colors

твой маленький брат никогда не говорил, что он тебя любит. да и брата не было - в детстве ты всегда представлял, как живешь в счастливой семье с братиком и сестренкой, у дома бегает игривый щенок, а родители приветливо машут руками с крыльца большого ухоженного дома, возможно, с собственным садиком. и никогда не возникала мысль о том, что это всё простой мираж, созданный дешевой по сравнению с человеческими чувствами и эмоциями гуашью на простом и пустом листке белой бумаги. прямо как твоя никчемная реальность - пустая. с острыми краями, легко гнущаяся и рвущаяся. сминаемая и выбрасываемая, если не получается. но и с таким можно было что-то делать. джено понимал, что если погрузиться во что-то полностью, с головой, прямо как в воду жарким летним днем, то можно достичь внутреннего равновесия. и тогда будет все равно, что за стенкой пьяный отец кричит на соседей, звонит по телефону матери, которая давно уже сбежала с другим мужчиной и сейчас проживает по адресу, который даже не удосужилась сообщить во время недолгого разговора по канону в пятницу вечером. "так будет лучше для всех", - абстракция, импрессионизм. для кого всех? зеленый означает надежду - джено мажет кисточкой по холсту, обозначая вывернутое с корнем дерево. его душу будто тоже растормошило ветром, искалечило сухими порывами и оставило лежать и гнить. зато живописно. в художественную школу его никто не отдает. пока одноклассники и одноклассницы пропадают по кружкам после школы, ли работает в круглосуточном магазинчике, потому что только туда его берут по возрастному цензу. он украдкой достает блокнот с ручкой, когда особо нет посетителей, и работает над формой, фактурой предметов, окружающих его. иногда даже удаётся запечатлеть спящего охранника, сосредоточенно смотрящую в телефон коллегу-кассиршу, банку от консервов и холодильник с едой быстрого приготовления. пальцы в чернилах, а в голове постоянная мысль о том, что можно лучше, выразительнее, подробнее, точнее. от работы одергивает подошедший к кассе мужчина. он замечает блокнот, вырывает из рук, выдает что-то из ряда "о, да ты рисуешь" и просит пачку ричмонда. приходится позвать взрослого консультанта. дожить бы до восемнадцати лет. и тогда джено собирает вещи, больше не в силах выносить своё собственное родство с этим человеком. ему дурно до боли в костяшках, совесть забирается под ребра и грызет грызет грызет без остановки. "он же твой отец", - причитает нечто внутри, но ли грубо заставляет эмоции молчать. его никогда не было - он нарисованный, а потом резко перечеркнутый карандашом 8В, залитый тушью и измазанный белилами. на помойке - никчемный и старый, как холст с дыркой, валявшийся на чердаке уже неясно какое количество времени. через некоторое время жалость сменяется новым окрыляющим чувством всепоглощающей свободы. порыв вдохновения, не иначе. ли вырос, возмужал, теперь его не прижать к стенке и не избить, пока не начнет отрубаться. у светловолосого крепкие мышцы, высокий рост и сбитые в кровь костяшки. у него из вещей только маленький чемодан с одеждой и огромная папка с работами и материалами. дверь захлопывается - открывается новая в другую жизнь. к сожалению, деньги сами себя не заработают, поэтому джено приходится пахать на двух работах сразу, чтобы позволить себе хотя бы съемную квартиру метр на метр в самом стремном районе сеула. но это своя эстетика. каждый раз, наблюдая за ночным городом через окно на кухне, которая по совместительству ещё и мастерская, ли ловит невероятный кайф, практически наркотический эффект от безумной красоты горящих зданий где-то вдали. и он рисует всю ночь - взахлеб ловя каждое мерцание мигающего фонаря у дороги, по которой уже не ездит ни одна машина. все расходы на материалы: дорогие краски требуют колоссальных затрат, но джено готов лишний раз поесть меньше, чтобы снова окунуться в свой замечательный воображаемый мир. мир, в котором он сам себе судья и хозяин. мир, в котором у него есть всё, о чем он попросит. очень сложно продвинуться в столице. особенно в среде искусства. ценителей миллионы, но не все готовы платить тебе за твой труд. да и не все художники способны соответствовать негласному стандарту, порождающему спрос. ли замечают спонтанно - он вымаливает у какого-то мужчины возможность выставить пару работ в его галерее, а тот, оценивающего разглядывая молодого парня с отросшей светлой челкой, сначала воротит