выжить

Мерное громкое гудение двигателя волнами вибрации расходится по кораблю. Алек прикладывает нервно трясущуюся ладонь к обшивке, и кожу тут же прошивает ознобом, холодом солёных вод, что находятся по ту сторону от железного листа. Они здесь словно в огромной консервной банке – болтаются, хватаясь друг за друга, бледные от морской болезни и подступающего страха. Капитан кричит о готовности, и Алек встряхивается, крепче сжимая оружие. Парень, молодой ещё, ровесник самого Лайтвуда, если не младше, стоящий рядом, одними губам читает молитву и целует серебряный крест. Прежде чем чужие губы перестают касаться металла, дверь открывается, и все валят наружу. Грохот выстрелов оглушает, бегущие впереди него солдаты начинают падать, кто-то спотыкается и валится в воду, а кого-то прошивает пулями, оставляя лежать на грязном заплёванном днище корабля. Алек видит капитана, ловко спрыгнувшего в сторону, и следует за ним. Качающийся на волнах корабль справа от них взрывается и занимается огнём. Сквозь зияющую щель полуоткрытого люка слышатся вопли боли сгорающих заживо людей. На одно мгновение Лайтвуд молит всех богов, чтобы Джейс не сел именно на эту посудину четыре часа назад. Кто-то резко дёргает за шиворот, направляя, и Лайтвуд подчиняется, выбираясь на берег. Автоматная очередь взбивает землю где-то справа, на открытые ладони попадает что-то тёплое, и Алек смаргивает пот, катящийся со лба, следуя за капитаном. Всё как в тумане, он чувствует лишь тяжесть оружия и собственное сбитое дыхание. Видит, как песок опаляется красным. Слышит, как стрекочет пулемёт и как тихо звучат крики людей на его фоне. Повсюду очень громко: взрывы и боль, и ему кажется, что в таком хаосе можно лишиться не только разума, но и слуха. Поэтому, когда внезапно становится тихо, Алек потрясённо оседает на землю, невидяще уставившись на труп убитого им немецкого солдата. Одного из последних на этой высоте. В открытых глазах отражается серое небо, и Лайтвуд смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Скольких он убил сегодня? Алек слышал, что некоторые считают. Он не понимает, зачем. Из оцепенения вырывает чья-то тёплая рука, бесцеремонно бьющая по щеке. – Ранен? Эй, пацан! Алек моргает, фокусируясь на мужчине, и цепляется взглядом за крест, вышитый на рукаве формы. Тот, не дожидаясь реакции, подзывает кого-то. – Осмотри. Может, контузило. – Сейчас. Грубый мужчина с тёплыми руками отстраняется, давая кому-то присесть рядом, и Алек видит его красные ладони. Выходит, тёплыми они были от свежей крови. Почему-то именно этот факт выдёргивает его в реальность. Отовсюду тут же раздаются стоны и разговоры солдат, вдалеке слышатся одиночные выстрелы. Глазам становится горячо, а воздух в лёгких внезапно начинает кончаться. Сменившийся врач шуршит чем-то в своей сумке. – Слышишь меня? – Да. – Смотри сюда. Алек поднимает взгляд, фокусируясь на лице напротив. У врача форма в красных пятнах, грязное лицо и обеспокоенный взгляд карих глаз. – Звон в ушах есть? Голова кружится? Тошнит? – Я не ранен. Просто… всё нормально. – Отлично. Значит, помоги мне. – Чт… Мужчина поднимается и быстрым шагом подходит к следующему раненому – кровотечение на боку. Алек идёт вслед за ним и останавливается, не зная, что делать. – Приподнимешь его, когда остановлю кровь, чтобы я смог перевязать. Тон приказной, и Лайтвуд слушается, склоняясь над солдатом. Он наблюдает, как оперативно врач орудует бинтами, и молчит. – Первый бой? Тон мужчины спокойный, будто они тут собрались в гольф поиграть. Алек смотрит на нахмурившиеся брови нового знакомого и согласно мычит. – Ну тогда с боевым крещением. Я Магнус. – Алек. – Александр, значит? Защитник людей. Звучит весьма подходяще для бравого солдата. Магнус чуть улыбается, утирая пот со лба предплечьем в попытке не вымазать его кровью, и Алек неожиданно для самого себя тянется вперёд, чтобы закатать ему пока ещё относительно чистые рукава формы. – Звучать не значить быть. А для тебя это какой? – Что? – Бой. Магнус замирает на мгновение, выдыхая, и заканчивает бинтовать, разрывая широкую белую полосу привычным резким жестом. – Не считал. Но этот, – Магнус рукой указывает на перевязанного солдата, прежде, чем вколоть ему что-то, – мой сто сорок седьмой. Алек шокировано моргает, но следует за вновь убежавшим к следующему раненому Магнусом. Лайтвуд не понимает, зачем считать убитых, но вполне может понять, зачем считать спасённых. Позже он вызывается помочь перенести тяжелых пациентов в палатку только-только разбитого лазарета и выходит оттуда поздним вечером. Оглядывается, рассматривая многочисленные группки солдат, расслабленно устроившихся на укреплениях, гамаках и просто земле. Слышит громкие разговоры, чей-то смех и уже решает спросить у кого-нибудь, где бы найти воду, чтобы хотя бы умыться, как на него кто-то налетает сзади. Его завлекают в крепкие объятия, и голос Джейса облегчённо что-то бурчит ему в форму. Сдерживаемые несколько часов слёзы смешиваются, когда Алек прижимается своей щекой к его виску. Сегодня их двое, и они ещё живы.

