replay

Солнце никогда не спрашивает разрешение войти, а потому уже несколько часов от рассвета гуляет по небольшой спальне, облизывает стены, пол и пляшет золотистыми бликами из-за шелеста качающихся штор. Этот пылающий шар настолько дерзок, что даже не стесняется щипать спящего Эдди за небритые щеки и целовать в нос, оставляя после себя россыпь едва заметных веснушек. Диазу не хочется просыпаться, но он ощущает, что уже итак балансирует на тонкой границе между дремой и явью, как отчаянный канатоходец. В голове начинается тяжелая подготовка к пробуждению, когда Морфей выпускает его из своих объятий — маленький молоточек отстукивает дробь по внутренним стенкам черепа, заставляет неприятно морщиться и тысячу раз жалеть о каждом лишнем выпитом шоте. У Эдди редко бывает похмелье лишь потому, что он редко напивается до таких последствий: даже застывшее на дне бокала алое-алое, как кровь, вино своей невинностью может вскружить ему голову — что уж говорить о веселом празднике в баре, где после полуночи уже никто не считает количество заказанных стопок. Вот и сегодня, впервые за несколько лет, ему придется ощутить на себе это мерзкое состояние с разбивающейся от любого шума головой, желанием вытянуть с корнями из себя вчерашний вечер и закутаться в одеяло от всего мира с пачкой шипучих таблеток. Пока Диаз думает об этом, все его тело снова наливается тяжестью, и сознание заново готовится отойти в сон, но на прикроватной тумбочке адски громко бьет тревогу будильник, заведенный на будничное время подъема, зарядки и завтрака. Эдди шипит что-то нечленораздельное, с трудом достает руку из складок одеяла, заносит ее над дребезжащей машинкой и со всей силы бьет по ней сверху: будильник успокаивается, но эхо его электрического треска все еще будоражит итак неспокойные мысли. Осознание того, что на дворе понедельник, доходит не сразу. Какой черт придумал устраивать грандиозные пьянки, когда на следующее утро сто восемнадцатой части следует быть самыми бодрыми людьми во всем Лос-Анджелесе? И куда смотрел сам Эдди — не считая капитана, самый серьезный, ответственный и надежный человек в коллективе? Но, как говорится, приходится пожинать плоды своих посевов — Диаз открывает глаза, которые все равно недовольно слипаются, и смотрит в окно, дожидаясь, пока мир вокруг перестанет куда-то уплывать и кружиться. Нехотя переворачивается на спину — взглядом от окна к потолку, и окружение снова начинает свою тошнотворную пляску — раскидывает руки в стороны, тянется, выгибая спину, и… В один быстрый момент забывает о похмелье, о кружащейся голове, о спешке на работу, потому что правой ладонью вдруг утыкается во что-то твердое, большое, горячее — в чье-то тело — на другой стороне кровати, и молниеносно поджимает руку обратно. Вот еще сюрприз! В голове быстро прокручивает, кто, помимо коллег, был с ним в баре, не заказывали ли они вдруг девушек по вызову и не спаивали ли кого-то из случайных посетительниц заведения. Эдди смотрит на мерно поднимающийся и опадающий от дыхания объект, полностью завернутый в одеяло, и боится прикоснуться, взглянуть на эту глупую случайность, словно метафорически обожжется и будет очень об этом жалеть. У него в мыслях висит больная, печальная и чертовски несправедливая пропасть между вчерашним предложением Хен что-то отметить и сегодняшними лучами, лезущими в лицо — посередине пустошь, десять забытых часов, во время которых можно было бы успеть сотворить буквально все, что угодно. Диаз еще какое-то время смотрит на спящего человека, кряхтя, принимает положение сидя, с непонятной яростью обтирает ладонью все лицо в надежде, что происходящее всего лишь отголоски сна и так ему, может, удастся вернуться в реальность, потом со вздохом дергает за край одеяла, чтобы раскрыть лицо ночному недоразумению. Завеса отлетает в сторону, обдавая Эдди порывом холодного воздуха, и лицо его в момент принимает выражение глубокого непонимания: — Бак?! — в глаза сразу бросаются родимые пятна над и под бровью, хозяин которых узнается среди целой толпы без возможности ошибиться. Эван громко сопит, жмурится от напавшего на него солнечного света и на ощупь пытается найти что-то, что снова сможет погрузить его в темноту. Эдди сначала почему-то выдыхает и успокаивается — надо же, здесь всего лишь Бак и даже не какая-нибудь проститутка! — но это просто секундный порыв и в следующее же мгновенье в горле встает ком от того, что, нет, лучше уж проститутка, чем Бак. Потому что Эдди на ум приходит только одно банальное, логичное, но не очень приятное объяснение произошедшему, от одной мысли о котором у него ломит во всем теле, а фантазии рисуют что-то сумрачное, томное, рычащее и горячее, как раскаленное железо, покрытое испариной и отпечатками чужих прикосновений. Поймав себя на неожиданных поворотах воображения, Диаз чувствует себя не в силах понять — под впечатлением ли от увиденного он все это придумал… Или просто вспомнил? — Черт, Бак, просыпайся! — Эдди ничего не остается, кроме как будить непутевого друга. Тратить время на разборки сейчас глупо, стоит хотя бы немного отойти от сна, погрузиться в работу и потом уже все обсудить. — Мы так опоздаем! Dios, ayúdame… И не дождавшись никакой реакции, Эдди перекидывает ноги с постели на пол, не перестает массировать ноющий висок указательным и средним пальцами, встает, параллельно поднимая единым комом сброшенные у подножья кровати вещи, натягивает джинсы, путается в штанинах и неустойчиво качается из стороны в сторону. Затем он выуживает клетчатую рубашку, в которой он, вероятно, провел вчерашнее торжество; Эдди быстро поднимает ее и принюхивается — перегар, пот и чей-то фруктовый, до приторности сладкий одеколон — бросает, морщась, на прежнее место и шумно открывает ближайший комод с целью найти там чистую футболку. Эван за это время лишь покрепче сжимает накрахмаленную подушку и утыкается в нее носом, иногда похныкивая и скуля от резких звуков — а Диаз, переодевшись, открывает рот, чтобы произнести какую-то речь, но, передумав, грубо заваливается на край кровати и трясет Бака за плечо. — Приятель, мне буквально без разницы, опоздаешь ты на свою смену или нет. Я бы с радостью оставил тебя отсыпаться здесь, но в обед приедет бабуля и привезет домой Кристофера. Не хочу, чтобы эти двое застали тебя в таком виде, — Эдди задумывается, отводя туманный и все еще сонный взгляд к дверям, а потом с новой силой