Правильно

— Леш, ты когда-нибудь спать вообще собираешься? — Шатов окинул недовольным, но так и светящимся нежностью взглядом запачканную палитру, наброски на мольберте и еще теплую чашку из-под чая, наполняющую воздух сладковато-малиновым запахом. — Честно? Собираюсь, — в свойственном ему жесте пожал плечами Кириллов, затыкая грязную кисточку за ухо и оставляя желтоватый след на виске, — просто не ночью. Руки у Вани тут же зачесались: так хотелось аккуратно провести пальцем по родной коже и стереть развод от краски. Но он знал: работающего Лешку лучше не трогать — так можно и в глаз получить, причем совершенно по инерции. Он вообще о нем все знал — как-никак, жили вместе: и то, что спит он мало и ближе к утру, и что работается или читается ему всегда лучше под Цоя, монотонно бубнящего из старого, чуть хрипящего магнитофона на потрескавшемся деревянном подоконнике, неаккуратно покрашенном белилами. И что чай он всегда пьет разный — только если не увлечется слишком сильно: тогда коробка с сушеными листьями заканчивается уже через неделю. Еще он знает, что после Лешки по книгам будто Мамай с ордой прошелся: листы все загнуты, на полях — пометки и водянистые разводы от мокрых рук. Сам Ваня так бы в жизни читать не стал — его всегда учили, что с книгами осторожно нужно. А Лешка ничего — говорит, так они живыми становятся. Хотя говорит он редко и только по собственному желанию… — Ну что ты встал там? — вывел его из размышлений Кириллов, принявшийся было за работу, — ночь поздняя. Иди спать. Тебе же на учебу с утра. — Тебе тоже, — буркнул Шатов, упрямо усаживаясь рядом и затихая, — не буду спать. С тобой посидеть хочу. Разговоры их — особенно ночные — всегда были какими-то обрывочными, состоявшими всего из пары фраз: но этого было достаточно, чтобы понимать друг друга. Будто слова были только посредниками — по сути-то, они могли не разговаривать совсем. И все равно бы каждую мысль понимали. — А тем, кто не ложится? — вопросительно проговорил вдруг Ваня, кивая в сторону окна, с которого негромко доносились звуки, у любого русского человека на автомате складывающиеся в полноценную мелодию «спокойной ночи» Цоя, — ну, им что? Вот тем, кто ложится спать - спокойного сна. А нам? И за эти невесть откуда взявшиеся мысли любой другой бы Шатова, наверное, засмеял. Ну к чему такие вопросы? А Лешка только улыбнулся, показывая ямочки на щеках, а после и вовсе негромко рассмеялся, наполняя комнату каким-то уютным светом: — А нам просто спокойная ночь. С работой, учебой. Ну и разговорами. Расскажи что-нибудь, Вань, пока работаю. Уснешь ведь. От этих слов в груди у Шатова разлилось теплое, бархатистое и светлое — то, что зарождается у самого сердца и выглядывает из счастливых глаз. Надо же, пожертвовал своей тишиной, чтобы Шатов, упрямо отказавшийся оставлять его одного, не задремал прямо рядом с ним! Хотя знает ведь прекрасно, что одному ему работать всегда комфортнее — и все равно не гонит! Мысли эти были такими воздушно-нежными, что Ваня едва сдержался, чтобы не полезть к Лешке с объятиями прямо сейчас: опрокинув его стакан с мутной от краски водой и обязательно выпачкав рукав белой домашней рубашке в красной гуаши. — А ты почему меня любишь, а, Леш? — вместо рассказа поинтересовался — неожиданно для себя самого — Шатов. Вообще-то, он этим вопросом задавался давным-давно. Вот он точно знает, почему Лешку любит. И мог бы тысячу качеств его перечислить, которые ему так нравятся. А Кириллову от этого что? Сколько он, должно быть, намучился с ним: его вечными рассуждениями про Ставрогина, больными взглядами в его сторону и неуместными чувствами, так долго отказывающимися проходить. И ведь вытерпел же! Остался, иногда тихо возмущаясь, что так и с ума сойти недолго, успокаивать его и быть рядом. Как же это так? — Хочу, — коротко отозвался Кириллов, сосредоточенно прорисовывая контур, — а разве нужна она? Причина. — Не знаю, — задумчиво протянул в ответ Ваня, снова улыбаясь, — ну почему-то же любишь. Не просто так. — А может, и просто, — снова пожал печами Алексей, переводя взгляд с мольберта на сонно потирающего глаза Шатова, — оно так правильно. Хорошо, понимаешь? И от одного его взгляда Шатов вдруг и правда понял: просто так правильно. Быть рядом, смотреть, как он работает, как твердой рукой наносит линии — одну за одной, как задумчиво взъерошивает волосы на затылке и с какой щемящей нежностью смотрит на его собственные вихры пшеничного цвета. — Понимаю, — кивнул он, а после, аккуратно поднявшись, невесомо пристроил подбородок Лешке на плечо: другой руки, чтобы не мешаться, — тебе чайник поставить? А Кириллов в ответ только фыркает смешно, почему-то напоминая Шатову любимого в детстве жеребенка, который таким звуком выражал крайний восторг и личное доверие. И Ваня, поднимаясь, все же стирает аккуратно с виска Лешки желтую краску, к этому же месту нежно прижимается губами и уходит, оставив дверь незакрытой. А Кириллов еще пару секунд смотрит на удаляющиеся, такие родные лопатки, слегка просвечивающие через потертую ткань рубашки. Смотрит — и улыбается тепло. И во взгляде этом — весь ответ на Ванин вопрос. Просто так правильно.