, и тебе придется самому вернуться и возглавлять их. Роше убрал руку, посерьезнев, сел и отвернулся. — Я не сказал, что жажду смерти, — выговорил он негромко, — сказал лишь, что не боюсь ее. Несколько долгих секунд между ними висела гулкая, густая тишина, потом командир почувствовал, как теплые руки обвивают его плечи. Горячее дыхание обожгло кожу под мочкой уха. И почти на границе слуха он уловил тихое: — Не вздумай умирать.