Во время...

Клыки едва задевают нежную кожу, настолько прозрачную, что, кажется, присмотрись получше — и увидишь витиеватую сеть сосудов, скрывающих за своими тончайшими стенками подлинное сокровище. Дразнят, не спеша играючи погрузиться в податливую плоть и, преодолев сию смехотворную преграду, выпустить на волю томящуюся взаперти кровь. Для Одет такое промедление — словно какой-то особо изощренный вид пытки. Наказание, придуманное кем-то чрезвычайно безжалостным специально для нее. Не иначе как за многочисленные грехи. Она ведь никогда прежде — до переезда в особняк Сакамаки — не получала наслаждение от боли. Даже в мыслях не допускала, что падет так низко. Но в подобные минуты Дюбуа была готова умолять, чтобы боль — яркая, обостряющая эмоции — пришла поскорее и принесла с собой ни с чем несравнимое удовольствие. Неправильное, но крайне желанное. Господи, и когда она только успела превратиться в… Кого? Одет не могла ответить на этот вопрос. В кого-то не слишком нормального, очевидно. А вспоминая себя прошлую — осторожную девушку, тщательно просчитывающую последствия от любого произнесенного слова, любого совершенного действия — в кого-то совсем чужого. Или она всегда была такой испорченной, а сложившиеся обстоятельства просто вынудили ее приспособиться к новой жизни — без излишних амбиций и откровений — позволяя только недавно вернуться к своему исконному облику? Пожалуй, Дюбуа и тут попала в тупик, склоняясь, однако, ко второму варианту. Приверженцем идей о кардинальной и бесповоротной смене личности она никогда не являлась. Запечатленный на обнаженном плече поцелуй подстегивает и без того напряженные нервы. Предвкушение тугой пружиной сворачивается внутри Одет и оглушительно — исключительно для нее — лопается, когда девушка чувствует, как клыки, наконец-то, резко входят в нее. Руки, до этого мирно покоящиеся на спине вампира, непроизвольно сжимают ткань его школьного пиджака. Дыхание учащается, сердце пускается в пляс. Симптомы не в меру хорошо знакомые Дюбуа и вызванные отнюдь не намечающейся кровопотерей. Когда Шу делает первый глоток, с губ Одет срывается тихий, на самой грани слышимости, стон. Она не может воспрепятствовать ему. Не может противиться прихотям тела, которому разум, обычно цепко удерживающий бразды правления, в кои то веки передает их. Не только не может, но и не хочет. Дюбуа всей кожей ощущает самодовольную улыбку возлюбленного, ставшую результатом ее несдержанности, и где-то глубоко внутри девушки начинает проклевываться крохотное зерно раздражения. Она тут самобичеванием занимается, а этот эгоистичный садист всецело упивается ее моральными мучениями. Тонкие лозы гнева тянутся наружу, стремятся оплести Одет прочным покровом, но Дюбуа с корнем вырывает их, не позволяя закрепиться в собственной душе. Она стойко принимает тот факт, что ее вина в творящемся ныне безобразии столь же велика и, если уж злиться, то и на себя тоже. В противном случае незачем было добровольно лезть в эти отдающие неприкрытым мазохизмом отношения. Девушка выпадает из привычного течения времени. Краткий сеанс донельзя извращенного донорства растягивается для нее в наполненную духотой вечность. Холодные ладони, незаметно для Одет забравшиеся под белоснежную рубашку и задерживающиеся на ребрах, немного отрезвляют. Позволяют набрать полные легкие раскаленного воздуха и выдать очередной невнятный полувслип-полувздох. Пальцы Дюбуа до боли в костях стискивают выглядящий таким мешающим в сей момент элемент одежды. Девушке, возможно, и хотелось бы поквитаться, сделать что-то более провокационное — обыденно поддеть Шу, например — но сейчас ей это не по силам. Сейчас она — безвольная марионетка, покорно исполняющая капризы своего опытного кукловода и реагирующая на происходящее строго в соответствии с его не таким уж и потаенным замыслом. Утолив жажду, Сакамаки чуть отстраняется от Одет, но предоставленный ей перерыв не продлится долго. Дюбуа не видит, но вполне живо представляет себе, как в эти секунды на месте ноющей ранки проступают рубиновые бусины. Безобидные поначалу, они набухают, растут и грозятся вот-вот покинуть насиженный уголок, оставляя за собой яркий, порочный след. Но кровь — чересчур дорогой ресурс, чтобы позволить ему пропадать впустую. Щеки девушки окрашиваются лихорадочным румянцем, когда вампир вновь припадает к полыхающей огнем коже Дюбуа и нарочито медленно, будто смакуя, устраняет закономерный итог свершившейся трапезы. Сознание Одет затуманивается и все, чего она теперь желает — избавиться от болтающегося на шее алой удавкой надоевшего банта, послать к черту приличия и… — Эй, вы там! — недовольный голос Аято, подкрепленный парой ударов в дверь, ушатом ледяной воды возвращает девушку в реальность. Более того, не поддерживай ее Шу, она определенно от резкой перемены атмосферы свалилась бы с него на пол. — Если не поторопитесь, уедем без вас. Ответственность кузнечным молотом бьет Дюбуа по голове. Вырывается из своих оков и вступает в неравный бой с вожделением, выходя победителем из жесточайшей схватки. — Мы… — в интонациях причудливо свиваются нерушимым клубком досада, негодование и не успевшее испариться возбуждение — …скоро. Не обращая больше внимания на посторонние факторы, Одет внимательно смотрит прямо на Сакамаки. Ей не требуется быть прирожденным эмпатом, чтобы с легкостью прочитать его дальнейшие действия. Ни в какую академию вампир явно не собирается. Да и ее не отпустит. Опережая неминуемые возражения, девушка предпринимает слабую попытку прийти к компромиссу, нещадно давя на жалость. — Понимаю, что тебе все равно, но я не планировала ссориться с Рейджи. А если мы опоздаем, мне точно придется следующие несколько недель гадать, не подлил ли он мне в чай одно из своих зелий. Душещипательное признание ожидаемо не находит отклика, но Дюбуа ни за что не сдастся так рано. У нее еще припасен козырь в рукаве. — Ну пожалуйста, Шу! К тому же, — девушка наклоняется к самому уху собеседника и томно шепчет, — не сомневаюсь, что мне удастся незаметно улизнуть с какого-нибудь урока. В синих глазах зажигается искорка интереса, но Одет не дает себя обмануть. Она нутром чует, что торг еще не завершен. — Предлагаешь поверить тебе на слово? — Эм… — Дюбуа на миг задумывается, прикладывая палец к губам. — Так подойдет? Клятвенно обещаю, что сбегу с истории. Или, — девушка коварно улыбается, расстегивая оставшиеся пуговицы на рубашке, — мне нужно доказать серьезность своих намерений? Глубокий, заставляющий Одет забыть обо всем на свете поцелуй надежной печатью скрепляет заключенную сделку. В конце концов, «скоро» очень растяжимое понятие.