толкает Бака в плечо и добавляет: — Да и вообще не хочу, чтобы они тебя застали... Среди вздохов, фырканья и многого другого, Диаз улавливает из уст Бака что-то вроде «сейчас, встаю», но никаких действий с его стороны не происходит. — Ты помнишь, что вчера было? — как бы к слову интересуется Эдди. — Суббота, — бурчит в подушку Бакли, лениво открывает глаза и тут же снова их жмурит. — Да я не об этом! Я о празднике в баре. В честь чего он вообще был? Ну, и о том, что ты делаешь у меня в квартире и у меня в пос… — Диаз прерывается на полуслова и хмурится, обращая вопросительный взгляд на друга. — Вообще-то вчера было воскресенье. Спустя десять минут, Эвана удается растормошить, но выглядит он ужасно — по одним глазам, переполненным безмолвным страданием, Эдди может смело заключить, что чувствует Бак себя хуже него, хотя, разумеется, пребывает в состоянии похмелья намного чаще. Надевать на себя приходится то, в чем тот приехал — и все наспех, неаккуратно, с головной болью — да еще и вместе с запахом всей гадости баров Лос-Анджелеса. После поспешных сборов, оба неловко присаживаются на диван. — А нам все-таки стоит заехать к тебе, забрать хоть что-то чистое, — Эдди демонстративно морщит нос, показывая, насколько неприятно от Бака пахнет. Тот горько усмехается куда-то в сторону, очевидно, еще ярче улавливая все свои ароматы. — Не думаю, что в части нас хватятся. Пили все: похмелье, значит, тоже у всех. Кэп сможет нас оштрафовать, но это ведь не так страшно, да? — Да, — Бак кивает, а потом переводит взгляд на Диаза: более уверенный и ясный, чем был во время отрывания щеки от подушки. Видимо, растворенные в воде таблетки от мигрени как-никак смогли хоть немного загасить тягучую головную боль. Эван, по привычке, не пытаясь подбирать слов специально, растягивает: — То есть, мы с тобой переспали? — Эй, стоп, я ничего такого не говорил! — больше испуганно, чем со злостью выкрикивает Диаз. Пытаясь рассудить, чем же его так смутил вопрос друга, Эдди понимает — скорее всего, так легко озвученной вслух общей проблемой. — Но ты ведь так думаешь, да? — Бак почему-то ощущает себя раскрепощено и даже позволяет применять развязный, дерзкий тон. На мгновенье у Диаза закрадывается сомненье, что этот негодяй все помнит и просто балуется, однако идея тут же летит в утиль — Эван просто не умеет ничего скрывать. — Слушай, — Эдди выдыхает, — я ни о чем таком не думаю, да и не хочу, если честно. Я со вчерашнего вообще ничего не помню, ясно? — Так ведь это и странно, — заключает Бак, явно удовлетворенный ответом, и откидывается на спинку дивана, смотря на Эдди с ехидной улыбкой. — Раньше-то мне все говорили, что секс со мной незабываем… — Да пошел ты! — искренне смеется Диаз, толкая его локтем в бок. В атмосфере неплохой, но по сложившимся обстоятельствам тревожной шутки, оба сначала беспечно хохочут, а потом затихают, нервно сглатывая и прокашливаясь. Нависает противная тишина, и Эдди быстро ее рушит предложением наконец-то отправиться на работу. Утро на улице ощущается еще приятнее, чем внутри дома. Солнце славно припекает — так, что Диаз через силу прикасается к до жути нагретым ручкам автомобиля — людей совсем мало, и гуляет только освежающий ветер, которому Бак с удовольствием подставляет вымученное лицо. В машине душно: Эван сразу же включает кондиционер и опускает все стекла, высовывая в свое окно, как собака, голову, и отправляя прикрытый ресницами, уставший от дремы взгляд куда-то поверх ближайших домов и горизонта лазурного неба. Эдди, глядя на него, только по-доброму усмехается и заставляет себя хмурить брови от какого-то странного, подступившего к лицу пунцовой краской чувства. Их отношения с самого начала строились иначе, чем у многих других: Бак, как сегодняшнее утреннее солнце, тоже не спросил у Эдди разрешения ворваться в его жизнь. Два года тому назад они ездили на дебютный совместный вызов и доставали бомбу из бедного коллекционера — Эван тогда впервые почувствовал, что смущен рабочей похвалой малознакомого представителя своего пола, а у Диаза внутри, заметившего по-детски стеснительную улыбку коллеги, закралось приятное тепло и уверенность, что он верно подобрал пожарную часть. Впоследствии все больше факторов соединяло их в единое целое: духовная связь, возникшая между Кристофером и Баком, огромное количество общих увлечений и то, что люди обычно зовут родственностью — странное ощущение, когда понятие «дома» привязывается к конкретному человеку. Для Эвана «домом» стал именно Эдди с маленьким Крисом, для Эдди — Эван. И никогда ни тот, ни другой, не задумывались над природой своих отношений — дружбы или чего-то, безусловно, большего — они просто были рядом друг с другом, чувствовали себя в комфорте и с улыбкой, в которой читалось «спасибо», воспринимали любые «у вас двоих потрясающий сын». Просто для Бака, не научившегося в юности правильно любить, новый друг заполнил пустующую ячейку «семьи» — может быть, даже в большей степени, чем по-отцовски заботливый Бобби или родная сестра. Эдди воспринимал его точно также, с каждым днем все больше удивляясь теплу отношений между Эваном и его сыном: наверное, Диаз расценивал Бака не только, как собственного друга, но и как друга для Кристофера — человека, с которым отличающемуся ото всех ребенку будет спокойно и легко. А это, пожалуй, для обоих уже имело хоть какое-то значение. — Бак, — смято произносит Эдди, паркуя машину у входа в дом Эвана. Тот, не дожидаясь, пока автомобиль полностью остановится, готовится тягать железную дверь, но останавливается, услышав свое имя. Диаз покусывает губы и не весьма конкретно продолжает: — Ничего не было. Ладно? — В каком плане? — переспрашивает Бакли. Он и в обычное время редко улавливает суть намеков — что уж говорить о состоянии, в котором ему приходится сейчас находиться. — Я о вчерашней ночи. Даже если что-то и было… Даже если… — Эдди шумно выдыхает, кладя запястья на руль и разглядывая проспект за лобовым стеклом. Смотреть в глаза собеседнику ему чертовски неловко. — Это ведь ничего между нами не изменит, верно? Могут возникнуть вопросы, на которые я не дам четкий ответ. Понимаешь? Не хочу становиться центром общего внимания, да еще и по такой безумной причине. — Да никому дела до нас нет! — отмахивается Бак и, смеясь, вновь предпринимает попытку выйти из машины. В этот раз Диаз ловит его за локоть. — Это важно для меня, Бак. Все получается очень