***

Сигаретный дым горчит на языке, и Алек морщится недовольно. Сплёвывает на землю, отдавая сигарету Джейсу. Раньше он говорил, что не курит, но, оказывается, табак неплохо успокаивает нервы. На вкус, правда, отборная дрянь. Ладони холодит после разбавленного антисептика, которым Магнус обрабатывал ему свежие царапины пару минут назад, а губы приятно покалывает после быстрых смазанных поцелуев за палаткой в подступающей темноте сумерек. Личный счётчик Бейна перевалил за две сотни, а американская армия медленно продвинулась немного вглубь материка. Завтра намечается что-то крупное, и оттого в лагере мало кто спит: солдаты лежат, безмолвно разглядывая безоблачное тёмное небо с загорающимися звёздами. Кто-то молится, кто-то вспоминает родных, а неподалёку слышится тихий голос, напевающий мелодию вальса. – Видел тебя с Магнусом. Вы, ребята, херово шифруетесь. Джейс хмыкает, затягиваясь, и бросает окурок на землю, механически придавливая его носком сапога. Алек коротко выдыхает, наблюдая за его спокойным, умиротворённым лицом. – Ты против? – С чего бы? – Эрондейл флегматично пожимает плечами. – Если это то, чего ты хочешь, я только за. Алек поворачивается к нему, рассматривая едва различимый в сумерках профиль. Короткие волосы, в первые дни так мозолившие взгляд с непривычки, уже приелись, даже отросли немного. Поношенная, измятая форма чуть свободно обтягивает плечи – они все сбросили пару килограммов, а Магнус, что был одним из первых, так вообще походит на голодающего. Алек не раз видел, как он отдавал свой паёк больным, и оттого всё время чуть ли не насильно запихивает в него часть своих запасов. – Да. Думаю, что я хочу, – чуть запоздало отвечает Лайтвуд тихим голосом. – Хочу и боюсь. – Это хорошо. Не бояться могут только идиоты и отшибленные. Алек улыбается, прикрывая на мгновение глаза, и ощущает, как прислоняется к боку крепкое тело Джейса. Его рука знакомо сжимает плечо, даруя тепло. – Представляю лица родителей, когда мы втроём вернёмся домой. Джейс, явно представив это в своей голове, позабавлено фыркает. – Но зато Иззи будет в восторге. Она заслуживает увидеть доказательство своей правоты. И я должен ей пять баксов. – Ставили на любимого старшего брата? Вот мелкие говнюки! Джейс смеётся, прикрыв рот ладонью, будто в попытке утаить своё веселье. Ночь окончательно вступила в свои права, и единственный свет доходит до них от небольшого костра откуда-то сбоку да от ярких звёзд. Алек замирает, когда чувствует на запястье тёплые пальцы. Джейс склоняется к нему с неожиданно серьёзным лицом. – Я люблю тебя, брат, ты же знаешь? – Конечно. – Я написал Клэри письмо. Отдай его ей, если… – он замолкает на мгновение, и Алек хочет сказать что-то, но в горле встаёт ком, едва дающий ему дышать, – …если что случится. Обещаешь? – Джейс, ты не… – Обещаешь или нет? – Обещаю. Эрондейл отпускает его, напоследок взъерошив короткие волосы, и ложится на заранее расстеленный мешок. Алек устраивается рядом, но не спешит закрывать глаза. Рассматривает небо и слушает тихое дыхание рядом. Представляет, что сейчас делает Магнус. Наверняка тоже не спит, собирает в свою поистине бездонную сумку бинты и лекарства, стараясь вместить как можно больше и того, и другого. – Эй, Джейс. – М-м? – Я тоже тебя люблю. – Я знаю. Прибереги эти нежности для своего доктора. И спи уже, наконец. Алек фыркает и для приличия пихает Джейса в бедро. Очень хочется спать, но он дожидается и спустя примерно сорок минут слышит тихие шаги, аккуратно обходящие спящих солдат. Через пару мгновений рядом с ним устало опускается тело, и Лайтвуд с готовностью разводит руки, принимая Магнуса в объятия. От того пахнет кровью, только высушенными бинтами и совсем немного – солью. Бейн молчит, утыкается лицом в шею Алека и дышит, опаляя кожу теплом. Алек в ответ коротко целует его в бровь и не спрашивает, сколько тяжёлых умерли за последние пару часов. Сегодня их трое, и они ещё живы.

