Морозное утро

      Звук стекающей с потолка воды нарушил вдруг привычный и такой до ужаса необходимый покой, и Джорно не оставалось ничего, кроме как подняться с кровати. Парень напряженно схватился за голову, что болела чертовски сильно. Он слишком долго не спал, и иногда ему даже начинало казаться, что если его и не убьет одна из кровожадных тварей за пределами небольшого лагеря, то это точно произойдет по причине бессонницы, что острыми когтями впивалась в глазницы, заставляя без конца держать тусклые изумрудные глаза открытыми.       Пошатнувшись, и кое как надев на ноги старые изношенные тапки, Джорно осмотрелся вокруг, а затем, не приметив ничего необычного, прошел в небольшую ванную комнату. Плитка на полу была потрескавшейся и холодной настолько, что мурашки пробежали по телу парня, несмотря даже на факт того, что внутрь он заходил не босиком. Простыть не хотелось, им всем и так достаточно было вируса, что, казалось, с каждым днем захватывал все большие человеческие территории.       Когда он посмотрелся в зеркало, то не мог не заметить усталости, что отражало его лицо. Джорно был подростком, но со всеми этими событиями он, вероятно, совсем забыл, какого это — быть счастливым ребенком. Впрочем, счастливым ребенком он никогда и не был. У каждого члена их небольшой компании была своя история, и ни один из них не мог похвастаться тем, что эта история была самой светлой частью их жизни. Возможно, их свела сама судьба, и чем больше времени они проводили вместе, тем более парень в этом убеждался.       Отросшие светлые волосы золотистым, — но давно уже не мягким и нежным, как прежде — шелком струились по плечам, а глаза-изумруды оглядывали осунувшееся лицо с толикой недовольства. Вода в бойлере кончилась, а потому умыться у него не было возможности. Джорно спал в одежде, которую не стирал уже около недели, и от этого факта Триш, скорее всего, пришла бы в самый настоящий ужас. Он сам не любил грязь, но в подобных условиях не мог думать о том, как бы хорошо выглядеть.       На улице шел снег, и холод постепенно пробирался во все уголки его небольшой скромной комнаты. Их компания расположилась в заброшенном коттедже неподалеку от мегаполиса, и им повезло, ведь дом изначально был огорожен огромным железным забором, а потому проблем с тем, чтобы защищаться от мертвецов почти не возникало. Возможно, когда-то здесь жили богачи, но после апокалипсиса толку от денег и власти не было совершенно, и Джорно часто размышлял о том, как именно чувствовали себя люди, имеющие, казалось бы, все, и вмиг это все потерявшие, но всегда приходил к одному и тому же умозаключению: перед смертью все равны.       Недолго думая, парень решил найти кого-нибудь из друзей, потому что одному сейчас находиться совершенно не хотелось. Посильнее укутавшись в свою выцветшую розовую толстовку, он аккуратно приоткрыл дверь в коридор, но везде по-прежнему было совершенно тихо. На мгновение Джорно подумал, что остался один, но потом вспомнил, что они никогда не оставляют друг друга в одиночестве. Аккуратно спустившись по винтовой лестнице на первый этаж, он осмотрелся вокруг. Из окон в помещение просачивался яркий свет. На улице не было солнца, но из-за снега, сладко укрывающего землю, все, что находилось снаружи казалось не таким уж и кошмарным, как было до зимы.       Просторная гостиная оставалась такой же, как и всегда: в ней стояли несколько изуродованных временем диванов, небольшой кофейный столик, камин в самом углу, который они никогда не зажигали и разбитый вдребезги плазменный телевизор, но самой главной достопримечательностью являлось огромное фортепиано, на которое Джорно подолгу засматривался, когда оставался один. По правде говоря, ему постоянно хотелось вспомнить то время, когда единственным и самым важным делом его жизни была игра на пианино, но отчего-то он никогда не решался взяться за него вновь, а ведь оно и впрямь на удивление хорошо сохранилось, и парень однажды даже попытался самостоятельно его настроить. Время не щадило ничего, но инструмент, стоящий прямо посреди свободной комнаты, казалось, был неким подобием островка вдохновения и счастливой жизни.       