неправильно и глупо. Я не хочу, чтобы нечто подобное обострило наше общение или разрушило нашу дружбу, — Эдди смотрит Баку прямо в глаза и видит, как непонимание в их светлом омуте плавно перетекает в наивную обиду. Эван почему-то чувствует смятение и вырывает локоть из его хватки, наконец-то открывая автомобиль. — Ладно-ладно, не заводись… — нахмурившись, он выходит, но перед тем, как отправиться в дом за одеждой, наклоняется над открытой дверью и еще раз смотрит на Диаза. Теперь это не просто Бак, который, подобно псу, проветривает голову на ходу автомобиля и радуется такому абстрактному, никуда не годному утру — это чем-то недосказано раздраженный и некстати подбирающий каждое новое слово Эван. — Ты прав, — поджав губы и вскинув ко лбу брови, отзывается он. — Это ничего не изменит и нам обоим просто стоит об этом забыть. Дверь шумно хлопает, Бак уверенной походкой отправляется домой, а Эдди только нервно протирает глаза и ощущает внутри неприятное, гложущее чувство, которое, кажется, давным-давно кричало ему о том, что он все делает не так, и наконец-то сорвало голос. В часть они приезжают с тридцатиминутным опозданием — дорога от дома Эвана была проведена в напряженном молчании. Бак не мог себе ответить, что именно его так сильно задевает, но не хотел заводить с Диазом разговор, Эдди — не имел ни малейшего желания отгадывать причину резкой смены настроения приятеля и просто перебарывал никак не отступающую головную боль. — Доброе утро, — в раздевалке возникает свежий, как огурчик, Чимни с подставкой для стаканов и четырьмя кофе внутри нее. На фоне засыпающего Бака и морщащегося от мигрени Эдди, кажется, Говард и вовсе не участвовал во вчерашнем празднике. — Кому как, — лениво протягивает Эван, уже пару минут застегивающий одну и ту же пуговицу. Чимни пробегается взглядом по новоприбывшим и улыбается, не стараясь скрыть и доли нахальства в этом жесте. Опоздавшие настораживаются, но молчат. — Наконец-то явились, голубки. Мы уже думали делать ставки: приедете вы вообще или найдете занятие поинтереснее… — входит Хен, обнажая свои белоснежные зубы в еще одну странную улыбку. Она, кажется, тоже не чувствует себя паршиво — по крайней мере, не настолько, чтоб позволить себе выглядеть плохо. Бак и Эдди, не выдерживая искрящегося в раздевалке воздуха, все-таки решают осторожно переглянуться. — Что вы так… — непонимающе тянет Диаз, — …все улыбаетесь? И о чем идет речь? — Бак смотрит на него с написанным на лице «видимо, только мы одни ничего не помним», а Уилсон набирает в легкие побольше воздуха и уже готовится объясняться, но тишину разрезает сигнализация, знаменующая в части тревогу, и окропляет стены красными огнями. В дверном проеме появляется Бобби и приковывает к себе все четыре пары глаз. — На Оушн-авеню рабочий, клавший крышу, упал с пятого этажа, — молниеносно и четко докладывает капитан. Спасатели моментально меняются в лице, наученные не смешивать работу с личной жизнью, и по одному покидают раздевалку, чтобы забрать куртки и каски и после отправиться к машине: Чимни и Генриетту Нэш пропускает в холл, а вот Эдди и Баку рукой преграждает путь. — Ничего сложного, Чим и Хен справятся одни. Остаетесь на дежурстве. Оба. А когда мы вернемся, надеюсь, я смогу услышать, почему вас не было целых полчаса от начала смены. Бобби последний раз смеряет глазами опоздавших и тоже удаляется. Тревога вскоре затихает, машина сто восемнадцатой части, нагруженная медиками, покидает павильон, а Диазу с Эваном остается лишь подчиниться обстоятельствам и обменяться недовольными взглядами. Впервые за все время совместной работы ни тот, ни другой не прибывают в восторге от компании друг друга. — Радует, что Бобби во всем этом вчера не участвовал, — добродушно смеется Бак. Принесенный Говардом кофе стынет на скамейке в раздевалке, поэтому Эван хватает с подставки два стакана: один открывает для себя, другой протягивает Эдди. Заряд бодрости приходится сейчас очень кстати — утром, как проснулись, в возникшей суете они не успели даже поесть. — Тоже верно. Но что мы ему скажем? — Диаз принимает кофе и тоже немного отпивает от картонного края. Кажется, изначально его стакан предназначался для Бака — только он покупает чрезмерно сладкий моккачино с карамелью — и Эдди замечает, что на кофе, который пьет Эван, черным маркером виднеется неаккуратное «Диаз». Уже сотый раз за утро выходит чересчур неловко, но меняться напитками сейчас кажется максимально глупой идеей, поэтому Эдди просто смиряется со специфическими вкусами Бакли, которые по неосторожности настигли и его. — Скажем правду, — пожимает плечами Бак, облизывая губы от кофейной пены. — Мы ведь просто проспали. — Вдвоем, да? — Эдди усмехается и тут же кривится от яркого до тошноты аромата карамели из стакана, прыснувшего ему в нос. — А тебе не кажется, что у тебя начинается паранойя? — беззлобно спрашивает Эван, и они оба отправляются по лестнице на второй этаж, где надеются застать хоть что-нибудь от прошедшего недавно завтрака. — Вот кому-кому, а Бобби действительно без разницы на наши отношения, и он, тем более, никогда не станет плести интриг и разводить скандалов. Тебя серьезно волнуют шутки Хен и Чима? Это ведь смешно! — Нет, совсем не смешно, — фыркает Эдди, усаживаясь за накрытый стол. Чуть поодаль на выключенной конфорке преет омлет с ветчиной, на угловой тумбе стоит стеклянная миска с салатом и небольшая корзина со свежими булочками, накрытая бумажным полотенцем. — Я вообще не понимаю, как подобное могло произойти! Как я мог позволить себе напиться до того, чтобы проснуться с тобой в одной кровати, да еще и буквально все забыть? — Неужели мысль о том, что мы были близки, тебе настолько неприятна? — наивно удивляется Бак и, откинув с выпечки бумагу, жадно откусывает от одной булки внушительный кусок. Сначала он ощущает обиду и злобу из-за того, что Эдди все утро так бурно реагирует на произошедшее, но потом находит свой вопрос достаточно странным: ведь, конечно, не для всякого допустимы подобные мысли, и он не имеет права осуждать Диаза, даже если тот испытывает отвращение. — Нет! — тоном, с которым обычно оправдываются, отвечает Эдди. — То есть, конечно, это не самая лучшая мысль, но дело даже не в тебе. Дело в моей халатности — в том, что целая ночь вышла из-под моего контроля. Я всегда думал, что сам руковожу своей жизнью, но вот тебе наглядный пример, что это не так. — В жизни