secrets of heaven

      Ключи позвякивают в трясущихся пальцах резко постаревших рук. Серафим Кроули уже привычно, но всё ещё неловко перехватывает трость другой рукой, перенося вес тела на относительно здоровую ногу. Так хотя бы не отдает в раненный бок. Пальцы не слушаются, ключ никак не хочет попадать в замочную скважину, лишь нелепо тыкается в металлическую пластину. Зачем ему вообще замок и ключи, если он может открывать двери едва заметным движением пальцев? Кого из бессмертных вообще остановит замок? Это всё были её земные причуды, создающие иллюзию безопасности, дающие мнимое ощущение защищённости от выполнения ритуалов: повернуть задвижку четыре раза и ещё на один щеколду, если его не было дома, подергать ручку, посмотреть в глазок – это тоже причуда, узнать стоящего за дверью можно и по энергии, но надо же всё усложнять, всё дополнять какими-то бессмысленными действиями, осложняющими жизнь. Смертные вечно что-то придумывают, живут в нагромождении глупых установок, по своду сомнительных правил. А не потому ли его собственная жизнь стала более понятной и размеренной?

***

      Он обнаружил ее в темноте коридора возле двери, приникшей ухом к прохладному гладкому дереву. Её бледная кожа резко выделялась в свете луны на фоне дверной коробки. Она обернулась, и тут же вздрогнула, будто не ощущала его присутствия. – Странно как-то жить без замка, – чуть смущённо произнесла она, цепляясь пальцами одной руки за пальцы другой, как нашкодивший ребенок, которого застали на месте преступления, – Прости, я просто привыкла проверять замки перед сном. Не могу отвыкнуть.       Кроули лишь вздохнул, раскрывая руки для объятий, и она тут же оказалась в них, утыкаясь носом в его грудь, чуть поднимаясь на носках, неловко целуя в шею. Ей будто и самой было стыдно, что она вот так вот стоит в коридоре его дома посреди ночи, а он должен искать её и выслушивать о её странностях. Кроули снова вздыхает, и утыкается носом в копну медных волос. – Если хочешь, завтра же поставлю замок, – тихо произносит он, целуя её в макушку.       Она что-то неразборчиво бубнит, вжимаясь в его грудь, и мягко толкает его в комнату к кровати, чтобы там свернуться калачиком в его руках, и заснуть так быстро, будто это не она только что просыпалась проверять дверь.       Кроули смотрит в потолок, и не считает всё это серьезным. Слишком уж сладко и красиво, чтобы быть правдой. Слишком не надолго обычно такие романы, но замок все равно поставит. Как напоминание об этой странной в своей любви и нежности девчонке.       Ему не верится в искренность её чувств, когда она смотрит на него впервые в общем зале, и быстро отводит взгляд, когда он смотрит в ответ. Непризнанные часто бывают наглыми, но на сколько хватит наглости ей? И Кроули думает, что не на долго, и с удивлением обнаруживает её в своей постели спустя полгода, нелепо жмущуюся к его плечу после их первой близости, одними губами говорящую слова любви, будто надеясь, что он не услышит. Он слышит, он знает, что стал её первым мужчиной, знает, что она серьезно относится к чувствам, что она действительно его любит, но всё же не верит, не верит, не верит.       В его доме она чувствует себя некомфортно и зажато, постоянно спрашивает разрешения взять еду, налить воды, уйти в другую комнату, которую он переделал под её кабинет, перенеся туда все её книги и тетради. Ему это немного льстит, но и немного пугает. Кто её так затравил, что она не решается лишний раз обнять, поцеловать, прикоснуться? Кто так обделил её любовью и заботой, что её глаза начинают светиться от простого поцелуя в лоб, а всё тело дрожит, стоит его губам коснуться шеи, плеча, груди. Она цепляется пальцами за его плечи, сжимает запястья, сминает одежду и простынь, стонет тихо, почти беззвучно, будто выдыхает, откидывая голову на подушку. Сколько ей? Двадцать? Двадцать два? Это не имеет для него значения, всё равно будет безумно мало по сравнению с ним. Все его женщины появлялись в его постели так же внезапно, как и исчезали после, продержавшись немного даже по человеческим меркам, и от неё он не ждал ничего сверх.       Она обживалась осторожно, будто опасаясь, что в любую секунду он выставит её за дверь, но с каждой её тетрадью в ящике стола, с каждой безделушкой, заполняющей пустоту его просторного светлого дома, Кроули всё больше и больше сомневался в своём недоверии. Каждую ночь, когда она сопела в его шею, после каждого её неловкого поцелуя в щеку, ключицу, лоб, костяшки пальцев он ждал хоть малейшего отвращения на её лице, хотя бы небольшого сомнения: надо ли? Нужен ли ей, молодой и красивой, этот древний старик? И Кроули думал об этом, глядя в потолок ИХ спальни, и её пальцы, вцепившиеся в рукав его рубашки, говорили яснее всех слов: нужен. Нужен безумно и до конца. И в горе и в радости. – Нужен, – сквозь сон, едва размыкая губы, шептала она, и Кроули запоздало понимал, что всё это время размышлял вслух.       Она ворвалась в его быт и размеренность стремительно и уверенно, пусть и постояла для приличия на пороге, смиренно глядя в пол, перебирая тонкими пальчиками ткань одежды, и серафиму Кроули осталось только сесть, озадаченно икнув, и принять это, как данность. Вот был он всю свою жизнь, был его дом с большими окнами, его спальня, его кабинет, ещё парочка пустующих комнат, тишина, покой, запах пыли на книжных полках, а теперь есть их спальня, их дом, постепенно заполняющийся различной мелочевкой, придающий их жилищу жилой и уютный вид, и самое главное – есть Она. Она, бесшумно подходящая со спины, чтобы едва ощутимо поцеловать в макушку, она, словно кошка, сидящая чуть позади на стуле с поджатыми ногами и водящая пальцами по его предплечью; она, смотрящая на него с нежностью и каким-то детским восторгом, целующая его куда придется, перебирающая пальцами его седые волосы, ощупывающая его лицо, оглаживающая морщинки и впадинки, и как-то совсем нелепо чмокающая его в кончик носа; она, желающая его постоянно, и даже как-то стесняясь своего желания, она, осторожно притягивающая его за воротник, чтобы целовать сначала несмело, будто спрашивая разрешения, а потом страстно и даже отчаянно, зарываясь пальцами в его волосы, дерганными движениями расстегивая его одежду.       Недоверие ослабевало, и теперь рос страх: когда же? Когда же она осознает, что он не будет её счастливым билетом к власти, что не даст ей ни драмы, ни молодого тела. Когда всё это дойдет до нее, и она соберётся и покинет его дом? Но шел год, два, семь, десять, а она совершенно не собиралась исчезать ни из его дома, ни из его жизни тем более, всё также выбегая навстречу, заслышав звук ключа в замочной скважине, чтобы уткнуться в его грудь, прижаться к холодной с улицы одежде, чтобы тихо мурлыкать что-то себе под нос. И Кроули оставалось лишь целовать её в лоб, гладить по спине, прижимая к себе как что-то невероятно ценное, закутывать в одеяло, и любить, любить, любить.