Джорно неторопливым шагом приблизился к инструменту и любовным движением руки провел прямо по его крышке, стряхивая пыль, покрывшую ее за время, которое они не убирались в гостиной, а затем присел на стул, предварительно бросив на диван свой револьвер, который он всегда носил с собой в джинсах на случай, если вдруг произойдет что-то непредвиденное. Тяжело вздохнув и почувствовав запах сырости, парень робко нажал на одну из клавиш, после чего яркий звук прогремел на всю комнату, эхом отталкиваясь от стен и преданно возвращаясь к нему.       Воспоминания вмиг ожили где-то глубоко внутри, и Джорно не нужно было вспоминать ноты — пальцы сами по себе подались вперед; плавными движениями они перебегали с клавиши на клавишу, а парень играл так, словно бы от того, насколько чувственным будет его игра зависело огромное множество жизней. Лирическая мелодия заполнила не только помещение, но и, казалось, душу самого исполнителя, и он, полуприкрыв свои глаза, внимательно вслушивался в каждый звук, спокойно и неторопливо выполняя такие до ужаса привычные движения своими пальцами, наслаждаясь музыкой так, как не наслаждался ею слишком давно.       Когда последние сыгранные ноты вдруг затихли, Джорно глубоко и крайне воодушевленно вздохнул. Ему даже показалось на мгновение, словно музыка вдохнула в него жизнь, возвращая необходимые чувства и эмоции, утерянные за время эпидемии, и он слегка улыбнулся, как вдруг услышал позади себя тихий бархатный голос.       — Какая трагичная мелодия, — произнес кто-то, и парню не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто именно это был.       — Буччеллати… — прошептал парень, когда тот подошел к нему сбоку.       — Джорно, я же говорил, что ты можешь называть меня по имени, — мягко проговорил собеседник, пытаясь заглянуть в изумрудные и несколько потерянные теперь глаза.       Парень повернул свою голову, чтобы взглянуть на лицо брюнета, чьи слегка отросшие волосы сейчас были собраны в небольшой хвостик. Бруно стоял, укутавшись в теплый плед и держа в своих руках две металлические кружки, и по аромату, заполнившему комнату, Джорно понял, что это был кофе. Он не мог не умилиться тому, каким мягким и до одури ласковым выглядел парень, а потому улыбнулся еле заметно, что не ускользнуло от внимания Буччеллати.       — Прости, это просто привычка, — попытался оправдаться Джорно, на что собеседник лишь покачал своей головой из стороны в сторону, а затем протянул ему одну из кружек, которую Джованна волнительно выхватил из тонких пальцев, после чего ощутил прилив обжигающего тепла, необходимого в морозное постапокалиптическое утро.       Бруно медленно отошел от фортепиано и присел на небольшой потертый диван, несколько нервным движением попытавшись накинуть на плечи съехавший с них плед; выжидающе он глядел на Джорно, словно бы пытался дождаться от того каких-либо слов или действий, и его голубые глаза, которые парень мог сравнить лишь с необъятным океаном, что любил всей своей душой, внимательно изучали лицо напротив, отчего ему самому становилось несколько неловко.       — Так… Ты слышал?.. — неуверенно спросил блондин, заправляя одну из волнистых прядей себе за ухо.       Отпив кофе из кружки, Бруно хихикнул в себя, становясь похожим на крошечного котенка, а затем улыбнулся едва заметно, и произнес в ответ утвердительное: — Да, — и заметил, как все время уверенный и погруженный в свои мысли Джорно вдруг смутился, а потому поспешил добавить: — Это было великолепно!       Восхищенно он всплеснул руками, предварительно отставив кружку на кофейный столик рядом с диваном, а затем вновь посмотрел на собеседника, стараясь уловить его эмоции и чувства во взгляде прекрасных, по собственному мнению, нефритовых глаз, но Джованна не глядел в ответ; он задумчиво рассматривал свои руки, как будто кроме мозолей и еле заметных шрамов там было что-то до ужаса интересное. Бруно слегка приподнял свою бровь, сощурившись, а затем спросил несколько встревоженно:       — Джорно, тебя что-то беспокоит? — на что тот лишь удивленно поднял свою голову, встречаясь глазами с настороженным взглядом Буччеллати, а затем резво закивал в разные стороны, как будто бы в попытках отмахнуться от вопроса, на что брюнет недоверчиво нахмурился, но докучать не стал, ведь знал, что немного позже парень сам все ему расскажет.       Спустя несколько минут напряженного молчания, Джорно вдруг решил перевести тему и унять беспокойство собеседника, а потому спросил уже более оживленно: — А где все?       