носом. потом всё же соглашается, и тогда джено летит в свою квартирку, чтобы изучать все свои творения, дорабатывать их, проверять на качество и прикинуть их готовность выйти в свет. на выставке сначала хочется локти кусать: столько людей, и все всматриваются в картины критичным взглядом. пара человек подходят к ли познакомиться, а он от шока иногда даже слова вымолвить не может - надо улыбаться, открываться, взаимодействовать. живых любят, а не нарисованных. это не сидеть у себя на кухне без футболки в раю интроверта и слушать linkin park на такой громкости, что весь райончик дребезжит по швам. джено отпускает себя, загоны, формальности, смотрит на людей доверчиво, заинтересованно. в конце вечера у него покупают три картины. и тогда парень чувствует тепло, разливающееся по венам оранжевым цветом - цветом стараний, результата и начинающейся карьеры. появившийся достаток напрягает парня. честно говоря, неясно, что делать с лишними вонами на пластиковой карточке - джено записывается на курсы рисования с натуры в один из университетов, потому что чисто случайно видит одинокий флаер на скамейке, когда решает выйти на пленэр в парк в центре города. времени теперь достаточно, так как со второй работы неожиданная удача на выставке позволила уйти со спокойной совестью. теперь джено постоянно выставлялся в галерее, но поводов для радости пока что было мало - ощущение недостаточного, несовершенного преследовало парня, шепча по углам, что не добьётся, что просто повезло, затягивало в прошлые сожаления и грозилось утопить в страхах. но на что ни пойдешь ради своей мечты, пусть и самой заоблачной. ли был полон решимости закрасить своим черно-белые дни, посвятив себя целиком и полностью страсти своей жизни. курсы оказались интересными и очень полезными. монотонная, постоянная отработка навыков позволила джено немного усовершенствоваться в тех местах, где он проигрывал всем тем художникам, которые, даже если и не особо имели талант, с детства упорно оттачивали технику в дорогущих школах. рисование с натуры всегда занимало парня: есть что-то интимное в изучении чужих черт лица, особенностей позы, деталей внешности, скрытых под оболочкой безэмоциональной холодности, с которой обычно сидели модели. светловолосый испытывал дикий интерес к происходящему, на лету схватывал всю информацию, пытаясь набрать себя как можно больше, унести максимальное количество желанного опыта. прекрасные, необычные люди, приходившие позировать для университета, таили в себе какую-то историю, проблемы, разную рутину, заботы. и ли любил придумывать жизнь человека перед ним, пока намечал карандашом неясный силуэт на листе бумаги, закрепленном на мольберте. однажды натурщик задержался на непозволительное время: прошло полчаса, у джено уже чесались руки, чтобы начать наконец своё стабильное занятие, но некто почему-то посчитал, что может вот так вот взять и подвести собравшихся. и как бы преподаватель уверял всех присутствующих, что это случайная заминка, спокойнее от этих слов не становилось. ну ладно, с другой стороны, афродита или антиной тоже неплохие модели. правда холодные и жесткие, как академические часы и промозглый асфальт серой осенью. их светловолосый уже успел изучить вдоль и поперек: особенность взгляда, формы, где мягче, где чуть больше нажать и что выделить тенью, что светом. дверь аудитории открылась, с размахом впечатываясь в стену. джено, который до некоторого времени крутил идеально наточенный карандаш в руке, тут же обронил его. острый грифель сломался и остался лежать на деревянном покрытии пола. парень, залетевший в помещение, виновато улыбнулся, одергивая себя за край бежевого плаща. его крашенные волосы беспорядочно путались, пряди непослушной челки без конца спадали на лицо. сам того не понимая, ли на автомате начал штриховать лист бумаги. натурщик снял верхнюю одежду и остался в простой объемной белой футболке и узких джинсах - линия, ещё одна и беглая тушевка - заправил за ухо непослушные волосы - штрих, силуэт, эмоция - расправил плечи и направился к стулу в центре аудитории. проходя мимо джено, незнакомец с интересом изучил чужие наброски, как-то невзначай бросив взгляд на его мольберт. это заставило автора покраснеть по кончиков пальцев, но соблазн смотреть, изучать, впитывать чужую внешность был слишком велик, чтобы отвести взгляд. натурщик улыбнулся смущенно, закусывая нижнюю губу. и это джено