Сантименты

Легкий тюль взлетал от малейшего дуновения ветра, проникавшего в приоткрытую форточку, а после воздушно опускался обратно, издавая легкий шорох. Кириллов любил теплые летние ночи — их бархатная тишина давала его тревожному, вечно воспаленному разуму чувство недолгой безопасности. Еще он любил негромкий шум машин за окном, чай — поэтому на их кухне одна полка была целиком забита разнообразными коробочками, а чайник ночью кипел каждый час: и обязательно в другой комнате, за закрытой дверью, чтобы не разбудить беспокойно спящего Ваню. Кириллов любил теологические теории, свою учебу и жутко не любил сантименты. Все эти: «я навсегда буду с тобой», «не бойся, я рядом» и прочий набор клишированных фраз. Вообще-то, думал Кириллов, у которого, как обычно, сна было ни в одном глазу, это все можно доказать без слов. Думал — а сам, вдыхая смородиново-можжевеловый запах, смотрел на разметавшиеся по подушке светлые кудри Шатова. Смотрел с тревогой в темных глазах, потому что знал: скоро все повторится снова. Как и каждую ночь. И без того беспокойного, измученного Ваню к четырем утра — приблизительно — настигнут собственные кошмары, которые, как выяснил спящий всего пару часов утром Кириллов, повторяются каждую ночь. Кириллов не верил в сантименты, и в любовь он, если честно, тоже не верил. Он вообще ни во что не верил, кроме собственных теорий и — иногда — учебников по теологии. Леша сам себя убеждал, что ему, вообще-то, все равно и задеть его невозможно ничем. Что если он что-то и любит в своей жизни — так это хороший индийский чай, летние ночи и взлетающий тюль штор. И тишину. А потом Шатов просыпался. Нервно вскакивал на кровати, толком не проснувшись, стискивал в холодных мозолистых пальцах одеяло — а сердце в груди заходилось безбожно, картина увиденная так и стояла перед глазами. И он, не различая первые пару секунд явь и реальность, шептал беспорядочно куда-то вглубь комнаты, не замечая молчаливого Кириллова: — Николенька?.. Коля, ты здесь? Коля, ты прости меня, пожалуйста, я… — и всхлипывал коротко, падая носом обратно в подушку, зарываясь в нее лицом; а плечи подрагивали мелко, и заснуть снова никак не выходило. Не выходило, пока редко говорящий — а тем более, подобное — Кириллов не оставлял любое свое занятие, не присаживался на край кровати, широкую ладонь кладя между дрожащих лопаток. — Не бойся, Ванюша, все с ним хорошо, я тебе обещаю, — негромко совсем, но так успокаивающе, — и я здесь, хоть я и не он, но ты не один. Ничего не бойся — и спи. А Ване от этого хоть и спокойнее — да только хуже становилось, ведь, клялся он себе, любил он Кириллова и обманывать его совсем не хотел, вот только бес черноволосый так и не уходил из головы, возвращался по ночам, улыбался своей помешанною улыбкой, не давал никакого покоя. Днем его было меньше — да и Ваня сто раз ведь пытался объяснить, а Леша только улыбался молча обезоруживающе, и от этих ямочек на щеках сердце удар пропускало. В такие моменты Шатов клялся себя — больше такого не повторится, он ведь любит его, любит… А ночью все повторялось заново — и Кириллов только успокаивал нежно, на всякие его упорства отвечая, что не может у него болеть то, чего нет. Хотя, хмыкал каждую ночь Кириллов, сердца у него не было лишь условно. В любовь он не верил, в сантименты — тоже, но место его было здесь, рядом с Ваней, хоть в груди и расходилось каждую ночь что-то по швам, издавая неприятный треск. Но место его было здесь — и он готов был за него бороться, остаток ночи проводя за тем, чтобы в тишине штопать свою грудную клетку заново, отлично зная, что спустя сутки она разойдется опять, наполнив легкие чем-то