много сюрпризов, — философски заключает Бакли, облегченно выдыхая после настолько аккуратного ответа. — Приятных и, как видишь, не очень. Может, таким образом, судьба над нами шутит, может… — Бак, мы ведь несмотря ни на что будем друзьями, да? — прерывает монолог-рассуждение Диаз. Эван на мгновенье замолкает, быстро осматривает взволнованного Эдди, а после опускает взгляд в пол и уже не поднимает обратно — следующим, что он хотел сказать, было «может, судьба нам посылает какой-то знак», но вместо этого ему приходится лишь кротко улыбаться и проглатывать очередной, по его мнению, неуместный порыв: — Безусловно, Эдди, мы всегда остаемся только друзьями… Пока часть команды уже больше двух часов пребывала на вызове, Бак окончательно свыкся с мыслью о прошедшей ночи. Да, это неожиданно случилось в его жизни, да, он никак не может этого изменить — и Эвану обидно лишь из-за своего беспамятства и саркастичных замечаний коллег. Ведь все не настолько плохо? Теперь они с Диазом либо переступят через странный инцидент, либо навсегда станут его заложниками — а видя то, как к произошедшему относится Эдди, Бакли стоит просто закрыть свой рот, да и вовсе, пожалуй, оставить этого человека хотя бы на время в покое. Ведь вместе с Диазом в его жизнь пришли ответственность, чувство такта, желание заботиться, оберегать и, конечно, без этих противоречивых ощущений жилось намного легче, но теперь Бак на собственном опыте понял, что значит до безумия кем-то дорожить, и не готов так легко от этого отказываться. — Эдди, а ты когда-нибудь представлял нас, как пару? — задумчиво спрашивает Эван и что-то внутри него замирает. Диаз понимает, что заранее готовил себя к этому вопросу: он быстро поглядывает на друга, потом откидывается на спинку стула и погружается в свои мысли — а думал ли он об этом по-настоящему? Конечно, ведь сложно не допускать подобных размышлений, если все вокруг то намекают, то говорят об этом прямо, поэтому, пожалуй, Эдди представлял. Несерьезно, всегда как-то кстати, к слову, нескладно — ловил себя на мысли, что Бак был бы для Кристофера хорошим отцом, бездумно засматривался на него во время общего обеда, на спасительной операции или не больше мгновенья позволял себе мысленно строить ближайшее будущее, в которое его сознание без разрешения вплетало Эвана. Бак — отличный парень, делающий жизнь Диаза и его сына, бесспорно, лучше. Бак — их, бесспорно, семья. Но надо ли озвучивать это вслух? Надо ли развивать свои несуразные фантазии в ином ключе и давать Баку односложный ответ? — Да, — все-таки растягивает Эдди. — Не знаю, но думаю, что это свойственно многим — представлять себя в отношениях с кем-то из друзей. Меня к такому обычно подталкивают моменты, в которые я застаю вас с Кристофером за разговором или игрой. Это всегда безумно искренне, а ему не хватает рядом человека, верящего в лучшее, того, на кого он бы хотел походить сильнее, чем на меня. И когда я смотрю на вас вместе, как на настоящую семью, мне действительно хорошо от осознания, что Крис может вырасти по твоему примеру. А ты для него — самый лучший пример, — Диаз супит брови, уходя куда-то вглубь лабиринтов своих дум. Правильно ли он выстроил логическую цепочку? И как теперь все правильно подытожить? Эдди выдыхает и спокойно заканчивает: — Но потом я понимаю, что вы отлично проводите время и без добавления романтики в нашу жизнь, поэтому и смысла от таких мыслей мало. — А я впервые подумал об этом сегодня. Меня подтолкнуло то, что мы проснулись вместе, и я вообразил, что будь мы парой, мы бы просыпались так каждый день, — как-то резко, но в привычной для себя по-детски наивной манере произносит Бак, будто и вовсе не отображая того, что говорил до этого Эдди. Он еще недолго мнется, беззвучно произнося обрывки каких-то фраз одними губами, пока не набирается смелости поднять глаза на собеседника и с улыбкой пожать плечами: — Просто это было хорошее утро. — Хорошее?.. — только и успевает переспросить Диаз с непонимающей и взволнованной улыбкой, как в часть возвращается пожарная машина. Эдди хочется возразить — утро таким не было, сопровождалось оно стрессом и головной болью, но позже, когда они оба спешат к лестнице навстречу команде, до него доходит истинный смысл слов Бака. «Мы проснулись вместе, и утро было хорошим» — ведь звучало все именно так, и Бака порадовало вовсе не похмелье, а то, что рядом оказался Эдди. И после того, как Диаз попытался проанализировать слова Эвана, он испытал сложное, двоякое чувство, которое с одной стороны вызывало смущение и множество сомнений, а с другой — растянуло губы в улыбку и зародило желание ответить взаимностью. — Чи-им! Ну надо же! — смеется Бак, когда Хан выходит из машины. У того вся перепачканная в крови одежда почернела и стала тяжелой, а лицо Говард не перестает утирать влажной салфеткой, видимо, местами краснеющее по той же причине, что и форма. Следом выпрыгивает Генриетта и громко хлопает дверью. С капитанского места слазит Бобби. — Бедренная артерия! — восклицает Чимни, объясняя одной фразой весь свой окровавленный вид. — Но парня мы успели вовремя доставить к хирургам. Он почему-то не сказал оператору об открытом переломе… — Да, Чим, согласна, люди чертовски странные существа! — усмехается Хен и по-дружески толкает корейца в плечо. У нее и у самой на рукавах виднеются алые брызги. — Вечно они что-то недоговаривают, а потом страдают, — и сказанное ей явно обращено не к упавшему с крыши строителю. Говард понимающе кивает головой, неумело давя стремящуюся наружу улыбку, Бак и Эдди снова переглядываются, а Бобби, пропуская мимо ушей странный диалог, показывает рукой в направлении раздевалки. — Бак, с тебя разговор, — объясняет капитан и еще раз показывает маршрут кивком головы. Эван проталкивается через плотно сомкнутые плечи коллег и уходит, а Бобби добавляет, обращаясь к Эдди: — Ты следующий. — Кэп, можно с обоими не говорить! Ты и от одного Бака поймешь, в чем тут дело! — в спину уходящему Нэшу кричит Хен, Чимни первый заливается звонким смехом, через секунду к которому подключается смех Уилсон, и они отправляются на второй этаж. Эдди провожает Бакли взглядом и всей душой надеется на то, что тот не скажет Бобби ничего лишнего. — Я надеюсь, что на самом деле все не так, как я себе представляю, — капитан закрывает за собой стеклянную дверь, а Бак почему-то испуганно оглядывается. — А как ты себе представляешь? — Ты