Ты дал мне слишком много жизни

— Мы скоро встретимся, Старскрим. Подожди меня. Они познакомились задолго до начала войны. Косвенно, мельком взглянув друг на друга, два гордых, самодовольных механоида столь же быстро разошлись, сколь стремительно начали разгораться восстания, мятежи, сражения, проливающие реки энергона. Во всём буйстве красок, гремящих взрывов, раскатистый гул которых достигал другого конца планеты, во всём этом бесчинстве нашёлся тот, кто первым пошёл за предводителем фиолетового знака, преклонив перед ним колено. Тот, кто славился своей надменностью, скверным нравом и отвратительным характером. Тот, чей громкий, раздражающий голос даже в моменты тишины звучал в процессоре крайне отчётливо и звучно. Тот, чьи изящные красно-белые крылья были воплощением совершенства, идеалом сикерской красоты. Тот, кого Мегатрон отказался бы отдавать даже под топором палача. Мегатрон не доверял Старскриму. Сказать по правде — он не доверял никому, воздвигнув между собой и подчинёнными высокую, неприступную стену, привыкши полагаться лишь на собственные усилия. Любое поручение, любой приказ его последователи выполняли так, что иной раз хотелось вырвать их Искры, потушив маленькие кристаллы навсегда. И больше всего хотелось уничтожить болтливого, постоянно проваливающегося на заданиях крылатого идиота — иначе Старскрима назвать не поворачивалась глосса. Он и впрямь был самым настоящим идиотом: стремился всем вокруг что-то доказать, бросая на ветер пустые слова и пафосные речи, комично смотрящиеся на фоне постоянных неудач, всегда спорил со своим повелителем, вечно проигрывая даже в словесной битве, и в этом беспроцессорном крылатом наказании Мегатрон видел что-то необычное, притягивающее и отталкивающее одновременно. Он столько раз истязал этого хрупкого, крошечного по сравнению с ним летуна, бил его по серебристой, гладкой лицевой, нарушая эстетичность её симметрии, сминал тонкие крылья, превращая их в металлическое месиво, ломал, бросал в стены, насиловал, причиняя невероятную боль. И всё равно Старскрим возвращался, вновь и вновь оказываясь рядом, не смотря ни на что; приваривал оторванные конечности, недовольно бурча что-то себе под газоанализаторы, вправлял вывернутые в обратную сторону шарниры, стараясь не показывать повелителю своих наливающихся омывателем линз. Мегатрон видел в Старскриме угрозу. Они часто спорили, расходясь во мнениях, и чтобы доказать свою правоту, надоедливый сикер вечно вызывал лорда на бой, и, столь же часто проигрывая, ему приходилось отступаться от своих идей, во всём соглашаясь со своим господином. Прочие солдаты, однако, в эти странные взаимоотношения не лезли, даже не задавали лишних вопросов, смотря на понурого, обреченного летуна. Все видели в алых линзах отчаяние, смешанное с чувством собственной неполноценности, но никто не мог помочь, да и мало кто хотел. И чем больше Старскрим сопротивлялся, желая вырваться из оков рабства и обрести свободу, тем жёстче были наказания, тем грубее были слова, в порыве гнева произносимые Мегатроном, и тем сильнее крылатый воитель замыкался в себе, оставаясь в одиночестве. Он стремился произвести впечатление, отправляясь на самые ответственные, сложные миссии, но без поддержки, без одобрительных взглядов крылатый механоид чувствовал, что угасает, и всё сложнее и сложнее было сосредоточиться на общем деле, когда мысли были заняты совсем иными вещами. А ведь повелитель так редко смотрел в его сторону, временами и вовсе отворачивался, уделяя внимание совсем не тем, кому оно было нужно. И Старскрим медленно, постепенно затухал, переживал всё внутри, снаружи оставаясь всё тем же надменным, самоуверенным сикером. Мегатрон уважал Старскрима. За безграничную преданность, за прямолинейность и несгибаемый характер. Только знал бы лорд, как тяжело его подчинённому было скрывать свои истинные чувства под личиной саркастичного, временами слишком напористого механоида, чьим навязанным идеалом стало получение власти, о которой так долго мечтал его хозяин. Если бы только лорд понял, как ослабела трепещущая перед каждой встречей с ним Искра, если бы только сумел увидеть в красных линзах напротив не ядовитую ненависть, а безграничную любовь, всё было бы иначе. Тогда Мегатрон сумел бы разглядеть в навязчивых, въевшихся в процессор крылатого идеях нечто более глубокое, более значимое, чем казалось на первый взгляд, ведь всё, что Старскрим делал на протяжении всех этих долгих ворн, было целиком и полностью предназначено лишь одному механоиду, чья Искра была навсегда закрыта для кого-то вроде него. Мегатрон любил Старскрима. Странно, по-своему, но любил. Периоды долгого расставания он переносил слишком тяжело, вечно злился, не находил себе покоя, занятый мыслями лишь об одном крылатом дураке. Все его приказы становились необдуманными и были таковыми на самом деле: слишком импульсивные, слишком рискованные — настолько, что начинало казаться, будто Мегатрону ничего и не было нужно. Но ведь и правда — не было. Всё, о чём мечтал механоид — собственными окулярами снова увидеть красно-белые крылья, словно второе пришествие спускающиеся с небес, прикоснуться к ним, заключая всего летуна в крепкие, немного грубые объятия. Но всё пошло не по плану. Всё, включая пробуждение древнего зла, что уничтожило последнюю надежду, последнее желание жить. Когда Мегатрон, будучи уже Гальватроном, стоял рядом с неглубоким кратером, дым из которого тонкой линией вился вверх, весь его мир перевернулся. Прокручивающиеся в процессоре воспоминания всего того времени, проведённого вместе, всех выигранных и проваленных сражений, всех тех страданий, которые он причинил своему подчинённому, отдавались режущей болью где-то в области Искры. Такой не сравнимой ни с чем болью, разрывающей изнутри, выворачивающей наизнанку. Если бы только мог Гальватрон обернуть время вспять, если бы мог ринуться к нему, к Старскриму, принимая испепеляющий луч на себя, он перестал бы чувствовать эту глубинную пустоту. Ему нужно было идти, но он не мог сдвинуться с места, стараясь успокоить дрожь во всём корпусе. Ему предстоял последний бой с Праймом, но эйфория от ожидания была уже не та, растворяясь в пространстве вместе с тем, кто всё это время был рядом, но оставался незамеченным до конца. Говорят, начинаешь ценить, лишь утратив, и Гальватрон жалел, что не понял этого раньше. Наверное, он не смог бы остаться в этом мире без своего верного, безумно влюблённого в него Старскрима ещё хотя бы на миг. Падая в бездну, отключая свет алых линз, Гальватрон чувствовал облегчение — теперь они смогут встретиться «там», в небе, усыпанном яркими звёздами, в небе, где для него будет светить лишь одна, самая яркая и самая пленительная алая звезда.