***

На пути им попадается полуразрушенная деревня со взорванными домами и покосившимися сарайчиками. Под завалами старого амбара Джейс находит ребёнка – девочка со спутанными каштановыми волосами и удивительно светлыми карими глазами плохо говорит по-английски, лишь испуганно жмётся телом к Эрондейлу. Девать её некуда – тыл остался далеко позади, и командир принимает решение отправить ребёнка вместе с ранеными, которых передадут новому отряду, навстречу которому они сейчас и направляются. Несколько солдат щедро делятся с девочкой своими запасами, только увидев тонкие руки и исхудавшее тело, и к вечеру она уже быстро о чём-то щебечет с Магнусом, знающим её родной язык. Алек наблюдает за тем, как аккуратно и ласково Джейс укладывает ребёнка спать в импровизированную кровать, смастерённую из мешков и солдатских сумок, и представляет, каким хорошим отцом тот может стать в будущем. – Её зовут Магда. Магнус подходит, опираясь о прохудившуюся скамейку рядом с Лайтвудом, и незаметно накрывает ладонью его руку. Алек улыбается и поворачивается к нему лицом. В закатном свете светлые глаза Магнуса становятся тёплыми. Лайтвуду так сильно хочется поцеловать его прямо сейчас, но вместо этого он лишь крепче сжимает чужие пальцы в своих. – Это немецкое имя, разве нет? – Видимо, оно нравилось её родителям. Вряд ли в будущем немецкие имена будут иметь большую популярность. По крайней мере одно уж точно. Алек вздыхает, прижимаясь плечом к тёплому боку Магнуса, и прикрывает глаза. Усталость берёт своё, и Лайтвуд сонно чуть сползает спиной на кучу соломы, валяющуюся у стены, и тянет Бейна за собой. Сегодня это их постель, они всё равно отдали свои мешки Магде. Полуразрушенная стена немного защищает их от взглядов, и Алек обнимает руку Магнуса на манер подушки и кладёт свою голову ему на плечо. Через мгновение в волосы вплетаются чужие пальцы, и Лайтвуд довольно мычит, погружаясь в то пограничное состояние между сном и бодрствованием. Он уже давно не спит глубоко – то ли дело в кошмарах, то ли в боязни неожиданной атаки немцев, которые подозрительно затихли в последние пару дней. Из зыбкого сна вырывает резко и оглушающе неожиданно. Нарастающий шум двигателей самолётов отдаётся в сознании волной ужаса – на ровной открытой территории с редкими строениями и жиденькими насаждениями полу-сгоревших деревьев жалкие остатки их отряда выглядят как на ладони. Алек подрывается на ноги и инстинктивно протягивает руку, чтобы нащупать в темноте Магнуса, но пальцы натыкаются лишь на стылую землю и хватают воздух. От души выругавшись, Лайтвуд выбегает из своего хлипкого убежища и на мгновение замирает от ужаса. На фоне только-только начинающего вставать солнца выделяются массивные силуэты: танки, группы пехоты и самолёты, скользящие по разливающемуся алым небу словно вестники грядущих смертей. Опустив взгляд, Алек смотрит на лица своих ребят и понимает, что у всех них в голове сейчас одна и та же мысль – они не выстоят. Но наваждение быстро проходит. Лайтвуд встряхивается, покрепче перехватывая оружие, и бежит ближе к кричащему во всё горло капитану. Тот раздаёт команды, дислоцируя группы людей в наиболее выгодной в данных условиях ситуации, одновременно распределяя оставшиеся боеприпасы. – Дэнверс, Лайтвуд, Киллиган за амбар, прикрываете снайпера. Где сукин сын Уэйверли? Пусть лезет на сраную крышу со своей винтовкой и отстреливает фрицев! Пошли, пошли, пошли! Сержант пихает ему в руки три блока с патронами, и Алек быстро рассовывает их в широкие карманы, трусцой следуя к амбару за ребятами. Из-за угла неожиданно выруливает Уэйверли с широко раскрытыми глазами и бешеной улыбкой. Он что-то бормочет, но тут первый самолёт проносится над их головами, пулемётная очередь взрывает землю в нескольких метрах справа, а позади начинают слышаться выстрелы. Амбар, когда-то бывший большим и просторным, теперь зияет черным пятном выжженных ворот. Запах палёной шерсти, обуглившегося дерева и кровавой боли становится единственным, на чём Алек концентрирует своё внимание ближайшие несколько часов. Дэнверса пуля убивает быстро – резкий свистящий звук, короткий выдох и тёмное пятно на форме прямо напротив сердца. Лайтвуд закрывает ему глаза и обыскивает карманы, забирая оставшиеся патроны себе. Где-то на втором этаже амбара в пропахшей гарью соломе лежит Уэйверли – каждые двадцать секунд слышится негромкий в общем шуме бойни звук выстрела. Они проигрывают – неприятный звук двигающихся гусениц трактора становится всё ближе, а криков всё больше. Немцы понимают, что снайпер стреляет со стороны амбара. Алек видит направленное в их сторону дуло танка и успевает упасть на землю. Киллигану же отрывает кисть левой руки. Лайтвуд пережимает конечность снятым с Дэнверса поясом, задавая себе вопрос, насколько это целесообразно – если не прибудет помощь, им всем конец. Интересно, куда капитан отправил Джейса. И Магнуса. Хотя наверняка этот идиот перемещается по всему полю в поисках раненых. Лучше бы Алек был вместе с ними. Умер бы вместе с ними. Шум двигателей самолётов звучит в ушах словно чей-то довольный смех, пока Лайтвуд не осознаёт, что он раздаётся с противоположной стороны. Обернувшись, он видит их. Самолёты, танки, пехота, но не немецкие. Подкрепление. Облегчение такое сильное, что Алек едва не падает. Главное, чтобы Магнус и Джейс продержались так же, как и он.

