Лабиринты

Дай мне повод забыть тебя, не любить тебя…

       Генрих сжимает виски ладонями. Слова, мысли, чувства мечутся, бьются набатом то об один висок, то об другой. Мысли, воспоминания, несовершённые поступки проламывают тонкие стенки черепа, наружу выбраться хотят, сбыться, повториться, совершиться. Только не сидеть вот так, в тишине, темноте и одиночестве. Головная боль терзает его, изматывает, не даёт покоя ни на секунду. Генрих бессилен перед ней.        Боль поглощает, боль убивает, боль выпивает его, как бокал вина. Он бессилен, он обдирает костяшки об стены, он хочет что-то изменить. Не может. И потому только сильнее врезается кулаком в бетон.        А он пропал, когда впервые увидел её глаза. Пропал, и только глухое, из самой глубины его «Ко мне» сорвалось с губ неосознанно. Они встретились снова через несколько дней. Он был покорён. Он глаза эти как увидел, сразу понял. что влюблён. Что всё, приплыл. Что он от неё никуда не денется, а она — от них.        Я скучаю. Скучаю. Скучаю! СКУЧАЮ!        Генрих закусывает костяшки пальцев, чтобы не издать ни звука, не показать слабости. Он любил! Потому и отпустил. Подкупил того охранника, помог диверсантке сбежать — пускай на пару с Иверсом, зато она была жива! За что и поплатился.        Ларсен заперт; Ларсен в клетке своих мыслей. Его держат не стены, нет, он взаперти своего сознания, в плену своих эмоций. Череп проламывает одна-единственная мысль: «Зачем ты отпустил её?» Зачем? Дурак потому что. Поверил, что что-то может получиться, что она разглядит его-настоящего за повседневной маской, что она сама захочет остаться.        Генрих голову ломает, во всех смыслах, не так уж это важно, когда заперт в четырёх стенах. Генрих думает о том, если бы она правда осталась. Смогла бы она его полюбить? Смогла бы? Или… Нет, конечно нет. Не смогла бы. Он ведь враг ей. Чужой. И от этого всё в животе скручивается в тугой узел.        Она не его. И никогда не будет.        Он же всё видел, Генрих не дурак же. Все эти их взгляды, и поведение Иверса, и это их мимолётное держание за руки, будто прощальное. Конечно, видел. Не мог не видеть. И всё также слепо надеялся — а может? а вдруг?        Чудес не бывает. Выбор не в его пользу. А он до сих пор просыпается по ночам с бешено колотящимся где-то в животе сердцем. Что ему снится? Конечно, она. Всегда она. Сидящая у него на коленях, смотрящая не в глаза, прямо в душу, дышащая, такгосподивосхитительнодышащая, что нет сил. Стонущая прямо в губы, запускающая пальцы в короткие волосы на затылке, ведущая вниз по груди, заставляя пресс поджиматься под пальцами. Заставляя мурашки скользить по спине и путаться в волосах. И любая выдержка разбивается на мелкие осколки и сама топчет себя в мельчайшую пыль. И после этого кто-то осмеливается спрашивать, верит ли он в ангелов и демонов?        Генрих неподвижно смотрит в окно. Между прутьев ему светит одинокая маленькая звезда. Звезда, удивительно похожая на ту, которую ему не забыть под страхом смерти. Генрих смотрит долго, неотрывно, отпечатывая её на сетчатке. Чтобы навсегда запомнить. Хотя бы эту звезду, раз уж другую он больше никогда не увидит. Ведь между ними километры дорог, пограничные посты и лабиринты бетонных коридоров.       

Но лабиринты бетонные прячут её укромно, так что нам не быть вдвоём.