снова где-то набедокурил, а Эдди тебя прикрывает? Это снова началось, Бак? — Нэш скрещивает руки на груди. К нему у Эвана всегда были, есть и, наверное, будут теплые чувства, как к родному отцу, к которому можно прийти, когда плохо, услышать хороший совет или поделиться радостью. Именно с Бобби Бак может, не боясь ничего, делиться сокровенным и в любой ситуации быть понятым. Поэтому из-за вызова на беседу об опоздании Эван не напрягается, а, наоборот, буквально выдыхает, понимая, что наконец-то сможет с кем-то обо всем поговорить. — Нет, не переживай, все не так, — Бак с горечью усмехается, садится на скамейку и устремляет взгляд на стальные ящики. — Все проще и глупее: мы проспали. — То есть ты проспал, а Эдди тебя разбудил и приехал забрать на работу? — все еще выискивая скрытый смысл, спрашивает Нэш. Он, кажется, на интуитивном уровне чувствует, что в душе Эван мечется, и причиной этому, видимо, служит Диаз — Бобби изо всех сил старается понять, почему так происходит, однако пока не может. — Нет, — выдыхает Бак. — Мы с ним вместе проспали. Вдвоем. — Вы с Эдди? — Бобби тщетно пытается выстроить верную, логически обоснованную последовательность действий и хоть как-то оправдать сказанное Эваном не в прямом значении того, как оно звучит. Но, увы, здесь даже восприятие им любых слов Бака в штыки и поиска в них чего-то тайного оказывается бессильным. — Ты сегодня у него ночевал? — Да-а, так получилось… Вчера была какая-то странная ночь: Хен позвала нас в бар, мы выпили, а потом проснулись с Эдди в одной кровати, — без остановки тараторит Эван, сбавляя скорость речи лишь к последнему слову, а после сутулит плечи, склоняет все еще тяжелую от боли голову вниз, и, если бы он имел собачьи уши вместо человеческих, сейчас обязательно бы виновато прижал их к затылку. — Между нами теперь происходит что-то не то: это, наверное, происходило всегда, а из-за случившегося просто наконец-то попало во внимание. — Вы с Эдди, — еще раз произносит Бобби в пустоту, но уже не как вопрос, а как мысль, с которой стоит свыкнуться. Потом хмурится, но не озлобленно, а с сомнением. — Я не уверен, что правильно понял то, о чем ты говоришь. — Я говорю о том, что Эдди для меня значит. Мне раньше не приходилось об этом серьезно думать, я всегда просто был в его жизни, в жизни Криса и чувствовал себя счастливым. Но после утра, после всего этого абсурда, мы с ним о многом поговорили — и в нем я тоже ощущаю перемену, только не знаю, какую именно. Хорошую? Плохую? — Бак беспомощно опускает руки на поверхность скамьи и крепко сжимает пальцами ее край. — Бобби, я не понимаю, что мне нужно делать. Я запутался. Скажи мне, я раздуваю из мухи слона, да? Мне следует обо всем забыть и не волноваться? — Нет, — протягивает Нэш, аккуратно присаживаясь рядом. От него веет аурой спокойствия и умиротворения, поэтому Эван чувствует мимолетное облегчение. — Это взрослые, правильные мысли. Возможно, тебе нужен был толчок, чтобы все для себя прояснить — и, возможно, все на самом деле именно так, как ты думаешь, — Бобби выдерживает паузу и невзначай добавляет: — Только мне всегда казалось, что тебе нравятся девушки. — Нравятся, — кивает Бак и истощенно прикрывает глаза. Из-за напряжения у него дрожат ресницы, и сердце ускоряет свое биение, однако факт того, что его, как на исповеди, слушает все понимающий Бобби, дает возможность говорить уверенно и смело. — Мне многие люди нравятся. Нравились. Просто Эдди… Он… Я не знаю, как это правильно объяснить… — Ты его любишь? — без подготовки спрашивает капитан, и Баку кажется, будто этими словами его без лебедки сталкивают в холодную и неизвестную пропасть. У Эвана даже на мгновенье перехватывает дыхание — от того лишь, пожалуй, что у Бобби хватило сил произнести за пару секунд то, чего сам Бак не мог сказать целых два года. Как многое бы это объяснило! Но даже сейчас ему не хватает слов, чтобы как-то на это отреагировать: он просто поворачивает к Нэшу голову, страдальчески хмурится, поджимает губы и медленно кивает. Потом кивает еще раз, закрепляя уверенность в своем ответе, и после этого жеста почему-то ощущает себя намного сильнее. — Хорошо, — кивает Бобби. Он всегда отличается тем, что может верно определить происходящие на душе человека лучше него самого. — Тогда ты должен ему об этом сказать. — Эдди ясно дал понять, что при любых условиях хочет оставаться просто друзьями, — уклончиво произносит Эван. — Хоть раз в жизни, Бак, подумай о том, чего хочешь ты, — Бобби встает с места, считая их разговор завершенным. — Если тебя тоже устраивает дружба — пожалуйста, но если ты хочешь большего — просто поговори с ним. Поступи, как мужчина. Перестань бояться самых прекрасных на свете чувств. И я, правда, за тебя очень рад. Рано или поздно это, наверное, должно было произойти… — Нэш сочувственно улыбается, видя, что внутри Бака все еще идет борьба и толкает плечом дверь, чтобы покинуть раздевалку. — Бобби! — останавливает его Эван, вскакивая со своего места и неловко поправляя форму. — Спасибо. — А с Хен, разумеется, объяснение, с чего ради вы ходите выпивать перед пятнадцатичасовой сменой, — сам себе напоминает Нэш и мерными шагами идет к лестнице. Бак, замирая в дверном проеме, усмехается, но уже спустя пару секунд бежит догонять капитана. День проходит лениво и очень медленно, растягиваясь, как липкий мед. Около четырех часов вечера команда еще раз выезжает на вызов, однако уже в полном составе — пожар в небольшом кафе, который менее, чем за час, был успешно потушен, а немногочисленные жертвы с ожогами доставлены в ближайшие больницы. К спускающемуся к вечеру времени Чим и Хен уже устают травить однотипные шутки в сторону своих друзей, а Бак и Эдди все еще очень неловко ощущают себя рядом друг с другом — каждое случайное касание или быстрый взгляд вызывает в обоих смущение чуть ли не до алеющего на щеках румянца. Диазу об этом тоже приходится изрядно поразмыслить — раз после всего случившегося им некомфортно находиться вместе, смогут ли они продолжать дружить? Стоит ли снова заводить с Баком разговор на тему «хорошего утра» и их обострившихся отношений? К какому итогу они придут? Насчет этого у Эдди нет никаких предположений, но он точно знает одно — тема еще обязательно поднимется и, более того, ей необходимо подняться, ведь и сам Диаз, и Эван до сих не выудили хоть отдаленно рациональных мыслей по поводу всего случившегося. — Хен, если