***

С огромными потерями они отбивают атаку. Алек осознаёт себя только когда автомат затихает в его руках, обжигая ладони раскалившейся рукояткой. Выстрелов больше не слышится, и, оглянувшись, Лайтвуд понимает, что стоит в поле, позади виден зияющий провал амбара, и повсюду лежат тела солдат. Кто-то шевелится, кто-то стонет, кто-то кричит. Уставшие, перепачканные в крови медики снуют среди тел словно жнецы посреди пшеничного моря, склоняются над людьми, опытным глазом определяя, кто сможет выжить. Тусклый красный крест на плече вспыхивает в разуме Лайтвуда, и он тут же оглядывается, мечется взглядом от одного врача к другому в попытке найти знакомую фигуру с чуть сутулыми плечами и маленькой родинкой под правым ухом. Магнуса нигде не видно, и Алек беспорядочно вышагивает по всему полю, спотыкается и едва не падает. Кто-то помогает, удерживая за плечо, и Лайтвуд оборачивается, заключая его в объятия. Бейн тепло дышит в висок пару секунд, после чего отстраняется, оглядывая Алека с головы до ног. – Ты не ранен? – Я в норме. Ты? Магнус морщится рассеянно, прячет чуть влажные глаза, бормоча в ответ: – Зацепило по касательной. Ничего серьёзного. Он продолжает смотреть куда-то в сторону, нервно кусая губы, и внутри Алека поднимается нехорошее предчувствие. Голос Лайтвуда ломается, когда он спрашивает: – Ты видел Джейса? – Бейн молчит, и Алека это молчание бьёт так сильно, что становится нечем дышать. – Магнус. Где. Магнус коротко вздыхает и поворачивается к нему спиной, медленно хромая среди тел и огибая таких же бредущих по полю солдат. Алек заставляет себя пойти за ним, через силу переставляя ноги и чувствуя, как завывает внутри грудной клетки что-то раненое и уставшее. Тяжесть поднимается к горлу, душит изнутри и вырывается наружу, когда Бейн останавливается у разбитого колодца и смотрит вниз. Они лежат, обнявшись, присыпанные пылью и каменной крошкой. Тело Джейса в защитной позе прикрывает Магду, лежащую в его руках с невероятно умиротворённым выражением лица. Алек падает на колени, протягивая к ним руку, и замечает несколько пулевых на спине брата. Большой калибр прошил насквозь сразу двоих. Кровь Джейса пропитала старую детскую курточку практически насквозь. Лайтвуд наклоняется едва ли не до земли, утыкается лбом в застывшее плечо, то самое, на которое не раз опирался, зная, что не подведёт, и громко отрывисто дышит. Сжимает в руках окровавленную форму, согнувшись так, что начинает кружиться голова, и молчит. Слёзы смешиваются с остывшей кровью. Алек не знает, сколько времени он проводит в таком положении. Когда Магнус, стоящий позади, мягко тянет его вверх, Лайтвуд поднимается. Смотрит на остывшее тело брата, переводит взгляд на Бейна и понимает ясно лишь две вещи: ему нужно выполнить данное той ночью обещание и сберечь Магнуса. Он целует Джейса в окровавленный лоб, забирает из кармана перепачканное письмо и отворачивается. И той же ночью обнимает Магнуса сильно и отчаянно, вдыхает его запах и думает о смерти. Сегодня их двое, и они попытаются выжить.

