На ощупь

Мягкий ворсистый ковер тихо зашуршал, когда босые ноги коснулись его, и Шота смело зашагал по нему дальше. Ключ в замочной скважине уже был повернут, а значит, гость скоро окажется на пороге. Вот ковер закончился, и мужчина обеими ногами ощутил холодный паркет, по которому потоком струился воздух с промозглой февральской улицы. Значит он уже в коридоре. Дверь совершенно точно была открыта, но вошедший тотчас закрыл ее за собой, и в темноте раздался знакомый голос. — Шота, — Где-то возле пола зашуршал полиэтилен. Два пакета с продуктами. — Я скучал. Одна фраза, которую брюнет ждал на протяжении всего дня. Он чувствовал, как ледяные руки в кожаных перчатках без пальцев коснулись его плеч, потом щёк. — Ты замерз. — Он накрыл чужие ладони своими, большими и теплыми, ощущая, как губы, почти такие же холодные, немного обветренные, коснулись его губ. Немного вздрогнул, но на поцелуй ответил сразу. Он помнил как это приятно. Хизаши не давал забыть. — Я тоже скучал. Теперь оба стояли, не двигаясь. Кажется, Мик смотрел на него. Думая об этом, брюнет невольно открыл глаза и тоже взглянул. Он смотрел, но не видел. Мик едва слышно вздохнул, и губы коснулись чужого лба, прикрытого пушистой черной челкой. Видимо, больше не стоит так делать… Вдруг со стороны кухни раздалось тихое возмущенное мяуканье и скрежет пластика по полу, на что Ямада прыснул, и начал безостановочно хихикать. — Двигает миску? — Выслушиваясь в звук, догадался мужчина. — Бодает ее головой и возит по полу! — Продолжая хохотать, прохрипел сущий. Голос его теперь был не очень громким, но интонация осталась такой же как раньше. — Нет, ну ты посмо… Осечка. Времени прошло довольно много, но они оба еще не привыкли, казалось, это всегда будет слишком некомфортно. Повисла неловкая пауза, даже маленький пушистый комок, отчаянно требующий пищи на кухне, замолк. Мужчина ощутил, как холодные руки обнимают его за талию, Хизаши склонился чуть ниже, а до уха щекочущим шепотом долетело тихое «прости». Шота не ответил, только прижал чужое тело к себе в ответ, целуя наугад. Кажется, это висок. Вскоре грохот миски по полу возобновился. Порой кошки кажутся проницательней и даже умней некоторых людей, но этой сейчас было совершенно наплевать на то, что там происходит у непутевых хозяев. Она хотела есть. Она ставила их перед фактом. Хизаши забавно фыркнул, застыв в нерешительности на пару секунд, но взял один из пакетов в левую руку, а правую подал Шоте. — Надо бы разобрать сумки, и накормить Мию, а то чего доброго ночью ногу мне отгрызет. Айзава приглушенно хихикнул, и наклонился к полу, туда, где ранее шуршал второй пакет. К приятному удивлению Ямады, без проблем нашел его, и взял за ручку, после чего они вместе вошли в кухню. Там всегда пахло перцем и свежим хлебом. Блондин открывал пакетики с жидким кормом, и выливал их содержимое в миску, пытаясь не дать играющей голодной кошке уцепиться за его тонкие запястья, в то время как Шота с любопытством изучал содержимое пакетов. Две холодные картонные коробочки с резной крышкой наверху, это молоко. Множество маленьких ломких прямоугольников в отдельном пакете — печенье. Сыр, мягкая призма в полиэтилене. Коробка чая, очень пахучая. Мешочки с крупами и лапшой забавно шуршат и гремят на подобии маракасов. Вдруг рука наткнулась на нечто странное. Оно вытянутое, около тридцати сантиметров в длину, легко обхватывалось ладонью, гладкое, упругое, и совсем немного гнулось, после чего снова выпрямлялось. На конце имело небольшую неровность, и совершенно ничем не пахло. Шота неуверенно ощупал объект но, не имея, ни малейшей догадки, подозревая нечто неладное, обратился к Мику, что стоял где-то за его спиной. Мужчина только тихо засмеялся, глядя на растерянное выражение лица брюнета, после чего подошел ближе, и осторожно взял предмет из его рук. — Колбаса, дорогой, это колбаса. Слыша это, Шота расслабился, но его брови все еще были немного изогнуты и выражали нечто печальное. Сытая кошка тёрлась о домашние штаны, просясь на руки, и брюнет не мог отказать. Он осторожно поднял животное, зарываясь в мягкую шерсть руками и носом. Кошка в ответ мурлыкала и тыкалась влажным носиком в его лицо. Она не понимала, ей было всё равно. Она любила его просто за то, что он есть. Хизаши не кот, он всё понимал. Но всё равно любил. Любил таким, какой он есть.