нарисовал тоже. буквально в несколько штрихов, чтобы потом, лихорадочно перелистывая память в три часа ночи у себя дома, выделять и выделять новые особенности чужих аккуратных губ, блестящих глаз и подрагивающих длинных ресниц. мы никогда не понимаем своей зависимости до тех пор, пока в один прекрасный момент не смотри на себя в зеркало, не видим круги под глазами и странную, затянутую улыбку, расплывающуюся на губах от одной только мысли о предмете нашего желания. таким для джено было рисование. и тот самый парень-натурщик. каждую ночь было больно вспоминать плечи, пальцы, изгибы, углы, неровности или наоборот идеальную гладкость чужих пропорций. ли чувствовал, что до одури заболел одной внешностью, не мог писать пейзажи, потому что не мог изобразить выражение чужого лица на пустом холсте, полном природной композицией, но таким пустым и одиноким. он не пытался искать встречи, старался забыть, забить, получить вдохновение от другого вида, но только отвлекался на размышления о небрежно брошенном плаще и чужой ладони, нервно накрывающей острое колено. в очередной раз оставшись в университете после курсов, джено методично прорабатывает намеченный ранее портрет, не отвлекаясь абсолютно от своих размеренных действий. в наушниках гремит музыка, благо никто вокруг не слышит этих ревов гитары, буквально разрезающих существование парня на до и после, на реальность и внутренность - странный мир, если быть честным. там ничего особо и не происходит - сердце не двигается, чувства не заводятся, как старые часы над дверью, которые, вероятно, около пяти лет назад так и замерли на статичном "5:12". джено прерывается только для того, чтобы размять закостенелую кисть и оценить работу одним точным взглядом. людей в такое позднее время обычно нет, но даже если они и проходят мимо аудитории, то вряд ли их вообще интересует тихий шорох деревянного карандаша о плотную бумагу. светловолосый никогда не считал себя чувствительным парнем. особенно если это касается всего реального и осязаемого. порог детской наивности был давно пройден, выбит постоянно закрывающейся дверью квартиры, осознанием того, что отец сегодня обязательно прийдет домой где-то около трех часов и утра и начнет опять плакать, кричать, бить посуду, которой и так оставалось ничтожно мало. у ли в голове пустота, в сердце клякса, душа изрисована тягучим черным акрилом. на плече неожиданно чувствуется вес чего-то неизвестного, джено чуть не падает с неустойчивой табуретки, когда понимает, что сзади стоит человек. и скорее всего стоял на протяжении какого-то времени. приходится избавиться от наушников, поспешно выключая музыку на новом телефоне, которому от силы не больше двух дней, и вырвав себя из творческой апатии, лихорадочной проверки пропорций и кристальной точности изображения. голова сама собой поворачивается, и глаза уже точно не могут переместиться на другой объект в комнате. выше сил. - красиво, - тянет натурщик, скользя взглядом по листу формата а3, а потом цепляясь за карие глаза напротив, - красиво работаешь. джено рассматривает испачканные в грифеле руки от постоянного растирания бумаги тыльной стороной ладони, пытается стереть серую дымку с пальцев, чтобы не быть перед ним таким неаккуратным? испачканным? не новым? уставшим и перетрудившимся до потери пульса? сегодня натурщик выглядит по-другому: он встревоженный, слегка ссутулившийся, глаза горят беспокойством, но какой-то необузданной радостью в то же время. ли приходится развернуться на табуретке, чтобы оказаться лицом к парню. тот улыбается естественно, чуть сощурив глаза, тогда джено ловит эту улыбку у себя в памяти, обрисовывая уже привычный образ по-новому - улыбка другая, там что-то непонятное, необъяснимое. вроде теплое, а может даже и обжигающее. - следишь за мной? - вырывается у ли, прежде чем его взбудораженный мозг может выдавить из себя что-то более рациональное. ну, честно говоря, кто тут ещё играет роль ненормального сталкера: в сумке джено лежит блокнот вдоль и поперек изрисованный портретами/деталями одного и того же человека. странно ощущать, что уже битую неделю предмет его мыслей стоит сейчас прямо перед ним. прекрасный, восхитительный, какой-то нереальный. такое чувство, что протянешь руку и всё - распадется на пиксели, хоть сдувай, как ошметки от только заточенного карандаша. - аналогичный вопрос, - хмыкает блондин, прижимая какие-то папки с документами к