дихотомия

***

— Ничего ещё не кончено. Это короткое замешательство дорого нам обойдётся. Гарри с сыновьей привязанностью стремится как можно скорее залатать раны волшебного мира-ребяческой мечты — май ознаменован победной эйфорией, но с её отступлением всё готовится погрузиться в сонно-меланхоличное, скорбное опустошение на реставрации впитавших в себя кровь и отчаяние руин. Немного дождливится к прозябшему лету, а статьи в «Пророке» сулят вынужденный переворот. — Может, ещё можно всё исправить? — Мы упустили момент, когда всё открылось, а маглы со своей глобальной взаимосвязью отреагировали быстрее. Теперь мы можем только контролировать, чтобы они не узнали ещё больше. Надо было действовать, когда ситуацию можно было решить парочкой применений Обливиэйта. Века уединённой жизни за запертыми дверями и защитными чарами неумолимо рушатся под вспышками камер телеканалов — неразглашение тайн узким кругом посвящённых теряет смысл, когда в доказательство скептикам приводят сотни жертв сверхъестественного воздействия. Маглы жадны до новых фактов как Гарри в свои одиннадцать, когда узнал, что совсем рядом существует отдельный мир со своими законами и причудливыми вещами, используемыми в повседневности; что многие мётлы по неизвестным причинам не поддаются гравитации, а превращения в животных противоречат законам всех естественных наук. Для Гарри, со въевшейся кровью между пальцами и ломящими суставами в напоминание о ночах на измёрзшей земле, новая реальность — не более, чем временные трудности. — В принципе, прогресс неизбежен, когда-нибудь смешение всё равно случилось бы. Может, всё не так плохо? — Сомневаюсь, что некоторые консерваторы так же спокойно это воспримут, Рон, — иронично замечает Гермиона и под «некоторыми» подразумевает большую часть чистокровных семейств. — Магическое общество к такому не готово, — соглашается Гарри и под негодующим «обществом» подразумевает одного человека. В последний раз, когда он видел Драко Малфоя, тот удалялся прочь по голой, каменно-закоптелой дороге под руку с матерью, торопливо, сбивчиво переступая мраморные куски былой громады, перемешавшиеся со щепками и обесценившейся гордостью. Что-то в его лице — была ли это отрешённость позволившего себя контролировать или предопределённая обречённость в соблазне взять больше, чем можно себе позволить — столь глубоко поразило Гарри, что инородное сочувствие выкачало из его пылающих послесмертной, полуспиритической силой жил и изнемождённых мышц последнюю энергию. То было не желание податься вперёд, перескакивая рубцовые камни — желание упасть. Он увидел больше желаемого, больше позволительного в миг, когда недруг едва не оступился: мнимые идеалы с частичками безумия Блэков смеялись Драко в лицо, и Гарри слышал в них собственное осмысление — на чьё заступничество ты уповал, с подобострастным восторгом в распоряжение отдавая бесполезную душу? Сталкиваться в Косом Переулке перед началом учебного года — восьмой курс, бессмыслица — одна из тех закрепившихся традиций, которым не хочется следовать, но за несколько дней до закупки систематически пробуждающая предвкушение встречи, подстёгиваемое интересом: сокурсник всё так же не ходит по магазинам без родительского контроля? Заострилось ли ещё сильнее его правильное узкое лицо за каникулы? Со звоном дверного колокольчика к Гарри возвращается призрачный образ придирчиво осматривающего новую мантию бледнощекого мальчика, который неторопливо переводит взгляд, спрашивает, играет ли он в некую незнакомую игру и сыплет странными словами, заставляющими Гарри чувствовать себя совершенным идиотом. С Драко, вздрагивающим, когда входит посетитель и не замечающим капризно, чтобы мадам Малкин была осторожнее с булавками, Гарри едва ли знаком, но за его отражением в зеркале тот следит пристально и до последнего не желает оборачивается, пальцами раз за разом пробегаясь по застёгнутым пуговкам. — Думал, ты в «Твилфитт и таттинг». Между ними натягивается нечто не позволяющее рассечь былое неравенство полностью, когда они остаются вдвоём, как в первую встречу — всё, поставленное на кон, вмиг оказалось проиграно, но Драко в болезненном кризисе не кинется с судорожными рыданиями на грудь избавителю, не будет молить о сострадании. Гарри, правда, не обмануть больше ни нарциссизмом, ни поклонением ложным божествам — только спустившись за