***

      Ключ наконец-то попадает в замочную скважину, но так и замирает, будто не решаясь повернуться внутри. Сколько его не было дома? Месяц? Два? Что она скажет, увидев не своего привычного мужа, а разваливающегося старика с тростью и впалыми щеками, для которого существование – само по себе нагрузка? Кроули выдохнул, упираясь лбом в холодную поверхность двери, прислушиваясь к звукам внутри. Тишина. Может, её и вовсе нет дома. Может, её там уже никогда и не будет. С чего он взял, что она будет ждать его, не получая ни единой весточки о его здоровье и делах? Время тянулось, и такое простое действие превратилось в муку. Открыть дверь. Что может быть легче даже для простого смертного, не говоря уже про высшее существо, про серафима, бесконечно мудрого и сильного, пусть даже и сдавшего за последние дни? Бесшумно открывшаяся дверь пропускает его в темный коридор. Тишина обволакивает, и, кажется, даже часы не тикают в его кабинете, не доносятся звуки с улицы, не доносятся... её звуки. Кроули совершает привычный ритуал, кладя ключи на высокую тумбочку, щёлкая почти земным выключателем, неуклюже обернувшись, закрывает дверь и проворачивает замок четыре раза, и, обернувшись, вздрагивает. Она стоит в дверном проёме своего кабинета не постаревшая ни на день с их первой встречи. Неловко трёт ногой в нелепом мягком носке половицу, обхватывает себя руками, и смотрит как-то напугано, отрешённо. Совершенно ничего не изменилось в ней, кроме глаз: всё такие же оливковые, почти зелёные, но слишком уж серьезные и повзрослевшие. Они смотрят друг на друга молча, и никто не решается заговорить. И только спустя бесконечно долгое мгновение, она наконец-то делает несмелый шаг к нему. Потом ещё, ещё и ещё, не отрывая от его лица этого серьезного изучающего взгляда. – Я думала, ты умер, – тихо, чуть хрипло, произносит она, осторожно обвивая руками его шею и утыкаясь в неё носом. Она делает это осторожно, словно боится сломать его, навредить, и Кроули громко выдыхает, отставляя трость в сторону, и прижимает её к себе так сильно, насколько позволяет раненный бок. Он теряет равновесие, и они заваливаются на дверь, и тихо смущённо смеются.       Она смотрит на него с нежностью и любовью, почти удачно скрывая грусть в глазах, проводит ладонью по постаревшему лицу, очерчивает пальцем потрескавшиеся губы, и осторожно целует в висок. Он усердно пытается высмотреть в её лице отвращение, но находит только любовь и немного печали, и снова не верит, не верит не верит. Не верит уже не ей, а своему счастью, не верит, что так бывает, не верит, что достоин её любви: безоговорочной, всецелой и мягкой.       В её прикосновениях чувствуется забота, нежность, желание. Даже к такому немощному старику. Он долго смотрит ей в глаза, и всё как-то разом встаёт на свои места: ну неужели ей действительно всё это время нужен был именно он? Ни его статус, ни связи, ни знакомства, а просто он – серафим Кроули с седыми волосами, лекторским голосом? Нужен был не чтобы добиться своих целей, а чтобы просто прижиматься к его руке, чтобы отдаваться его ласкам и давать то же самое в ответ? И она пожимает плечами, будто оправдывается. – Нужен, Кроули, ты мне нужен, – отвечает она на незаданные вопросы, прикасаясь ладонью к его щеке, а затем осторожно целуя в губы.        И он, утопая в этом поцелуе, мысленно завершает: «И в горе и в радости»