груди. молчание наконец становится неловким, затяжным, натурщик поправляет волосы и кивает на прощание, - увидимся ещё, симпатичный мальчик. будто окаменевший от неожиданного комплимента джено невольно ловит себя на мысли, что внутри у него что-то горит. профессия художника обязывает тебя быть открытым, разговаривать с людьми, улыбаться. профессия художника предполагает энтузиазм, радость новым знакомствам. профессия художника просто не позволяет смотреть тупо вслед уходящему бреду твоих каждодневных фантазий и единственному предмету твоего гребанного вдохновения. - стой! - с несвойственным для себя напором почти выкрикивает ли, чуть привставая с деревянной табуретки. парень оборачивается в дверях, вопросительно приподнимая брови. потом делает пару шагов в обратном направлении, снова приближаясь к художнику. тот, в свою очередь, делает то же самое, и теперь они наконец-то оказываются на одном уровне. тем не менее, джено плохо настолько, что кажется, он утонул в чужих карих глазах, захлебнулся идеальностью чужих черт. - я хочу... ну... можно увидеть тебя снова? я был бы рад, если бы ты мне попозировал. если будет время. - надеюсь не обнаженным, - парень заливисто засмеялся, а ли настолько сильно покраснел, что, кажется, дал фору всем возможным ракам и крабам на планете земля. - шучу, конечно, я за, даже так - тело у меня прекрасное, - джено ощущал, что либо сейчас провалится под землю, либо подавится собственной слюной, а блондин, будто не замечая его замешательства, спокойно вывел что-то на бумажке, по всей видимости оторванной от ранее упомянутых документов. - на джемин. но тебе разрешаю записать "нана". с джемином нелегко. он взбаламошный, неусидчивый и безумно капризный. возможно от непривычной обстановки чужой малюсенькой квартиры, возможно от какого-то внутреннего ощущения дискомфорта. но это проходит практически после первого сеанса. кажется, ли был в таком творческом экстазе, что вообще не слышал чужие причитания по поводу того, что болит шея, затекли ноги, "ну сколько можно уже сидеть здесь, я сейчас откинусь", "покажи работу, молю, я знаю, что ты уже всё нарисовал и просто пялишься". а джено все не мог напиться чужим образом, ему казалось, что достичь какой-то идеальной картинки невыносимо невозможно, до хруста пальцев нереально. его быстро отпускало, промямлив "да, конечно, прости, что задерживаю", отравлял мольберт и шел ставить чайник. просто потому что хотелось задержать у себя натурщика на подольше. и до каких бы маниакальных мыслей это не доводило - он уже и так двадцать четыре часа в сутки видел чужое лицо. на был эфемерным, легким и приятным человеком. он мог болтать сутками, неделями без остановки, передышки. иногда становилось любопытно, каким образом можно заткнуть такого человека. у джено сердце трепетало каждый раз, когда после встреч джемин писал, что добрался домой, сопровождая простое смс подмигивающим эмодзи или красными сердечками. а ещё трезвонил по ночам. первый звонок в три часа ночи светловолосый перенес болезненно - офигел от жизни, когда пришлось подняться с кровати, чтобы посмотреть, от кого светятся пропущенные на экране - а потом это вдруг стало обыденным, вошло в привычку. иногда на сам отрубался, по всей видимости забыв повесить трубку, поэтому, послушав чужое тихое дыхание, ли был вынужден отрубить сам. а так не хотелось, если честно. сеансы стали обычным делом в жизни двух парней. джено всё так же посещал курсы, работал над техникой, пытался найти собственный стиль, выставлял картины в галерее. а после занятий спешил поить джемина его любимым "адским" кофе со льдом, попутно прикидывая, как скоро закончит валять дурака. дело было в том, что привязанность к чужой внешности в скором времени переросла в нечто большее. и это было скорее сладким наркотиком, приятной зависимостью, которая не только искала путь по венам, но уже плотно обосновалась в сердце джено, совершенно отказываясь оттуда выходить. парень влюбился бессовестно и бесповоротно. влюбился в широкую улыбку, чуть охрипший от сигарет ночной голос, быстрые и бессвязные предложения, объемные рубашки, иногда открывающие вид на острые ключицы, и узкие дырявые джинсы. влюбился в постоянное ощущение джемина рядом, в собственные иллюзии - увяз по самую душу. но избавляться от окрыляющего адреналина в венах не хотелось - хотелось добить себя окончательно, либо получить наконец тот самый золотой билет в