«Спасённый»

      Неловкость, неопределенность, стыд и страх.       Эмоции, которых не разобрать из-за смятения внутри...       Почему? Зачем?       А по левую руку стоит Забини, и почему-то у меня так не вовремя мелькает мысль о том, что девчонка, лежащая в паре метров от нас в дубовом гробу, была небезразлична моему другу.       Гермиона Джин Грейнджер.       Хочется смеяться и плакать.       Грязнокровка спасла мне жизнь, встав между мной и зелёной вспышкой, закрыв меня своим телом.       Тело.       Понимание, что по-другому даже назвать не могу эту безжизненную оболочку, лежащую на красном атласе под одеялом из орхидей разных оттенков и сортов, причиняет неудобство.       Как жить теперь с этой ношей? Если это была месть, то, признаю, Грейнджер, она удалась.       С блеском.       Причиняя боль и заставляя чувствовать...       Столько всего.       Даже сейчас, стоя на её похоронах в идеально выглаженном костюме, нервозно цепляя носком туфли кусок сырой земли, которым вскоре засыпят её тело, я её ненавидел.       Так сложилось.       Так было всегда с момента знакомства, а может и того раньше. Я ненавидел Грейнджер.       Ненавидел вечно вскинутую вверх руку, ненавидел этот вечно нравоучительный тон — даже когда она отвечала на уроках, складывалось впечатление, как будто она сама поучала учителей. Ненавидел копну каштановых непослушных волос, вечно торчащих в разные стороны, тонкие, поджатые в неодобрении губы, карие глаза, прожигающие в человеке перед ней дыру.       Я всё это ненавидел. Всегда.       Но Грейнджер спасла меня.       Зачем?       Миллион раз: зачем?       Этот вопрос стучал в висках и повис в воздухе, когда Гермиона безжизненным мешком упала вниз, лицом приземляясь на твёрдый каменный пол и ставя посмертную ссадину на левой щеке, а я, как идиот, смотрел на неё невидящими глазами и не понимал...       Зачем?       А сейчас я стою здесь, среди людей, которые её любили, не в силах пошевелиться и сказать хотя бы слово.       Да и что вообще можно сказать?       Я был засранцем, ты уж прости!?       Спасибо, что спасла мою шкуру, хоть я и не знаю, почему ты это сделала?!       Глупый поступок глупой грязнокровки!       Боже, до чего же гнилым я себя чувствовал внутри, даже сейчас, отпуская в своих мыслях остроты в её адрес.       Нет, она не должна была. Не имела права отнимать у меня возможность ненавидеть её, но как...       Как мне жить с этим знанием, что грязнокровка спасла меня, пожертвовав собой... Как я смогу себя теперь простить, не попросив прощения?       Да я и не стал бы, буду честен с собой, просто Грейнджер лишила меня выбора.       Опять.       Снова у меня нет гребаного права сделать правильный выбор самому. Снова я заложник обстоятельств, играющих против меня.       Но я жив.       Почему?       Потому что какая-то девчонка сделала глупость не от великого ума...       Просто...       Всё сводится к одному прожигающему все внутренности чувству: «Стыд»       А люди вокруг говорили, говорили, говорили...       Столько фальшивых слов... Столько натянутых на лицо улыбок.       Противно.       Даже родители бросили в пустоту что-то вроде «Мисс Грейнджер была хорошим человеком»       Мерзко.       Я не могу это слушать. Меня это сводит с ума...       Когда же гроб уже собирались опустить, ко мне с дрожащим голосом обратилась миссис Грейнджер. — Мистер Драко Малфой, не хотели бы вы сказать пару слов?       Я посмотрел в её лицо. Мерлин прости, но она была копией девушки, лежащей в гробу, более взрослой версией Гермионы лишь с одним различием: послушные волосы собранные в аккуратную шишку. — Простите, но нет, — всё, что я смог из себя выдавить, глядя в её карие и до боли знакомые глаза, смотрящие на меня с ненавистью и осуждением.       В горле образовался комок, а во рту стало горько. Я лишь только не мог понять почему...       Я не виноват, что она погибла, это был её выбор.       Гроб опустили, каждый кинул по горсти земли, и народ стал рассаживаться по магловским машинам, чтобы попасть на ужин в её память. Я не собирался туда идти, правда не собирался, но волею каких-то высших сил всё-таки пошёл, напросившись попутчиком в машину кого-то из присутствующих.       Надо признать, её родители не поскупились, сняли целый небольшой бар в центре города. Был организован приличный фуршет и полный безлимит на карту бара. Я не знал, что родители Грейнджер богаты.       И скольких других вещей я про неё не знал?       Поттер и Уизли уже битый час буравили меня взглядом, пока я надирался магловским алкоголем, пройдясь прямо по списку всего предложенного, что даже не заметил одного из них, возникшего рядом со мной. — Ничего не хочешь сказать, Малфой?— намного громче, чем следовало, спросил онный.       Десятки глаз устремились на нас.       Ой, зря ты так, Поттер! Ну раз ты так просишь... — Хорошо, я скажу. Я не стану благодарить её и просить прощения. Мы не были друзьями, и, более того, я её ненавидел. Знаешь, а я серьёзно предложу Министерству учредить новый орден имени Гермионы Джин Грейнджер за необоснованный ненужный героизм в кипу с идиотизмом. Она была идиоткой и не имела никакого права так поступать: не стала бы геройствовать — осталась бы жива.       Как только последнее слово слетело с моих губ, кулак Уизли больно приземлился на скулу под левым глазом. Он повалил меня на пол и начал бить, судорожно и яростно. Всё, что мне оставалось, — прикрыть руками голову, но это не сильно-то помогло. Длилось это от силы секунд тридцать, но я чувствовал, что вместо лица у меня сейчас сплошной синяк.       Когда Уизли от меня оттянули, двое мужчин подхватили меня подмышки и выкинули из бара.       Левый глаз опухал, а с разбитых губ в горло стекла кровь: солёная и с привкусом железа. Лежа на мокром асфальте, впервые с момента её смерти я улыбался.       Прелестно, просто прелестно. — И что это было, парень? — спросил мужчина, стоящий неподалеку, он закурил и протянул мне пачку. — Будешь?       Чем черт не шутит?       Я взял одну. И вставил сигарету между саднящими, опухшими губами. — А огоньку не найдётся?       Мужчина подал мне спички, и, сделав пару неловких движений, у меня наконец получилось добыть огонь. Я поднес огонек к краю сигареты.       Закурил.       Втянув в себя этот яд, я почувствовал, что лёгкие как будто свело судорогой; яркая вспышка боли пронзила, и я закашлялся. — Ну и дрянь...       Мужчина пожал плечами и сказал: — Ты так и не ответил на мой вопрос: что это было?       Я и сам не знал. Просто злил сам факт того, что она это сделала. — Она не имела права умирать за меня, мне это не нужно, — прошептал я, делая вторую затяжку, которая пошла немного легче.       Мужчина стоял некоторое время молча и пристально смотрел на меня. — Дурак ты, парень, а эта идиотка, которую похоронили, — моя дочь. Моё имя — Джон Кристофер Грейнджер, — он протянул мне руку, чтобы я смог подняться, но я не мог её принять. — Если она это сделала, значит посчитала, что ты этого достоин, так что не будь идиотом и проживи жизнь, подаренную тебе моей дочерью, достойно.       Почему он так добр ко мне, мать его, почему? — Я не хочу этого знать. — Как знаешь, парень, — Джон выбросил бычек в урну, развернулся на сто восемьдесят градусов и зашёл обратно в бар.       А я остался утопать в этом дерьме под названием «чувство вины».