***

Маленький фонарь светит с перебоями, мигает, тускло разрезает темноту слабым светом. Алек склоняется чуть ниже, пытаясь различить испачканные красным строки, и кропотливо переписывает короткое послание на чистую, добытую с таким трудом серую бумагу в едва различимую голубоватую сетку. Огрызок карандаша, неумело заточенный армейским ножом, грозит вот-вот сломаться, и Лайтвуд, дописывая последнее слово, мстительно грубо ставит точку. Грифель ломается, оставляя на бумаге жирную кляксу. Алек складывает оба письма – окровавленное, написанное рукой Джейса, и его чистый близнец – и выключает фонарь. Он не позволит Клэри читать последнее послание любимого человека с его же кровью на страницах. Лайтвуд может лишь надеяться, что она простит Джейса, добровольно ушедшего на войну, и будет жить дальше. Алек знает, что брат хотел бы этого для неё. Ровный шум дождя за стенами полуразрушенного заводского склада не прекращается уже несколько часов. В воздухе витает сырость и едкий сигаретный дым. Их много – подкрепление пришло, чтобы помочь раненым добраться до города и с новыми силами пойти в наступление. Через пару дней сюда прибудет транспорт, который заберёт всех пациентов лазарета. Им дана передышка, но чёртов дождь портит её, не давая как следует вылезти из более-менее уцелевших зданий небольшого городка. Сложив вещи в сумку, Алек возвращается к Магнусу. Тот дремлет, прислонившись к стене и уронив голову на плечо. Лайтвуд аккуратно обнимает его, отстраняя от холодной и влажной стены, укладывая на себя. Во сне Бейн прижимается ближе к источнику тепла, и, замерев, Алек чувствует, как тот дрожит. Лоб Магнуса горячий и сухой, и Алек обеспокоенно хмурится, чуть встряхивая его, чтобы разбудить. Бейн в ответ недовольно стонет и приоткрывает глаза – мутные и воспалённые даже в темноте вечерних сумерек. – Магнус, у тебя жар. – Я в норме. – Магнус глубоко вздыхает, коротко сухо закашливается, и Алек ужасается свисту, раздающемуся из его груди. – Просто устал. – Тебе нужно лекарство. Скажи мне, какое. Магнус в ответ прикрывает глаза и устало прислоняется к груди Алека плечом. Горящая нездоровым румянцем щека жалит ключицу Лайтвуда жаром, и тот недоуменно хмурится – ещё несколько часов всё было нормально, никакой температуры и кашля. Бейн, пригревшись, вновь начинает дремать, и Алек опять тормошит его, спрашивая о лекарствах. – Я принял всё, что нужно. – Этого недостаточно. Магнус выдыхает, опаляя дыханием шею, и обхватывает его своими руками. Бормочет куда-то в воротник формы: – Больше ничего нет. Не волнуйся, Александр, всё хорошо. Магнус быстро затихает, свернувшись у него на груди, и Алек обнимает его, стараясь дать ему как можно больше тепла. Той ночью он не спит, постоянно прислушиваясь к хриплому дыханию и касаясь губами горячего лба. Утром при попытке встать Бейн оступается и едва не падает. Алек вовремя подхватывает его и замечает, что тот не становится на правую ногу. Едва увидев воспалённую рану на бедре, оставленную осколком снаряда после той самой атаки, Лайтвуд относит Магнуса в лазарет, не слушая вялых возражений о том, что это не необходимо. Врач, зрелый мужчина с внушительным шрамом на половину лица осматривает и рану, и всего Бейна недовольно и ворчит что-то о том, что доктора – самые худшие пациенты что на войне, что в тылу. Он что-то вкалывает Магнусу, от чего тот снова засыпает, и отводит Алека в сторону для разговора. Асимметричные из-за шрама черты лица доктора смотрятся жутко, но Лайтвуд ровно глядит ему в глаза, привыкший к ранениям, увечьям и боли. Тот точно так же рассматривает его самого. – Заражение у него началось и лихорадка. У меня таких уже полдюжины лежит. Алек хмурится, бросая взгляд в сторону, где спит Магнус. К горлу подступает волнение и дурное предчувствие. – Вы же только-только из тыла. Должны быть лекарства. – Они-то есть, – резко отвечает врач, кривясь. – Но начальство приказало их на этих не разбазаривать крепко, ибо их скоро в госпиталь, а нас, с лекарствами, на фронт. Беречь надобно. Алек вспыхивает моментально, готовый послать к чертям и начальство, и врача, и всех, кто попадётся на глаза, но его останавливает рука, крепко, почти до боли сжавшая плечо. Врач смотрит грозно и твёрдо, в серых глазах плещется всё то дерьмо, что он уже успел повидать за свою жизнь. – Я делаю всё, что могу. Даю помалёху нужное, чтобы продержались до госпиталя. Ты уж извиняй, солдатик, я сопли на кулак наматывать твои не стану. Вижу, что дорог тебе твой друг, поэтому скажу прямо. Шансов у каждого из них, – врач коротко кивает в сторону лазарета, – пятьдесят на пятьдесят. Через пару дней прибудут грузовики, пущай твой друг до этого момента остаётся в сознании, понял? Пока всё тихо, можешь быть с ним. Но оставаться в лазарете во время боя не позволю. – Спасибо. Как вас зовут? – Геральт. – Алек. – Да шуруй уже отседова. Алек возвращается к спящему Магнусу. Перебирает собственный вещмешок, распределяя оставшиеся запасы еды, и накладывает большую часть в мешок Бейна. Снимает куртку, оставшись в одной форменной майке, и укутывает в неё Магнуса. Тот хмурится во сне и цепляется за ткань, натягивая её до подбородка, сворачивается в попытках сохранить больше тепла. Румянец со щёк переползает на шею, и Алек коротко целует его в лоб, не заботясь, увидит ли их кто-нибудь. Последующие несколько часов Лайтвуд бродит среди солдат, выменивая оставшуюся чистую бумагу и сигареты на еду. Какой-то новобранец в очках с тонкой оправой отдаёт ему тёплый зелёный шарф, непонятно как пронесенный им на фронт, взамен на ручные часы, которые Алеку когда-то подарил отец. За мешочек пороха и огрызок карандаша мрачный испанец отдаёт ему небольшую флягу с водкой и пару кусков сахара. Вернувшись к Магнусу, Алек застаёт его за попытками безболезненно снять штаны для перевязи. Руки Бейна чуть трясутся, и он хмурится, едва завидев подходящего к нему Алека. По посветлевшим глазам и спавшему румянцу становится понятно, что ему немного полегчало. От этого открытия Лайтвуду становится легче дышать. – Забери, а то заболеешь. Магнус тянется скинуть с плеч его куртку, и Алек отрицательно качает головой, присаживаясь рядом. – Нет. Мне не холодно. – Лайтвуд тянется к нему, чтобы помочь, и замирает, когда Бейн сильнее хмурится и напрягается от этого. – Магнус, в чём дело? Алек пытается поймать его взгляд, но Магнус смотрит в сторону, стиснув губы в тонкую полоску. Чуть побледневший, с большей на пару размеров курткой на плечах он выглядит немного потеряно, и Лайтвуд борется с желанием притянуть его в свои объятия. – Я не хочу, чтобы ты жертвовал чем-то ради меня. Алек недоуменно моргает, вскинув брови. – Это просто куртка, Магс. – Ты знаешь, о чём я. Мы на чёртовой войне, Алек, и ты должен всегда в первую очередь думать о себе, понимаешь? – Нет. – Бейн вздрагивает от резкого уверенного тона, и Алек продолжает. – Я никогда не думал только о себе и не собираюсь. Сначала был Джейс, затем появился ты, и я старался сберечь вас обоих. Но Джейса больше нет, и я не хочу потерять и тебя лишь потому, что ты что-то выдумал в своей голове. Этого не будет. – Но ты… – Нет, Магнус. Бейн замолкает, отворачиваясь с подозрительно влажными глазами, и Алек встаёт, чтобы помыть руки для перевязки. Больше они не говорят, но Магнус удивлённо поднимает на него взгляд, когда Лайтвуд даёт ему отпить немного водки из выменянной фляги и деловито достаёт из сумки зелёный шарф, обматывая его вокруг Бейна. – Для согрева. Алек подмигивает, протягивая Магнусу еду и кусочек сахара, и слышит смешливое хмыканье в ответ.