Малфоем в пыщущие жаром объятия ада, ему удалось осознать, что под тонкой кожей не будет второго слоя запасной, змеиной чешуи, если первый пострадает. Портреты и призраков-выходцев припадков отроческой безысходности, что без конца стонут о позорной участи не оправдывать ожидания — «тебе так много было дано!» — и скором истреблении, не назвать лучшими собеседниками для запертого в поместье на лето, а Гарри со словами скомканными — панацея, принять какую в Драко всё презреннейшее требует — такое же слабейшее, как иррациональные страхи, обретающие воплощение в языках инквизиционных костров, лижущих конечности. Их расплывчато растущие пятна и окружающих мучителей вокруг в его водянистых глазах видно без применений легилименции, и тела связанные извиваются тщетно в предсмертной агонии, и чистая кровь обращается проклятием. — Мы живём не в Средневековье, Малфой, — будь Гарри сентиментальнее и отходчивее, как в потайных полуночных представлениях, выцеловывал бы утешение на его веках и пальцах, поочерёдно обхватывая кисти и в исступлении поднося к губам, заверяя, что всему страшному на доле их поколения положен конец, — Маглы — не чёртовы варвары. — Думаешь, я прямо-таки трясусь от ужаса теперь? — заходясь удовольствием от собственной дерзости, в самообманном забвении, где с гимнами нерушимых планов магия — величайший дар Вселенной, — Родители хотели, чтобы я пожил во Франции, пока всё не уляжется — откровенный бред. Они жалки, и если только обнаружат нас, более того, осмелятся наведаться без приглашения — сильно об этом пожалеют. Герой приютивший его мир стремится лелеять и оберегать всем существом, окутать, заслонить от всяких бед, а Драко — его неотъемлемая, тяжело заболевшая и остро нуждающаяся в помощи часть. — Ненавижу изоляцию на время судов, в голову лезет всякая ересь. Недавно приснилось, что с концом этого столетия и наша эпоха подходит к вырождению. Для Драко новая реальность — худший ночной кошмар; мир, в котором для дышащего древностью мальчика-из-родового-особняка не останется места, а осиротение губительно для него, с детства питавшего иллюзии господства. Реальность Драко тлеет на глазах. — Ты ведь спас этот мир, а они не имеют представления, чем мы живём, — в отвратительнейших образах, являвшихся ему, люди — грубые, невежественные — собираются надругаться над изувеченными послевоенными обломками, перекроить их под себя, — Они заполонят его собой, поверь! Драко больше не вворачивает своё небрежное «я бы на твоём месте» четырёхлетней давности, которое толкало Гарри на необдуманные, сумасшедше-самоуничтожающие идеи, вроде охоты на сбежавшего заключенного — ну кому бы это в голову пришло? — не говорит, потому что избранность его желанная, фанатично-завистливая, едва не обернулась бесчестной смертью, но подстёгивает знаменитую самоотверженность боязнью в полупомешанном взгляде — позволишь этому произойти, собственноручно костёр подожжёшь? Гарри думает, что, во-первых, тот скорее отравился бы, задохнувшись дымом, во-вторых, видит излишне драматизирующие, жадные попытки Драко прочитать в ответном взгляде, что любому, кто к нему приблизится — не жить. Забывая, что зарекался снова брать на себя ответственность, путанными мыслями он обещает, что до такой крайности не дойдёт, хотя верить ли этому — неоднозначный вопрос, и нервозность странным образом передаётся от льстящей откровенности. Подчиняет себе до той крайней степени, что Гарри в приливе ярости ощущает, как сжимаются его пальцы на горле магла-исследователя, пока Драко лежит на больничной койке, и жизнедеятельность его поддерживают несколько аппаратов, а другие — выкачивают кровь для выявления особенных генов, присущих лишь магам. Гарри бы никогда не позволил испещрить его тело синеющими пятнами на местах всаживания игл. — В любом случае, тебя это не коснётся. Когда им приносят завёрнутые мантии, в Драко происходят изменения слишком уж явственные, а тот лихорадочный блеск, настороживший Гарри, совершенно уходит из его глаз. В мире, который куда безумнее, чем можно было ожидать, он своего девиантного состояния выдать не может, как и очевидной затяжной тоски по прежним временам. — Увидимся в школе, Поттер, — говорит он на прощание так буднично, будто подобные разговоры — обычное дело. Мадам Малкин находит несколько странным, что они ещё пару мгновений немигающе смотрят друг на друга.