ты все помнишь, скажи прямо! — умоляюще просит Бак уже не первый раз за день, когда команда собирается за ужином перед закрытием рабочей смены. — Парни, я все сказала — мы с вами посидели в баре, потом вы с Эдди уехали на такси, а мы с Чимом пошли гулять по городу, пока я не позвонила Афине и та не отвезла нас с ним домой, — жуя лапшу, растолковывает Генриетта. — А то, что вас так развезло — ну, извините меня! — не умеете пить, не беритесь. — Хен, — Бобби делает ей осторожное замечание, на что Уилсон просит прощения, улыбается и продолжает накручивать на свою вилку мягкие спагетти. — Именно, — поддакивает Чимни. — У меня, конечно, тоже голова сегодня болит, но я хотя бы четко помню, с кем спал, — Хен проглатывает лапшу и протягивает Говарду кулак, по которому тот ударяет своим, и оба глухо смеются. Эдди, итак чувствующий себя на пределе возможного из-за чересчур болтливых коллег и напряженной обстановки, кидает вилку в тарелку с недоеденными макаронами и курицей, встает изо стола, бросая Бобби быстрое «спасибо за ужин», выходит и рысцой слетает по лестнице. Бак молниеносно оглядывается на друга и тоже встает. — Довольны? — шипит он и практически бегом спускается на первый этаж следом за Эдди. Хен и Чим переглядываются, явно ощущая себя виноватыми, и вжимают головы в шеи под пристальным взглядом капитана. Эван выбегает на улицу, проигнорировав оставленные в раздевалке вещи, и мчится к машине Диаза. Вечер знойного понедельника кажется по-своему особенным: на горизонте занимаются розовые облака заката, а ветер приятно освежает намучившуюся от размышлений голову. Холодный город вокруг почему-то создает впечатление, будто Диаз и Эван совсем одни во всем Лос-Анджелесе и грубый асфальт, и матовое покрытие неба, и редкие переклички птиц, и шуршащие листвой деревья — все это сегодня для них одних, как в каком-нибудь до дрожи романтическом фильме. — Эдди, стой! — слегка запыхавшись, просит Бак. Эдди оборачивается на него, сдерживая накопившуюся за день ярость и, вместе с ней, полное моральное опустошение, потому что знает, что меньше всего хочет сорваться на друге. — Подожди… Прости, прости, пожалуйста! — Зачем, Бак? Это они должны просить прощения — у нас обоих! — рычит Эдди, скалясь и протягивая руку в сторону здания пожарной части. — Прости за то, что все это случилось, — умоляющим тоном отвечает Бак. — Я не должен был вообще вчера никуда ездить, я не должен был столько пить и, уже тем более, не должен был так глупо подводить тебя! Ты и Кристофер — вы моя семья, Эдди, и я знал это с самого момента нашего знакомства, а из-за сегодняшнего безумного дня просто наконец-то осознал всю важность этого чувства! И я просто… Я просто хочу быть рядом!.. — Эван хмурит брови так, будто прямо сейчас расплачется из-за избытка эмоций, и в глазах у него читается столько недосказанных фраз, сколько нет в книге с вырванными страницами. Он поднимает руки и взгляд вверх, потом снова опускает и, зная, что к таким словам невозможно подготовиться, наивно выпаливает: — Эдди, я люблю тебя. Ты ведь это знаешь? — Бак, — Диаз пробегает по всему стоящему напротив другу взглядом и кладет руку ему на плечо, немного грубо проводя ей до шеи и обратно. Из-за неожиданного прилива нежности со стороны Бака, растроганный Эдди и сам смягчается. — Мы семья, и никто не смеет с этим спорить. Конечно, я знаю, что ты меня любишь: и я люблю — и Кристофера, и тебя, Бак — потому что в семье так принято. Просто знай, что при всем этом ты не обязан ощущать что-то вроде… — Диаз запинается и недолго молчит. — …Что-то вроде желания поцеловать меня или, ну, сам понимаешь, да… Из-за этого ты не должен навязывать себе ничего такого, хорошо? Пожалуйста, не иди на поводу у того, что говорят Чим и Хен — они совершенно не знают ни нас, ни того, что между нами происходит. — А что, если, — Бак слышит в ответе Эдди все, о чем он думал и в чем сомневался. Теперь то, что было до их разговора на парковке, перестает иметь значение: и шутки коллег, и советы Бобби, и даже ночь, из-за которой все пошло не так. Потому что до этого Эван знал — он любит, а теперь убедился и в том, что он тоже любим. Бак поднимает свои светлые глаза прямо в глаза Диаза, не убирающего от его плеча сильной руки — и от этого несвойственно нежного прикосновения момент кажется еще более важным и еще более пугающим. — А что, если… Я действительно хочу тебя поцеловать? Тишина со звоном, как от контузии, и весь мир Бака становится образным, потому что мысли от сказанного путаются и мешаются. Бак смотрит на Эдди и точно знает, что тот может своим дулом-взглядом прострелить его бешено бьющееся сердце, сломать, порвать на клочья, не оставить ничего после смертоносного удара — и все кончится, и боль когда-нибудь пройдет, а Эван будет точно уверен, что не имел шанса что-то исправить или поступить иначе. Их отношения — один из пожаров, которые сто восемнадцатая часть тушит каждый новый день — в этот самый момент достигает пика силы, поднимает языки пламени высоко к небу и покрывает ближайшую местность черным тяжелым дымом. Баку кажется, что прямо сейчас этот пожар догорит, затухнет, а после него останется пепел, который ветер разнесет по округе, и сильные ожоги, которые со временем заживут. И он не слышит ничего, кроме ровного, успокаивающего дыхания напротив и стука в своей грудной клетке — а Эдди мягко смеется, ставит крест на всех мыслях Бака, за секунду успевших пронестись табуном в голове, и полушепотом произносит: — Тогда поцелуй. И Бак целует, после услышанного перестав потакать навязчивым мыслям: робко, аккуратно, будто боится все испортить, прикрывает глаза и растворяется в этой волшебной секунде. Эдди мягко переносит свою руку на шею Эвана и проводит большим пальцем по его скуле, смело отвечая на поцелуй. В голове не укладывается — неужели он действительно все это время на подсознательном уровне считал Бака больше, чем просто другом? Мог ли он еще вчера вообразить, что будет целовать своего верного товарища и испытывать такое наслаждение? Все то, что раньше казалось этому помехой, приобретает до смеха нелепый вид, и оба жалеют, что не сумели без толчка заявить о своих чувствах, которые, конечно, всегда были рядом с ними — но теперь той, прошлой жизни положен конец, и начинается нечто новое. Эдди вдруг выдыхает в поцелуй, отстраняется от раскрасневшихся губ Бака и, округлив глаза, спрашивает: — Господи, Бак, а ты