***

Магнус угасает. В первую ночь в лазарете ему вновь становится хуже, и Алек не спит, прижимая к себе дрожащее в лихорадке тело. Лекарство дают ближе к утру, и Лайтвуду приходится долго будить Магнуса, чей сон больше напоминает обморок, чтобы тот смог его проглотить. Днём ливень переходит в противную морось, оставляющую на коже липкий мокрый след на всех, кто только высунется наружу, и Алек наблюдает за маленькими крапинками, мельтешащими на сером фоне неба, в небольшом проёме окна с чудом уцелевшими стёклами. В небольшом помещении лазарета раздаётся ровный гул голосов – ко всем раненым пришли друзья, чтобы скрасить время муторного ожидания. Кто-то посмеивается, рассказывая сальные и пошлые анекдоты, кто-то тихо беседует. Атмосфера гнетущая и тоскливая: через несколько часов они все расстанутся, и неизвестно, кто доживёт до госпиталя. Точно так же можно сказать и про тех, кто двинется глубже в материк с автоматом на перевес. Лайтвуд вздыхает, почувствовав на себе взгляд, и отворачивается от окна. Магнус смотрит тоскливо и чуть обречённо. Несмотря на не спадающую с самого утра температуру он жутко бледный, влажные волосы прилипли ко лбу, а скулы болезненно заострились. На измождённом лице глаза выглядят больными, а Алек впервые малодушно хочет отвести взгляд, но не отводит. Чуть улыбается, беря прохладные руки Бейна в свои и начинает рассказывать. О своём большом доме на окраине города. О том, как красиво желтая веранда, выходящая на поле с дикими цветами, отражает солнечные лучи. Что, когда они приедут туда, он познакомит Магнуса с братом и сестрой, и как мама обрадуется, когда Алек попросит поселить их в одной комнате. Он рассказывает, как ярко цветут полевые цветы весной и какой сладкий у них аромат. Как Изабель любит танцевать вечерами и как красиво поёт в кронах деревьев соловей. Алек врёт, потому что тот дом у них забрали много лет назад за неуплату долгов, мама не может принять его выбор, а Изабель перестала слушать музыку после ареста отца. Но теплеющий взгляд Магнуса, в который по маленькой капле возвращается жизнь, того стоит. Ближе к вечеру, когда едва виднеющийся сквозь серую мглу солнечный диск подплывает к крышам домов, Бейн с усилием протягивает руку к лицу Алека. Прикасается пальцами к щеке, губам и подбородку и смотрит так, будто прощается. Работая долгие недели бок о бок с Магнусом в лазарете, Лайтвуд видел похожие взгляды у тех, кто не доживает до утра, и оттого в нём моментально закипает гнев. Поймав ускользающую ладонь Бейна, Алек склоняется над ним. – Даже думать не смей сдаваться, ты понял меня? Магнус. – Алек сильнее сжимает холодные пальцы в своей ладони, второй рукой ласково поглаживая горячий лоб и скулы. – Ты помог стольким людям, неужели теперь не поможешь себе? Магнус медленно выдыхает и прикрывает глаза. На Алека накатывает страх, что он сейчас не откроет их, но Бейн с видимым усилием опять смотрит на него. Его голос тихий и ломающийся. – Прости, Александр. Я не хотел стать твоей болью. Едва заметное движение бледных губ, ужасное подобие некогда широкой улыбки, и он вновь закрывает глаза. Рука, все ещё зажатая между щекой и ладонью Алека расслабляется, и Лайтвуда будто окатывает ледяной водой. Он судорожно прижимает пальцы чужой к шее, нащупывая пульс, и выдыхает. – Магнус? Эй, ну пожалуйста. Чёрт, нет. Нет, ты будешь в порядке. Магнус. Алек прислоняется лбом к горячему плечу, едва не ложась рядом, и глубоко дышит, успокаиваясь. Ничего страшного, Магнус проснётся утром, ведь ночью ему всегда становится хуже, так ведь? Он проснётся, и Лайтвуд поможет ему загрузиться вместе с остальными ранеными. Бейн попадёт в хороший госпиталь с огромным запасом лекарств и там его вылечат. Всё будет хорошо. Ранним утром на горизонте в лучах красного рассветного солнца появляется колонна машин. Магнус не просыпается. Алек оставляет ему зелёный шарф, клочок серой бумаги с неровно выведенными на ней словами и лёгкое прикосновение к щеке прежде, чем грузовики отправляются в путь. Проводив взглядом вереницу машин и пожелав им добраться до места как можно быстрее, Лайтвуд отворачивается, находит глазами спину капитана и следует за ней, как в самый первый день. Он остался один, и ему, наверное, стоит попытаться выжить.

***

Дни становятся короче и холоднее, длинные ночи наполнены темнотой и тяжёлыми мыслями. Французы, с которыми они недавно соединились, угрюмые и уставшие, зеркально отображают состояние самого Алека. Он непроизвольно запоминает несколько французских ругательств, отказывается помогать в лазарете, кривясь на ответный тяжёлый взгляд Геральта, и выменивает остатки пайка на сигареты – есть всё равно не хочется, а горький дым создаёт иллюзию чего-то согревающе тёплого. Сердобольный почтальон, предупреждающий его о проблемах с транспортировкой, делится с ним бумагой, и Лайтвуд отправляет домой коротенькое письмо. В нём всего несколько строк: пара слов о Джейсе и просьба разузнать об одном раненом солдате, который должен был попасть в госпиталь у берегов Нормандии. Приближается зима, суровая и жестокая. С западной стороны постоянно дует холодный, пронизывающий ветер, и каждый второй солдат щеголяет с красными от температуры щеками и колким кашлем в груди. Лайтвуд, никогда не жаловавшийся на плохой иммунитет, не заболевает, и оттого капитан в два раза чаще вызывает его к себе для выполнения разнообразных поручений. Алек не против – работа отвлекает от мыслей в тяжёлой голове. Они берут немецкий город Ахен и пережидают в нём зиму, собираясь с силами, а затем вновь выдвигаются в путь. Всё мрачно, громко и ослепляюще муторно. Алек участвует в боях, прорываясь к Рейну, и держится обособленно от остальных солдат – каждый из них может умереть в любой день, а у него и так достаточно причин для сердечной боли, что часто преследует по ночам. Лайтвуд едва не тонет в холодных водах Рейна, когда их лодка переворачивается, из-за чего его ошибочно причисляют к пропавшим без вести; зарабатывает себе лёгкое сотрясение мозга и шрам на шее от осколка гранаты во время взятия Рура, но сейчас, держа в руках принесённое несколько минут назад письмо, он по-настоящему боится. В огромном доме какого-то богатого немецкого предпринимателя куча солдат – довольный взятием района гул голосов раздражает, и Лайтвуд выходит на улицу. Зябко ёжится, несмотря на тепло и ярко светящее солнце, и достаёт из кармана сигарету, прикуривая. Серый дым растворяется в отвратительно голубом жизнерадостном оттенке неба. Алек мимоходом отмечает своё паршивое настроение, онемело рассматривая узкие улочки города. Хочется спать, желудок тянет голодом, но он не торопится заходить обратно в дом. Курит, медленно выпуская изо рта дым, и вспоминает. Вспоминает тёмные глаза сестры, с теплотой смотрящие на него снизу-вверх, и то, как крепко может обнимать своими худыми руками Макс. Он видит перед собой образ Джейса, шуточно пытающегося дать ему подзатыльник, и то, как вкусно пахнет малиновый пирог мамы, приготовленный в выходной день. Он вспоминает добрые карие глаза и тёплые руки, мягкие волосы и губы, нежно прикасающиеся к его губам. И худое, измождённое лицо с закрытыми глазами, жар кожи, боль. Письмо оттягивает карман ожиданием печали и холода, и Алек намеренно медлит, докуривая сигарету так, что пальцы обжигает тлеющей бумагой. Это первая весточка, дошедшая до него впервые за несколько месяцев, но дурное предчувствие не даёт ему вскрыть конверт и прочитать послание. Он трусливо оттягивает время и чувствует себя настолько паршиво, что проходящая мимо группка смеющихся медсестёр в чистых халатах замолкает, едва взглянув на него. Конверт помят и испачкан следами чернил, на бумаге стоит дата – четыре месяца назад, Иззи написала ему ответ почти сразу же. Алек глубоко вздыхает и разворачивает лист, вчитываясь в знакомый почерк.

