Glorious were the times, huh?

Он должен был гордиться собой. То, что он сделал, запомнит навсегда как и весь мир, так и он сам. Общепризнанный герой, гордость человечества, и его же спаситель. Сколько песен было сочинено о его храбрости? Сколько молитв произнесено в его честь? И не сосчитать. Кажется, это прозвище теперь навсегда останется впечатано в книгу истории человечества, с пометкой «герой», и о его подвигах ещё долго будут идти горячие споры. Но почему то Палач ощущал, что не достоин такой широкой огласки. Ему не нужны были эти сияющие ордена, куча похвал и премий. Будь он моложе, только-только закончивший службу, мужчина был бы несказанно рад таким почестям. А теперь… Ему был нужен покой, как бы смешно это не звучало. Нужен был отдых от зловонного ада, кишащего такими же зловонными, безумными демонами, от тяжёлых, пропахших насквозь потом и кровью доспехов, что теперь, как почётный трофей, хранились в его спальне, в отведённом специально для этого шкафу с прозрачными дверцами и подсветкой. Чистые, но со всеми вмятинками и царапинками, историю каждой Палач знал наизусть. Он хотел бы хоть ненадолго забыть о тех кошмарах, что пережил, и что до сих пор преследуют его во сне. Боль, что он переживает в этих кошмарах, казалась настоящей, и просыпаться от своего же крика становится невыносимо. Сэмюэль, как мог, пытался облегчить эти страдания лекарствами и кучами дорогостоящих процедур, но все же, теперь он не всесилен, так что часто и сам вынужден слушать, как его человек захлебывается в крике, и поделать ничего не может — один раз остался без руки, когда пытался разбудить, коснувшись груди бывшего морпеха. Вся эта скверная ситуация казалась профессору настолько несправедливой, что механическое подобие сердца замирало, как только он слышал тяжелое дыхание за своей стеной. Он все же смог уговорить Палача сделать кабинет рядом со спальней, по крайней мере для того, чтоб Сэмюэль не засиживался допоздна. Всё же, нужда в заботе не чужда им обоим. Потрепанным жизнью, уставшим. Иногда Сэмюэль задавал себе вопрос, на который ответ ему никогда не был нужен — когда их отношения из натянутых, рабочих, стали тёплыми и живыми? Возможно, они оба проглядели момент, пока сидели в кабинете учёного, молча смотря на багряный закат, перебирая пальцы друг друга, оглаживая то механические подушечки, то твёрдый металл обмундирования, в первый официальный день победы Земли. Им обоим это казалось слишком нужным, чтоб задумываться о таких вещах. Но обоих это устраивало. Их отношения были уютными, удобными обоим, состоящими из тихих вечеров и простых, чуть неудобных объятий, в которых оба, не смотря ни на что, могли просидеть по несколько часов, слушая то биение сердца, то механическое дыхание. Не было плотского желания, животной страсти и ревности. Про себя Сэмюэль с долей обречённости отмечал, что они оба теперь похожи на старых супругов. Им не нужен был секс, не нужны были даже частые ласки. Поцелуев в гладкую белую пластину, или же скромного прикосновения лбом о лоб хватало, чтоб сказать все необходимое. Иногда, конечно, они могли зайти дальше обычного, но чаще всего это происходило именно по инициативе Палача, ведь Сэмюэль уже забыл, какого это — быть возбужденным, и тело его не было предназначено для таких игр. Но Героя это совсем не смущало, ловких, длинных пальцев или, что ещё лучше, сжатых меж собой бёдер хватало, чтоб довести себя до разрядки. Осталось лишь помочь друг другу с тяжёлым грузом прошлого, что тяготило их. И если Сэмюэль мог не спать, то Палач такой возможности был лишён, и кошмары приходилось переживать каждую чёртову ночь. Но он успокаивал себя ложью, что однажды это пройдёт. Верил ли он в это? Конечно нет. Но так было легче. Так хоть ненадолго тело успокаивалось, в отличие от разума обманутое. Этого перерыва хватало, чтоб выпить новую пригоршню таблеток и лечь вновь. Кошмары не отступали, просто становились слабее. И то лучше, чем было. Однажды Сэмюэль сказал паре одну умную вещь, и она действительно помогала, даже тогда, кошмары казались физически невыносимы — утро наступит всегда. Каким бы ужасным пыткам не подвергался мужчина, надо лишь дождаться утра. И там уже не будет ни Мародеров, ни Иконы Греха, его проигрыша. А тёплые, робкие объятия, словно спрашивающие: «можно? Я не нарушу покой?», и новый день, что до ночи сможет принести хоть какую-то радость, поможет забыться, даже если на время. Палач любил закаты, даже зная, что за ними грядёт ночь, полная кошмаров и крови, в которой однажды он захлебнется. Сидя на кровати, уже в домашней футболке и штанах, он любил просто наблюдать, как комнату с панорамным окном заливает апельсиновый, мягкий свет, расслабляя все внутри. Он любил смотреть на солнце, пока глаза не заслезятся, и придётся отвести ненадолго взгляд. И, неизменно, чтоб Сэмюэль сидел рядом, любуясь с ним. Признаться, иногда Герой любовался и им. Залитый настоящим, природным светом, он сиял ещё ярче, и казался каким-то… Уютным. Эти моменты помогали бывшему Палачу не сойти с ума окончательно. И он любил повторять про себя одну простую истину, что не раз спасала его из плена своих кошмаров — как бы тяжело не было, всегда придёт утро, и любящие руки прижмут к груди, выдергивая из ужасов прошлого, нежно оплетая и прижимая к себе. Главное дождаться утра. А после него все будет хорошо.