серьезно по поводу всего этого? — А ты? — перенимая волнение друга, также ошарашено восклицает Эван. Еще пару секунд Диаз изучающее смотрит на него, а потом уже сам тянется за поцелуем, и все происходит по-новой — во второй раз увереннее, глубже и намного приятнее. Обоим кажется, что вот так — стоя на пустой парковке, целуясь и встречая летние сумерки — они могут провести целую вечность, наверстывая упущенные из-за страха моменты близости, но приходится все-таки нехотя прекращать. — Да ладно... — усмехается Бак, который готов щипать себя, чтобы убедиться, что произошедшее — реальность, а не сон. — Все оказалось так просто! Так вообще бывает? — Я и сам все еще в шоке, — крутит головой Диаз, поднимая лицо к небу и опираясь локтем на открытую дверь машины. — Если честно, мне стало даже как-то легче. Странно. Тебе тоже? — Намного! — подтверждает Бак, и они смотрят друг на друга уже без стеснения и неловкости, будто никак не могут налюбоваться и во всей полноте сохранить в памяти первый поцелуй. — Хорошо, залезай в машину. — А гражданское? — спрашивает Эван, напоминая, что их вещи остались в раздевалке. Эдди только отмахивается. — Плевать на них, завтра заберем, — и Диаз возвращается к мыслям о планах на грядущий вечер: — Сейчас заедем, возьмем нам пива, Кристоферу — мороженого — дома я дам тебе какую-нибудь одежду, и ты останешься сегодня у нас… — после чего Эдди задумывается и решает высказаться иначе: — То есть, я хотел сказать, ты не хотел бы, ну… Переехать? Если все то, что произошло сейчас, на самом деле надолго, думаю, это будет важно — и для меня, и для Криса, — оба садятся в машину, и Диаз, заводя ее, еще раз спрашивает: — Ты ведь точно уверен в том, что это надолго? — Эдди, — Бак хлопает за собой дверью и улыбается в привычной для себя наивной манере, застенчиво опуская ресницы. — Для меня это, наверное, на всю жизнь. Не выходя из машины у самого дома, они еще долго беседуют и много целуются, понимая, что при Кристофере от этого стоит сейчас воздержаться — хотя бы на время — и подготовить его к переменам постепенно. Как только двери в дом открываются, Бака и Эдди кидается встречать восторженный мальчишка, соскучившийся за выходные, проведенные у прабабушки, по отцу и его лучшему другу. Обнимая Диаза и Криса, Бак впервые точно определяет их, как свою семью — настоящую, в энциклопедическом понятии этого слова, о какой он, пожалуй, всегда мечтал — и не может удержаться от того, чтобы еще раз незаметно прикоснуться губами к виску Эдди. Когда стрелка часов переваливает за одиннадцать вечера, и Кристофер нехотя укладывается спать, Эван и Диаз, уставшие и довольные, размещаются на диване в гостиной, с приятным шипением открывают холодное пиво, чокаются горлышками бутылок, и включают по телевизору первую попавшуюся мыльную оперу. Они еще о многом должны сегодня поговорить, свыкнуться с новым положением и перестать стесняться делать то, что обычно делают влюбленные люди, но планы меняются неожиданным звонком в дверь. — О, Эдди, привет, — настороженный хозяин дома открывает незваным гостям, которыми по иронии оказываются Хен и Чимни. Выглядят они слегка прибито и, ясное дело, пристыжено из-за своего поведения. — Мы тут… Хотели извиниться, что поставили вас с Баком в неудобное положение и так по-идиотски шутили. Это было безумно некрасиво с нашей стороны. — Да, Эдди, прости, — кивает головой стоящий чуть поодаль Говард. — Все в порядке, — искренне отвечает Диаз. — Серьезно, спасибо, что извинились, но не волнуйтесь, я не в обиде. Теперь уж точно. — Тогда нам еще нужно заехать к Баку. Мы вообще хотели еще кое о чем с вами поговорить, чтобы вы особо не парились, но отложим это, наверное, на завтра… — поджав пухлые губы, улыбается Генриетта, хватает под руку Чимни, собираясь уходить, но неожиданно заглядывает за плечо Эдди и видит сидящего на диване Эвана. — Да ладно, он тоже здесь? Чим, мне кажется, они итак ни о чем не парятся. — Ну, уж нет, мы с тобой договорились! — шикает на нее Говард. — Так, — останавливает их Эдди. — О чем вы там договорились, и о чем, по-вашему, мы не паримся? — Можно мы зайдем? — спрашивает Чим, укоризненно глядя на подругу. Диаз отходит с проема и жестом приглашает их внутрь. Завидев гостей, Бак тоже поднимается со своего места и пересаживается на подлокотник дивана, чтобы казаться выше и увереннее. — У них к нам какой-то, кажется, разговор, — объясняет Эдди и садится рядом с Эваном. Хен мнется, заглядываясь на Говарда и выискивая в его глазах поддержку, но находит там лишь точно такое же смущение, как у нее самой. — А у вас точно все в порядке? Вы весь день были какие-то сами не свои, а сейчас как в старые-добрые… Может, конечно, все из-за наших шуток, но мы же друзья, да? Друзей всегда нужно прощать, даже за самые несмешные приколы… — заговаривается Генриетта, но Эдди и Бак в один голос умоляют: — Хен! — Ладно! — горько восклицает она. — Вообще, я это к тому, что произошло вчера после бара… Есть некоторые моменты, которые мы от вас скрыли… — Она скрыла, — встревает Чим. — Это была ее идея, а я просто стал невольным свидетелем. — Да ладно врать! — возмущается Хен и толкает Говарда локтем в бок. — А можно ближе к сути? — напоминает разгоревшийся от интереса Диаз. Хен вздыхает. — Короче, мы выпивали, — начинает Уилсон тоном, которым обычно травят байки у костра. — И вы с Баком, ну, слишком много выпили. Я себя сдерживала, потому что Карен не переносит запах алкоголя, а Чим… — она смеряет друга взглядом. — Денег, наверное, пожалел, не знаю. Но к двум часам ночи, когда мы собирались закругляться, и вы двое были уже совершенно пьяны, ты, Эдди, все время что-то рассказывал (точно не запомнила, но истории были, кажется, про Афганистан, только совсем уж какие-то неправдоподобные, про Кристофера и про то, как твой сын любит Бака), а Бак постоянно на что-то или ложился, или опирался и засыпал, поэтому нам приходилось его несколько раз будить силой. Мы с Чимом вызвали такси и, как истинные друзья, почувствовали, что наш долг — это довезти вас, пьяных в стельку, в целости и сохранности до дома. Ну, мы и поехали к Эдди, потому что новый адрес Бака я еще не выучила, — Генриетта хмыкает и тоже присаживается на диван, переставшая ощущать себя в должной степени стыдливо. — Мы сюда приехали все вместе, только вы, парни, во время дороги уснули, и нам троим, вместе с бедным таксистом, пришлось вас перетаскивать. Эдди