«Привет, старший брат. Мы были рады получить от тебя письмо и теперь надеемся на твоё скорое возвращение. Дома всё хорошо. Прости, что так коротко, но почтальон торопит, говорит, что теперь неизвестно, когда получится отправить тебе ответ. По поводу твоей просьбы – я связалась со своими знакомыми врачами и попросила разузнать про тот госпиталь, что ты указал. Марлен работает там, и она поспрашивала про Магнуса Бейна. В документах говорится, что он умер во время операции по ампутации. То ли сердце не выдержало, то ли потерял слишком много крови. Соболезную, Алек. Пожалуйста, будь осторожен и вернись домой».

В голове становится пусто. Алек мажет взглядом по строчкам снова и снова, словно надеется на то, что они смогут сказать ему что-то другое, но чернила начинают расплываться перед глазами, и он опускает руки с зажатым в них письмом. Длинно выдыхает, запрокидывая голову к небу, и закрывает глаза. Хочется прокричать, провыть что-нибудь в равнодушную яму небосвода, хочется напиться и почувствовать боль, что сможет заглушить ту съедающую черноту в груди. Ему хочется в бой, в ту кровавую мешанину из криков, смерти и опасного бега среди полуживых призраков с горящими безумием глазами. Алеку хочется многого, но он не делает ничего. Стоит, не шевелясь, подставляя лицо солнцу, и не дышит. Не хочет дышать, и, когда горящие лёгкие заставляют втянуть немного воздуха, тот входит натужно, с хрипом и давящей болью. Становится тошно от радостных криков в доме, от бурлящей жизни и довольных хохочущих девушек с чистыми волосами и расслабленными лицами. Он не хочет их видеть и потерянным, спотыкающимся шагом уходит к окраине, чтобы успеть надышаться ещё не ушедшим духом войны и боли. Алек проводит ночь под боком взорванного браунинга, со звёздами над головой и щемящей горячей болью в груди. Через две недели объявляют конец войны.