счастливую жизнь. доходы росли вместе со спросом на работы ли джено: все хотели узнать, почему художник изображает на своих картинах всегда одного и того же человека, но получается как будто по-разному. как будто настроение передается прямиком через образ прозрачного парня с бездонными глазами и притягательной улыбкой. вскоре светловолосый уже сидел в кафе около университета и договаривался с риелтором, а джемин помогал ему выбирать цвет стен и "вон тот симпатичный диванчик" в новую квартиру-студию с большими панорамными окнами. блондину хотелось, чтобы ли наконец расслабился и почувствовал себя свободным в выборе новых вещей для квартиры, но прошлое как будто зажимало джено со всех сторон, мешало сконцентрироваться на настоящих проблемах - нужно было осознать, что денег теперь хватает, работать можно для души, а не горбатиться в ужасной китайской забегаловке после тяжелого трудового дня в колл-центре. светловолосый не мог отпустить - это было заметно, когда он чуть потеряно вывозил вещи из старой квартирки. джемин беспокоился, хотя и не подал виду. блондину показалось, что джено надо хоть как-то отметить новоселье: вечером того же дня он стоял в дверях новой, ещё не совсем достроенной квартиры с бутылкой вина в руках. ну, почему нет, как говорится. потом выяснилось, что ли тоже вынашивал идею позвать джемина к себе, поэтому вторую бутылку было решено сохранить для поздних разговоров по душам или вообще не трогать - как пойдет. алкоголя обычно много не надо, чтобы языки развязались сами собой: на говорит о своей прошедшей зависимости от таблеток, до сих пор помнит, какого они были цвета, но абсолютно забыл, какие на вкус, джено признается в ненависти к родителям и хмыкает, что иногда жалеет о том, что вообще родился. они делят одну сигарету на двоих - джемину, как младшему, остается докуривать у фильтра, из-за чего он больно обжигает пальцы. ли смотрит обеспокоенно, а потом на уровне рефлекса подносит чужую ладонь к губам и медленно касается обожженной кожи. окурок тлеет на тарелке из-под крекеров с сыром, а на трудно дышать от размытого алкоголем сознания и чужих темных глаз, направленных прямо на него. джено сплетает свои пальцы с чужими, нежно обхватывает чужую ладонь и гладит заботливо. у джемина оцепенение, сменяющееся пьяным, теплым расслаблением буквально через несколько мягких движений. у джемина чужеродные мысли в голове, похожие на всплески эмоций и странной эйфории - отведенный в ступоре взгляд падает на расставленные на полу баночки с краской различных размеров и цветов. - можешь нарисовать на мне море? джено не может отказать, когда джемин медленно расстегивает рубашку, оголяя острые плечи. джено не может отказать, когда парень отбрасывает светлую ткань и почти съеживается от чужого взгляда, но потом понимает, что сам попросил, подбирает с пола пару баночек и широкую кисть и уже уверенно двигается по направлению к нему. блондин садится спиной, скрещивая ноги, а светловолосый делает большой глоток вина из почти полного третьего? четвертого? пятого? бокала. для храбрости, наверное. но какая к черту храбрость, если тут же проводит пальцами по чужим лопатками, а потом вырисовывает импровизированную линию по позвоночнику. джемин покрывается саднящими мурашками, опирается локтями о колени, чуть сгорбив спину. старший окунает кисточку в краску и легко касается жестким ворсом чужой поясницы - там появляется темно-синяя полоса. ли слишком пьян, чтобы думать о палитре, о градации оттенков и о переходах. ему нравится ощущать мягкую молочную кожу, касаться плеча джемина, чтобы было удобнее сделать очередной аккуратный мазок. в какой-то момент он понимает, что такой кистью вырисовывать морские волны не совсем удобно, но на отпускать не хочется: джено окунает пальцы в белую краску и пытается изобразить на чужой спине нечто похожее на морскую пену. непослушная плавная линия загибается куда-то на талию, а потом парень сам не понимает, как нежно поглаживает чужие ребра, обнимает со спины, прижимает к себе как самое драгоценное, что только есть на земле. и пофиг, наверное, на собственную рубашку, испачканную в невысохшей краске - джемин такой хрупкий, что у ли сносит башню, ломает все рамки. младший сам поворачивается, окунает пальцы в аквамарин и ведет по щеке старшего. тот следит завороженно за чужими движениями. один - один, теперь измазаны оба. оба на взводе, оба слишком близко. джемин