занесли в его комнату, Бака бросили на вот этот самый диван, а потом… — Я напомню, что все это — ее идея! — снова вставляет Чим и обжигается яростным взглядом подруги. — Да-да, Господи, помолчи. Но потом… Черт, вы вчера были такие смешные! Мы с Чимом решили, как расплатились с таксистом и отправили его в добрый путь, разыграть вас и перенести Бака к тебе в кровать, — Хен указывает ладонью на Эдди. — Якобы вы переспали. Вот и пошутили, так сказать. Но, пожалуйста, сделайте скидку на то, что мы тоже были не очень трезвыми, и эти действия вчера вызывали у нас бурю позитива. Да мы, как от вас вышли, еще полчаса успокоиться от смеха не могли… — Генриетта хихикает от волнения и замолкает. Комната погружается в напряженную тишину и Баку кажется, что одним этим заявлением, которое, по мнению Хен, должно было вызывать облегчение, рушится весь его только-только построенный мир. Ничего не было — осознать это теперь также трудно, как утреннее потрясение. Эван с надеждой, но не без сомнения поглядывает на сидящего рядом Диаза и не понимает его эмоции — у Эдди на лице маска, с которой тот привык воспринимать факты, не вписывающиеся в его планы. Ведь они оба сошлись только с мыслью о том, что переспали — ведь именно это стало их толчком к новому этапу отношений? И что же будет теперь, когда главная загвоздка дня стала не утопически красочной, а самой обыкновенной, которую лишь можно вообразить в условиях далеко не похожей на сказку действительности? — Вот как… — протягивает Диаз и осторожно пожимает плечами. Он смотрит на гостей своим привычным взглядом, выражающим нейтралитет, и, кажется, дает понять, что откровение для него ничего не меняет. — Спасибо за то, что все прояснили. Я надеюсь, больше такого не повторится. — Нет-нет, к черту, — кривится Чим, явно выдохнувший из-за легкой реакции Эдди и искоса поглядывающий на задумчивого Бака. — Мы серьезно не ожидали, что вам это доставит такой дискомфорт. Да и плюс к этому… Бобби не одобряет наши походы в бары, поэтому с вечеринками стоит на время завязать, — Говард и Хен отрываются со своих мест и отходят к выходу. — Ага, — быстро кивает Диаз, не поднимая от пола взгляд, и открывает им дверь. Оба выходят. — У вас правда все хорошо? — уже на улице шепчет Генриетта. Эдди мимолетным взмахом ресниц и поджатыми губами дает ей вполне положительный ответ, и оба гостя, попрощавшись и в сотый раз за десять минут попросив прощения, уходят в разлившуюся по Лос-Анджелесу светлую ночь. Диаз закрывает за ними дверь и уже снаружи прислоняется к ней спиной, смотря на все это время взволнованно молчавшего Бака. — Что скажешь? — спрашивает Эдди. — Это, наверное, было ожидаемо, — спустя несколько секунд отзывается тот. — Невозможно же не помнить ночь, проведенную вместе с кем-то. Мы просто не подумали об этом раньше. — Это… — Диаз делает несколько шагов по направлению к Баку и останавливается напротив него. — …Что-то между нами меняет? Эван продолжает угрюмо молчать, потом устало притягивает его к себе за талию, обнимает и чувствует, как руки Эдди мягко опускаются к нему на шею, а подбородок упирается в щеку. Конечно. Теперь это уже ни на что не влияет — как только Бак мог усомниться в искренности собственных намерений и чувств? Генриетта этими действиями только неосознанно помогла двум мечущимся людям наконец-то осознать ценность друг друга и настоящую природу их отношений, строившихся в этом направлении годы, которая абсолютно точно не зависела от вчерашней ночи. Да и иногда для того, чтобы сдвинуться с мертвой точки и набраться уверенности сделать первый шаг нужна чья-то помощь или, как вышло, нелепый розыгрыш неравнодушных знакомых. — А ведь, — шепчет Бак, не выпуская из объятий Диаза. — У нас есть уникальный шанс повторить все по-другому. — Повторить все по-другому? — не особо вникая в слова Эвана, улыбается Эдди и, как довольный кот, жмурит глаза от электрического света ламп. — Да, по-другому, — повторяет тот и отстраняется, чтобы хулиганисто глянуть Диазу в глаза. — Ведь, получается, между нами ничего не было, так? Значит, мы все еще можем сделать это в первый раз, просто перемотав, опустив из внимания утро и то, что сейчас говорила Хен — а оставить разговор на парковке и эти объятья. Представь, насколько это, наверное, будет круто — сделать все не под влиянием алкоголя, а на чистую голову. — Вот ведь дурак, — смеется Эдди, с доброй укоризной рассматривая разгоряченного Бакли. Он отходит, громко приземляется на диван, трясет полупустой бутылкой в воздухе и пультом прибавляет звук на телевизоре. — Пиво уже совсем не холодное, надо сходит на кухню, взять лед. — Нет, ну, а что? — Эван продолжает развивать так понравившуюся ему мысль, падая рядом с Диазом и протягивая руку ко второй бутылке. — Это ведь здорово, да? Сможем сделать это так, как хочется нам и — главное! — все запомнить, потому что это же… Ну, то есть, важно? Конечно, если ты еще не готов, то я не давлю, я готов ждать столько, сколько потребуется. Или ты вообще не хочешь? — Я хочу, чтобы ты заткнулся, взял меня за руку и досмотрел вместе со мной последний эпизод «Форс-мажоров», — шикает Диаз, не скрывая улыбки и легкого смущения от всего ранее произнесенного. Эван усаживается поближе, заключая красивую, с выдающимися костяшками и длинными пальцами ладонь Эдди между своими двумя. Диаз спускается чуть к краю дивана, чтобы удобно уложить голову на плечо к Баку, подогнуть под себя ноги и выдохнуть после сумасшедшей смены. — Ладно, подумаем об этом завтра. Мы же еще будем это обсуждать, да? — щуря глаза в экран, продолжает шептать Эван. Его теперь до мурашек трясет от возможности по-настоящему провести вместе ночь. — Бак, пожалуйста! — с нарочитым раздражением и усмешкой напоминает Эдди и показательно делает громкость на телевизоре еще выше. Оба затихают — в приглушенном свете комнаты слышится только негромкая болтовня сериала, редкий звон стеклянных бутылок, почти осязаемые мысли о всей сумбурности прошедшего дня, будущего и, безусловно, «повторе всего по-другому». Тогда Бак вспоминает свои мысли на парковке и думает — нет, их отношения вовсе не пожар, а всего лишь робкое пламя на кончике спички, которое неспособно сделать кому-то больно. Эван знает: этот огонь не сжигает, не обращается в пепел и не оставляет после себя ожогов — он заботливо дарит свет, тепло и, наверное, правильное в общепринятом понимании истинное и бесспорное счастье.