***

Шумный Нью-Йорк не изменился – всё те же спешащие по своим делам люди, многочисленные машины на оживленных дорогах и уличные музыканты, весело распевающие о распутных девушках и безоблачном мире без войны. Водитель довозит его до нужной улицы, и Алек выходит, закинув за плечо небольшую сумку. Несколько детей, играющих во дворе у многоэтажного дома, замирают, таращась на него, и Лайтвуд морщится – он не хотел надевать форму как раз из-за этого. Алек окидывает взглядом знакомую улицу – стены дома перекрасили в яркий жёлтый цвет и заменили разбитую нижнюю ступеньку крыльца. Глаза сами собой находят окна на шестом этаже, занавешенные лёгкими зелёными занавесками. На мгновение ему мерещится в проёме движение какой-то тени, но наваждение исчезает, и Лайтвуд направляется к двери подъезда. Один мальчишка, самый высокий и, как видно, смелый из всех, неуверенно спрашивает Алеку в спину: – Мистер, вы пришли с войны? Алек замирает на мгновение, оборачивается. Тянет уголок губ в неестественной улыбке и кивает, ничего не говоря. Глаза детей округляются ещё больше и загораются восторгом. Лайтвуд отворачивается, широкими шагами скрываясь в темноте лестничной клетки. Шрам на шее вновь начинает неистово зудеть. Дверь всё та же – коричневая, с маленьким кривым рисунком лошади у звонка – творение Джейса, кровные родители которого до своей гибели часто брали его с собой на ипподром. Алек стоит и смотрит на едва узнаваемый силуэт скакуна, чувствуя привычную тяжесть в груди. Не двигается, сверлит взглядом и не может заставить себя нажать на звонок. Завязки сумки выскальзывают из пальцев, и та с негромким хлопком приземляется где-то за спиной. Алек стоит на маленьком коврике у двери квартиры, где когда-то жили беспечно молодые братья, один из которых не вернулся с войны, а второй теперь носит её в себе, и чувствует непомерную усталость. Он уже тянется к звонку, когда по ту сторону двери раздаются медленные шаги и звук отодвигаемой щеколды замка. Недовольно-настороженное выражение лица Макса быстро сменяется на шок, удивление, неверие и, в конце концов, ошеломительную радость, и он быстро влетает в Алека, сжимает его своими тёплыми руками. Брат высокий, гораздо выше, чем когда они виделись в последний раз – достаёт Лайтвуду до подбородка. От отросших тёмных волос пахнет огуречным шампунем, дужка чужих очков впивается куда-то в область ключицы, а в дверном проёме виднеется до боли знакомая полка для обуви с отколотым верхним углом. Макс отстраняется, быстро вытирая щёки тыльной стороной ладони, и втягивает Алека в квартиру. – Иззи! Иззи, просыпайся! Со стороны спальни сестры – Алек вспоминает многочисленные мамины юбки в небольшом шкафу, стопки книг на письменном столе и обитый оранжевой тканью пуфик, который они с Джейсом любили пинать – раздаётся усталый стон. Иззи наверняка только-только пришла со смены в больнице. Она выходит, взъерошенная и сонная. И вновь шок-удивление-неверие-радость в чужих глазах. Объятия Иззи осторожные и мягкие, пахнут сестринской нежностью и тихой скорбью. Алек склоняется, касаясь лбом её худого острого плеча, и позволяет себе выдохнуть, глубоко и надрывно. От длинных чуть вьющихся волос пахнет яблоком и совсем чуть-чуть антисептиком, не выветрившимся после смены. Алек осторожно дышит им, ощущая, как мягко рука Макса касается его спины. Они стоят втроём посреди тёмного коридора, слушая тишину и друг друга, несколько минут. Потом всё сливается в единый шум: суета Изабель на кухне, настороженный взгляд Макса, который наблюдает за ним так, будто Алек готов взорваться в любой момент, и душ, чистая одежда, порог комнаты. В ней две кровати, тумбочка и шкаф. Лайтвуд смотрит на вторую постель, расположенную у окна, несколько секунд, после чего разворачивается и вновь идёт на кухню. Там Иззи, энергично накрывающая на стол, и Макс, протирающий очки краем футболки. Алек смотрит на еду и осознаёт, что не сможет сейчас съесть ни кусочка. Он хочет, очень хочет побыть с ними, хочет дождаться, пока придёт с работы мама, и обнять её. – На каком кладбище? Но навестить могилу Джейса ему хочется больше. Иззи вздыхает, отставляя миску с нарезанным салатом. Макс, тот Макс, которого Алек помнит, обязательно бы встрял в разговор, но он молчит, сверля их взглядом. – Ты уверен, что хочешь прямо сейчас? – Алек кивает, и Иззи зеркально повторяет жест, называя адрес. – Мы можем пойти с тобой. – Не нужно. Лайтвуд ласково треплет брата по волосам, радуясь появившейся на его губах улыбке, и направляется к выходу. Он торопится так, будто опаздывает на поезд, и уже выходит за дверь, когда Иззи нагоняет его. – Подожди, я должна сказать тебе… – Давай потом. – Но он… Алек! Дети во дворе, возобновившие игру, не обращают на него внимания. То ли потому, что он теперь без формы, то ли просто потеряли интерес. В любом случае, Алеку всё равно. Ориентироваться в Нью-Йорке всё равно, что кататься на велосипеде – не убиваемый навык. Лайтвуд добирается до нужного места за пару часов. Замедляет шаг, едва завидев ровные силуэты белых крестов на ухоженной территории кладбища. Несколько человек медленно бредут между могилами, вглядываясь в имена, и Алек, ориентируясь на даты, идёт дальше – за несколько месяцев прибавилось много крестов. Мимоходом в голове проносится вопрос: а где Магнус?.. Но Алек безжалостно душит его в себе, рассматривая однообразные кресты. Приблизившись к нужному месту, Лайтвуд начинает вглядываться в имена и потому не сразу замечает стоящую у очередного креста фигуру. Рассеянно скользит взглядом по мужчине: тёмная одежда, крепкая трость в руках и совершенно не вписывающийся в образ замызганный и до боли знакомый зелёный шарф. В голову ударяет что-то тяжёлое, от чего закладывает уши, и Алек на негнущихся ногах начинает подходить ближе. Слезящимися глазами смотрит на чуть сутулые плечи, отросшие волосы и щёку стоящего боком к нему мужчины. Тот, видимо, слышит шаги, мягко заглушаемые подстриженной травой, и оборачивается. Алек едва не падает. – Магнус? В тёмных глазах нет ни шока, ни удивления, ни неверия, в них лишь море такого тотального облегчения, что Лайтвуда накрывает с головой. Магнус поворачивается, тяжело опираясь на трость, легко улыбается и протягивает руку. Так, будто ждал его не один день, не один месяц даже, и Алек хватается за неё, тёплую и живую, и прячет широкую улыбку в объятии. В голове сумбурно мечутся мысли и вопросы, перебиваемые волнами звонкой эйфории. – Я думал, что… Иззи написала мне. – Майкл Бон действительно умер в процессе ампутации. – Голос Магнуса, вибрацией отдающийся на коже, щекочет её, и Алек лишь крепче сжимает объятия. – Моя же прошла удачно. Тон Бейна неуловимо меняется, и Алек отстраняется. Мягко и быстро целует в бровь, щёку, губы, не заботясь ни о чём и ни о ком. Он ещё не раз докажет, что ему абсолютно плевать на то, что Магнус теперь ходит с тростью. После двух месяцев уверенности в смерти, это сущий пустяк. Магнус здесь, с ним, своими прикосновениями тушит, заглушает тот вой орудий в голове, что никак не прекращался месяцами, и Алек просто надеется, что это не шутка его истощённого разума. Не галлюцинация, не иллюзия, не обман. Что им действительно повезло выжить и встретиться вновь в этом огромном городе, полном чужих друг другу людей, и снова почувствовать прикосновения друг друга. Что теперь у них есть шанс на что-то нормальное и прочное, чему не будет угрожать шальная пуля или неожиданная атака неприятеля. Алек отстраняется, не отпуская тёплой руки, и смотрит на могилу Джейса. Обычный белый крест среди сотен таких же. Вздыхает, доставая из кармана грязную, потрёпанную бумагу в кровавых пятнах. Рука Магнуса ободряюще сжимает его ладонь. Алек улыбается сквозь слёзы. Их двое, и они будут жить, храня в сердцах третьего.