Бруно задумался всего на мгновение, а затем ответил, как будто все время ожидал этого вопроса: — Миста вместе с Триш ушли в патруль несколько часов назад, Фуго учит Наранчу стрелять из оптики в горах неподалеку, а Леоне, кажется, спит у себя в комнате. Я еще не видел его с утра, — он снова взял в руки кружку, продолжая как ни в чем не бывало пить свой кофе.       Привыкший к теплу парень сейчас пытался хоть как-то себя согреть, плотнее укутываясь в шерстяной плед, но, казалось, словно ему это ни капли не помогало. Джорно вдруг встал со стула, а затем мягко приземлился на диван прямо рядом с Буччеллати, который сначала изумленно его оглядел, после чего аккуратно, словно бы спрашивая разрешения, придвинулся чуть ближе, укладываясь на плече блондина. Вьющиеся локоны, постоянно заплетенные в косу, но распущенные сейчас, слегка щекотали шею и щеки, но Бруно лишь немного поморщился, привыкая к этим ощущениям, а затем зевнул сладко и, казалось, готов был уснуть прямо в таком положении, и только тихое и размеренное дыхание обоих нарушало привычную для этого места тишину.       Они сидели так какое-то время, но, когда кофе был допит, брюнет привстал, чтобы поставить пустые чашки на небольшой столик, а затем, обернувшись и серьезным взглядом посмотрев на Джорно, произнес: — У нас заканчиваются припасы, скоро нужно будет снова отправляться в город. В прошлый раз это были Фуго, Леоне, Миста и Триш, в этот же поедем мы с тобой и Наранча, — и в ответ на это парень медленно кивнул, соглашаясь с решением Буччеллати.       — Послезавтра, — добавил Бруно, предупреждая вопрос собеседника, а затем собирался было уйти, как вдруг юноша остановил его, деликатно взяв за запястье.       — Бруно, постой, — тихо попросил Джорно, и парень не мог отказать мягкому тону товарища. Слышать, как тот зовет его по имени было для Буччеллати чем-то вроде чуда, а потому он, аккуратно накрыв ладонь парня своею, присел обратно, закидывая ноги на диван. Бруно постарался всем своим видом показать, что готов выслушать его, и, немного погодя, собравшись со словами, тот сказал: — Помнишь историю, которую недавно рассказал Аббакио? Про то, как человека, с которым он путешествовал убили другие люди, а он сам еле спасся?       — Конечно, — нахмурившись, сосредоточившись на лице Джорно, ответил брюнет. — Я всегда запоминаю важные вещи.       — Как думаешь, зачем они напали на Аббакио и его друга? — задумчиво спросил парень, напряженно вглядываясь в глаза цвета моря в ожидании ответа.       Бруно вдруг вздрогнул и отвел взгляд куда-то в сторону, и было совершенно непонятно, задумался ли он о чем-то, или же просто не хотел отвечать на вопрос, заданный собеседником, но так прошло около минуты, а затем брюнет, не отпуская руки парня, произнес совсем тихо: — Увы, люди не всегда доброжелательны по отношению друг к другу, — и глаза его вмиг потускнели, а атмосфера стала, пожалуй, чересчур тревожной, чего Джорно не мог не заметить. Второй рукой он взял ладонь Буччеллати и сжал, словно бы пытаясь передать свое тепло, и, возможно, он понимал, что поднимает не самую лучшую тему для разговора, но был не в силах удержаться и не спросить о том, что интересовало его слишком давно.       — Ты когда-нибудь убивал человека? — резко и совершенно нетактично поинтересовался парень.       Бруно более не смотрел на него, все внимание его было приковано к рукам, что нежно сжимали его пальцы; зябко поежившись, он отстраненно произнес: — Двоих, однажды, — и он знал, что Джорно ждет продолжения истории, но ему было крайне тяжело вспоминать о том, о чем чертовски хотелось забыть. — После эпидемии мы с отцом остались в родном городе. У нас были дом, припасы и защита от монстров, но мы и предположить не могли, что главными нашими врагами могут оказаться люди… Как-то раз я проснулся ночью из-за странного грохота и пошел в спальню отца, чтобы проверить, что произошло, — тяжело сглотнув, он продолжил, — но там были два незнакомых мне человека, они о чем-то переговаривались, и я услышал, как они сказали, что он уже мертв. Они собирались убить меня и забрать все, что у нас было, но я смог спрятаться, а затем…       Он вдруг поднял голову, оторвавшись от разглядывания чужих тонких пальцев, внимательно заглянул в понимающие глаза напротив, а затем улыбнулся грустно и болезненно, словно бы пытался делать вид, что все в порядке, но Джорно понимал, что это было неправдой.       — Ого, — нахмурившись, произнес он на выдохе, — ты никогда не рассказывал об этом.       — А ты никогда не рассказывал, что умеешь играть на фортепиано, — отшутился Бруно в ответ, чем вызвал слабую улыбку на лице собеседника, и эта улыбка, пускай и почти незаметная, но чертовски привлекательная и родная заставила улыбнуться и его. Стало вдруг не так грустно, как было всего несколько секунд назад, и он, навострив уши, приготовился выслушать историю Джованны. — Раз уж мы тут делимся откровениями, то —       Не успел договорить, как Джорно внезапно выпустил его руки из своих и приблизился настолько близко, насколько это было возможно, а затем заключил в крепкие объятия, пытаясь утешить и, возможно, согреть замерзающего Буччеллати. Брюнет опешил слишком сильно, совершенно не ожидавший подобного телодвижения со стороны товарища, а потому, удивленно распахнув глаза цвета морозного неба, резко выдохнул, пытаясь привыкнуть к неожиданной ласке.       — Джорно, — прошептал Бруно, чувствуя, как чужие распущенные волосы щекочут лицо, доставляя не самые приятные ощущения, которые тем не менее не могли стать причиной разомкнуть объятия. Почему-то тепло и нежность, которые он внезапно ощутил, тяжело вздымающаяся грудь юноши, его громкое сердцебиение и руки на талии заставляли желать еще глубже окунуться в чувства, которые волной захлестнули с головою, и он вдруг осознал, что этого было чертовски мало. Парень обнял его в ответ; уложив руки на чужой шее, он облокотился на него, прижимаясь ближе, а затем произнес нетерпеливое: — Я все еще жду.       — Если ты думаешь, что услышишь душещипательную историю, то ты ошибаешься, — приглушенно ответил Джорно, а затем почувствовал, что все-таки должен рассказать, ведь утаить что-то сейчас было бы просто несправедливо. — Я всего лишь спас человека.       — Тебе было семь, когда… — тихо и несколько неуверенно проговорил Бруно, словно бы пытаясь напомнить и поддержать. Парень тяжело вздохнул.       — Да… И этот человек затем множество раз спасал меня. Если бы не он, возможно, сейчас меня бы здесь не было, — с некоторой скорбью в голосе подтвердил Джованна.       — А что случилось с ним потом? — рискнув, любопытно спросил брюнет, надеясь, что не разбередит чужие раны своими расспросами, на что Джорно лишь покачал головой, заставляя парня поморщиться в попытках стряхнуть со своего лица чужие золотистые кудри.       Этого движения было вполне достаточно, чтобы Бруно все понял. Он не стал больше спрашивать, лишь уткнулся в чужую шею, словно бы пытаясь слиться с юношей в одно целое, и почувствовал, как чужие руки увереннее сжали его талию, и от этого жеста по телу разлилось неизвестное прежде тепло, которого, казалось, все еще было недостаточно, но вовсе не потому, что Джорно не был в силах его согреть, а потому, что Джорно был именно тем человеком, с которым хотелось больше и сильнее, и это осознание, как гром среди ясного неба прогремело в голове Буччеллати, и он, ужаснувшись сначала, решил принять эти чувства, пускай пока что они и казались ему странными. Почему-то он был уверен, что парень, сидящий рядом, думал точно так же.       Так хорошо ощущая друг друга и вслушиваясь в тихое размеренное дыхание они, казалось, готовы были просидеть целый день, но Бруно вдруг немного отстранился, заглядывая в глаза цвета леса после дождя, а затем, немного помедлив, спросил:       — Сыграешь мне еще что-нибудь, Джорно? — и по лицу его было заметно, как воодушевлен он был этой идеей, а потому Джованна не был в силах отказать.       Юноша вдруг разомкнул свои руки и слегка отодвинулся, после чего поймал восторженный взгляд напротив, и с каким-то обновленным видом и выразительным блеском в глазах ответил:       — Конечно, Бруно, — и улыбнулся ему так тепло и мягко, что эта улыбка, возрождающая и родная до ужаса, могла, казалось, осветить не только гостиную, но и весь чертов мир.       И парень осознал внезапно, что все это время он по-настоящему нуждался в подобной душевности, как ни в чем другом на свете, и решил, что никогда не отпустит Джорно, ведь, несмотря на все, он оказался именно тем человеком, которому Бруно открылся и тем, кому хотелось открыться еще более.       Пожалуй, апокалипсис теперь не казался никому из них такой уж и большой проблемой, и они оба готовы были защищать друг друга несмотря ни на что.