неприятно горьким, душащим. *** Лунный лучик падал на стоящую на тумбочке общую их фотографию: в смешных сомбреро, дурацких ковбойских штанах на одном из университетских праздников. Стоят, обнявшись и улыбаясь, словно все у них и гладко. Кириллов вообще создавал впечатление человека совершенно устойчивого, каменного — у которого «плохо» не существовало как определение, будто слова этого даже в его настольном словаре не сыскать. Но, видит Бог — тут Леша чертыхается: да нет никакого Бога, кроме него самого, в него даже Ваня-то не верит, а он крещенный, между прочим — даже Кириллов иногда уставал. Нитки терпения, которыми он каждую ночь крест-накрест шил где-то в районе собственных легких, имели свойство заканчиваться, вызывая тошнотворную апатию. Тогда не хотелось ничего: ни чаю, ни книг, ни даже любимых лимонных пирожных. И Кириллов, словно напуганное насекомое, застывал на стуле неподвижно, гипнотизируя взглядом серую от пыли стену в их старой, советской квартирке. Ждал пробуждения Шатова, с каким-то болезненным возбуждением думая, что еще один такой раз с упоминанием проклятого Ставрогина, словно разряд дефибриллятора, заставит биться его почти остановившееся сердце. Ждал — а сам знал, так же нервно, что никуда он отсюда не денется, даже если сил не останется совсем, ведь не ушел же он за все это время, и даже на Шатова ни разу не сорвался — ведь себя бы уважать перестал — за бесконечно слоняющийся по дому призрак тихо помешанного Ставрогина, который, кстати, давно нашел свой если и не покой, то истерический соблазн рядом со злобным и вертким Верховенским. Дуэт у них, конечно, про себя хмыкал Кириллов, на секунду отвлекаясь от своей отдающей липкой смолой тоски, что надо: оба совершенно точно сумасшедшие, дерганные, ну точно два сапога пара, что оба левые. Отношения у них вечно раскачивались, выплескиваясь наружу ядовитыми парами — зато какие живые! Вцепились друг в друга намертво, даром, что впечатление создают вечно недовольных. Просто люди они такие — далекие от нормальных, зато, кажется, любящие. Пусть и в таком извращенном, буйном варианте. А в его спокойных — он коротким, всего на миг ставшим больным взглядом окидывает спящего Шатова — отношениях скоро, кажется, все мхом порастет. Хотя и это их устраивало, конечно. Его в этой жизни вообще все устраивало — тем более, рядом с Ваней. А Ваня, к слову, как и всегда дернулся, резко принимая вертикальное положение, и — уже привычным — не совсем осмысленным взглядом забегал по комнате, наспех пропуская и колченогую табуретку, и пустую кружку на столе: — Леша? — тревожно спросил он, заставил Кириллова недоверчиво вздрогнуть, — Леш, ты тут? — Куда бы делся, — хрипло откликнулся тот, отмирая из своей апатично-ночной комы, — что случилось, Ванюш? Сон дурной снова? — Там ты был, — полувопросительно-полу-утвердительного выдал Ваня и вдруг, проснувшись окончательно, улыбнулся, — и никакого Ставрогина. Ну иди уже сюда, что ты там замер? И Кириллов идет, безуспешно стараясь подавить невесть откуда взявшуюся улыбку — и мысленно отмывает с легких мох, выкидывает привычные нитки и тут же начинает хотеть хорошего чаю, тяжелым грузом валится рядом с Ваней, зная прекрасно, что не уснет. А тот прижимается к нему теплым боком, как-то очень преданно вздыхая, и шепчет в темные прядки: «спасибо, Леша, спасибо тебе» и почти сразу засыпает под гулкий стук его сердца — которое все-таки есть, как бы Кириллов не спорил. А Леша так и остается нежно поглаживать его по плечу и улыбаться. В любовь Кириллов не верил, в сантименты тоже, но место его было здесь — рядом с Ваней, и, пожалуй, только это и придавало его жизни смысл.