Викитимность

Слабохарактерно мечтаю о том мире, где мы не знакомы, Где в твоих волосах не путается осень, В той версии реальности, где мы прошли мимо друг друга, И я не болела простудой, стабильно раз в год. На тебе лёгкая куртка, хотя уже выпал снег, Я пытаюсь согреть свои озябшие пальцы, Озабоченная странной мыслью, Иду на проспект, где не встретимся больше. И часы показывают ровно двенадцать. Как в предсмертном бреду целовать тебя только во снах, Даже в них получать неприязнь, отчуждение, Ты, наверное, не хочешь знать, что в моих мечтах у нас стабильная зарплата, огромный коттедж и мы занимаемся сексом на неделе раз десять. Прости, опошляю каждую свою мысль, Но если захочешь, то даже уйду в монастырь, Только, блять, скажи мне, что для тебя сделать, Я сломаю своё тело ради капли любви, И если тебе это не надо, то давно стоило сказать: «пошла нахуй», но ты привязала меня к себе, как жалкую собачонку, жадную до хозяйской ласки. Я пишу: «давай ты бросишь меня заранее, пока я только смотрю на твои губы, пока не знаю их вкус», Я бы хотела никогда не произносить твоего имени, но конечно буду помнить этот набор букв, Интересно каким цветом окрасится небо, когда ты наконец-то влюбишься в кого-то достойного и захочешь меня отпустить? Я буду чаще проводить время дома, стану конченым невротиком, Забуду как общаться с людьми, но буду помнить, что ты живёшь через одну пешеходку, на которой меня собьют, когда я решусь поговорить, Я не выживу в этой аварии, но тебе по итогу ничего не скажу, Мы ведь договорились, что в этом перерождении ты бросишь меня заранее. И за строки с белой рифмой я уже прошу прощения, На самом деле у меня нет никакого таланта, я его выдумала, чтобы в твоих глазах быть интереснее, И всё пропитано деструктивностью моих чувств и гиперболизированной тоской, И я делаю вид, будто не понимаю почему ты меня хочешь видеть стабильно рядом с собой. Так и случается, в громыхающем вагоне, в поезде, метро, электричке — не важно, Я натыкаюсь взглядом на искажённые усталостью лица, ищу в них проблески ярости жизни, Не нахожу, потому и звоню тебе, моё ядовитое, сладко-горькое небытие. В ямах, на разъёбанном асфальте, как в колыбели матери, собирается дождевая вода, Я пью её в надежде, что так вселенная выбросит меня из колеса Сансары, как однажды Будду или распятого на кресте Христа. В мир, где у меня осталось чуть больше изломанных рифм, Где ты сказала мне не отвратительное: «ещё встретимся», Я, наверное, была талантливее, интереснее, красивее и чем-то заслужила невольную лесть, Я никогда не говорила: «я люблю тебя», чтобы не испугать, чтобы не торопить, В том мире я была умнее и поэтому смогла тебя отпустить. Планета круглая сука, твои чувства для меня непостижимы, И я надеюсь, мы в живём в той версии, где кот Шрёдингера умер счастливым, Я верю, мы ещё встретимся, но точно не в этой жизни, брось меня заранее, и я убью себя, чтобы ждать твою душу во вселенском закулисье. В моё окно царапается вечер, и в этот день, бесконечный по своей сути, Я наконец-то осознаю, что не заслуживаю твоего тела, твоя душа не вытерпит той болотной мути, застывающей у меня в глазах, Мерзкого цвета зелёнки, которая хранится в холодильнике ещё со времён совка, Ей не пользуется никто, давно пора выкинуть, всё забываешь, но однажды придёт момент, И ты устроишь большую уборку, зелёнка попадёт под руку и окажется в мусорном мешке. Но так какого хуя, даже после генеральной уборки, ты хранишь меня в своём холодильнике, Я застыла в одном состоянии души, и если Будда учил, что вся жизнь страдание, То я живу, пока ты не смотришь на мои жалкие попытки приблизиться к недоступному образу воплощённой мечты. Ёбанная ненависть вплавилась в мои кости, Ромео выпил яд, потому что знал, что Джульетта жива, Он не хотел быть зависимой псиной, Он понимал, что у всех влюблённых одна судьба. Ты, ты, ты повторяется в тексте столько раз, я не называю твоего имени, чтоб избежать укора зеленоватых глаз, Я прячусь за своего лирического героя, его не за что осуждать, он сильнее меня, Но безволен, как шарнирная кукла, которую когда-то в детстве подарила мне мать. И я откидываюсь на раскуроченную кровать, думаю о том, кем же стал этот «герой», Мне его жаль, он какой-то мерзкий, тщедушный, рядом с тобою немой. Но если не мой, тогда чей? Зачем отрекаться от детища длинных бессонных ночей? Зачем писать о любви, когда сказано так много? Ты не веришь в Бога, а я нахожу в нём единственную надежду, потому что чуда не существует, здесь только жестокий мир, Вот бы дожить до возраста Иисуса и умереть не слишком молодым. Так искренне, что аж мерзко, Изломанными пальцами сжимаю свою шею, Хриплым, срывающимся криком выстанываю: «уходи» странному силуэту в углу, Мне кажется — это чёрный человек, о котором писал Есенин, Он склоняется надо мной, как над усопшей монах, шепчет молитву, не в ухо, а прямо в сердце, нагоняя только тоску и страх. Мой живот вспарывают обломки грудной клетки, внутренности превращаются в фарш, В полупустой комнате, как на витрине огромного магазина, показательно препарирую свою душу на наличие детских травм, Потому что любовь — никогда не удел здоровых, она патология или откат, Откат в прошлое, до единой секунды, до первого взгляда в глаза, Она изжигает личность своей жертвы до серого пепла, как евреев вторая мировая война. Зажёванная плёнка неприятно скрипит, Нахожу в этом звуке что-то родное, Прислушиваюсь и понимаю, что это мои зубы издают такой скрип, истончаясь под спазматическим ожиданием покоя. В зелёнчатых разводах отразится ретроспектива наших отношений, Ты не любишь на неё смотреть и неловко улыбаешься, когда завожу об этом разговор, Я вечерами вглядываюсь в былое, но молчу об этом, перебиваясь редкими встречами, даже не смотрю в упор, Хочется сказать о любви не банальное, но не получается выжать из себя даже нормальные рифмы, День изо дня перечитываю Логику Антихайпа, Евангелие и твои сообщения, Ищу какие-то глубокие смыслы, Плачу только при прочтении первого, во второе не верится, третье приедается своей безнадёжной тоской, Ёбанные чувства, как припадок эпилепсии, как изнасилованное тело рядом с рекой, Как саморефлексия или самосожжение, Как пожар в Нотр-Дам-де-Пари, Как клиническая смерть или жертвоприношения Авраама ради божественной любви. Вымотанно. Чувствую себя слабохарактерною дурой, Справедливо, впрочем, как всегда, Слушайте, товарищи потомки, Строки, обращённые в года.