сокращает расстояние до минимума. ещё совсем немного и наступит точка невозврата - да и уже возвращаться назад поздновато - их тянет к другу, на накрывает своими губами чужие, обхватывает ладонями лицо джено, окончательно растирая яркий пигмент по светлой коже. они целуются жадно и сладко, долго и мучительно - ли слегка покусывает желанные губы, пока на не издает пошлый стон. как удар под дых. затуманенное сознание, прекрасные видения - кажется, светловолосый готов поверить в ангелов, когда, рвано дыша, спускается горячим языком по шее джемина, которую тот подставляет, чуть выгибаясь назад. руки блуждают абсолютно везде - плечи, спина, аккуратные бедра, на не знает, куда деться от вселенского желания просто целовать джено до посиневших от страсти губ. старший не хочет повредить чужое тело - непревзойденный шедевр, кусает еле-еле чувствительные впадинки ключиц, а потом бережно укладывает младшего на пол, нависая сверху. джемин идеально красивый. он просто невозможный, до одури прекрасный и желанный. на лице виднеются голубые следы от краски, а ребра расцветают разными оттенками синего и цвета морской волны. джено нашел своё вдохновение, нашел смысл и нашел того самого человека, ради которого хочется дышать. которым хочется жить. светловолосый опускается ниже, обводит языком чувствительные соски младшего, на что тот выгибается в спине и чуть содрогается в чужих руках. у джемина стоны застревают в груди - ему хорошо и плохо одновременно. плохо, что джено такой красивый, аккуратный, трепетный, нежный, что относится к нему как к произведению гребанного искусства. если честно, на никогда не ощущал себя таким красивым, таким желанным, как сейчас. и другого момента не нужно было. - я люблю тебя, ли джено, - как в бреду повторяет джемин, когда парень мягко входит в него пальцами, заставляя мир перевернуться с ног на голову. светловолосый целует челюсть младшего, зарывается носом в шею и шепчет: "потерпи, маленький". и на доверяется, принимает ли целиком и полностью, отдается в чужие крепкие руки, выгибаясь навстречу иступленному горячему наслаждению. а потом чувствует, что нужно больше, быстрее. ли избавляется от собственных джинсов и предрассудков. достает из тумбочки у дивана смазку и понимает, что такого джемина нужно будет обязательно нарисовать - раскрасневшиеся щеки, чуть приоткрытые, блестящие от слюны губы и прикрытые глаза. джено медленно входит, осторожно, не во всю длину, пытаясь причинить как можно меньше боли. на податливый, узкий, безмерно желанный и такой ослепляюще прекрасный в тусклом свете, что старший готов за моменты с ним отдать всё, что есть и чего нет. блондин хрипло стонет, когда ли задевает его чувствительную точку, меняет угол и двигается быстрее, жарче. джемин видит вселенную в чужих глазах, ему хочется отдать себя джено до последней капли, до последнего всхлипа и вздоха. они достигают пика одновременно - старший делает несколько толчков в обмякшее тело и крепко прижимает на к груди, проходясь пальцами по безбожно разрисованной синим цветом спине. они согреваются, играя с волосами друг друга, а потом приходится отнести засыпающего младшего в душ, чтобы не пачкать кровать результатом своей работы. джемин обвивает талию ли ногами как маленький котенок, дышит щекотно в шею, а потом выдает тихое: "я тебе уже признался раз десять, ты что меня теперь френдзонить будешь после такого?" и бьёт шутливо кулачком в спину. - я тоже люблю тебя, джемин, - а через небольшую паузу добавляет. - больше, чем рисовать.

***

студия оказалась тем местом, где правда хотелось жить и творить, хотя до какого-то момента времени ли думал, что место обитания и вдохновение вообще никак не связаны между собой. оказывается, он очень сильно ошибался. в скором времени джемин переехал к нему в квартиру, разделил постель, и теперь не приходилось скучать по чужим ночным разговорам. на дарил ли всю ту любовь, которую у него отняли в детстве, а старший, в свою очередь, навсегда заменил младшему приятные голубые таблетки. однажды на вернулся в квартиру с покрашенной челкой - синие пряди у лица замечательно оттеняли его карие глаза, в которых плясали огоньки детской радости от преображения. в тот вечер ли гладил его волосы, когда они лежали на полу у окна и смотрели на мерцающий в темноте ночной город. и тогда джено понял, что синий в палитре означает "дом". на джемин с непослушной синей челкой стал его домом.