***

— Вот, это последний, клянусь. — Мик подал супругу вешалку с костюмом. Шота протянул руки и ощупал вещь. Полотно, тонкое и легкое, приятное на ощупь коснулось его кожи и заставило задуматься. — Ладно. — Тяжко вздохнув, согласился брюнет. Он никогда не любил ходить по магазинам, и по составу его гардероба об этом можно было догадаться без труда. А теперь, он это дело просто презирал. Какая к черту разница, как он выглядит, если сам себя не видит и почти не выходит из дома? Но Мик настаивал на обновлении уже не первую неделю, кроме того, в конце весны солнце порядочно припекало, и в черном спортивном костюме было слишком жарко. Он переодевался сам, немного медленно, неуверенно, но сам. Сам находил нужные отверстия на незнакомых вещах, по ярлыкам определял перед и зад. Находил, и ловко застегивал пуговицы. Он всё ещё справлялся, и очень неплохо. Он всего лишь слепой, а не безрукий, и он справится сам. — Как я выгляжу? — Тихо, немного неуверенно спросил брюнет. Ему по большей части было всё равно, но почему-то он просто хотел услышать хоть что-нибудь о том, как выглядит. — Здорово. На тебе черные летние джинсы, серая футболка с рисунком, белый легкий кардиган изо льна. Не очень ярко, но теперь ты не похож на черное пятно. — Голос раздался где-то сбоку, и Шота повернулся к нему лицом. Он думал что Хизаши перед ним. Черт. — Значит, берем всё это, и идем домой. — На этот раз точно глядя на Мика, произнес мужчина. — Ты разве не хотел зайти в книжный? — Глядя как Шота сбрасывает кардиган с плеч, недоуменно спросил блондин. — Уже нашел то, что нужно в аудио формате.

***

— Шота!!! — Мир вокруг про-героя сотрясается от зверской головной боли и звона в ушах. Вокруг темень. Глаза заливает кровь, хлещущая из рассеченной брови. Хотя он не уверен, он ведь сейчас даже толком пошевелиться не может. Тело болит, будто все кости раздробили в муку. Такое чувство, будто небеса сейчас рухнут к чертовой матери на землю и раздавят его, слабого, беспомощного червя. Таким он сейчас себя чувствует. Только знакомый голос приводит в чувства, не дает упасть в кромешную темную бездну, и Айзава цепляется за него, цепляется за складки кожаной куртки, единственной уцелевшей рукой. — Шота, не шевелись! — Он чувствует ритмичный быстрый шаг, каждый из которых словно пульс отдается болью во всем теле. — Потерпи немного, мы вот-вот будем на месте! Голос у Мика сейчас такой непривычный. Герой говорит надрывно, он охвачен паникой, граничащей с безумием. И Шота хочет ответить ему хоть что-нибудь. Он чувствует, что обязан успокоить его, но не чувствует нижнюю челюсть. — Не закрывай глаза! Я не прощу тебя, если умрешь на моих руках! Слышишь?! — Видимо все, что он может сейчас, это держать глаза открытыми, плевать, что мир погружен в непривычную, непроглядную тьму. Плевать, что он не видит Мика, хотя тот держит его на руках. Если Ямаде так будет спокойней, Шота не закроет глаз. Дальше была пустота. Тишина. Темнота. Запах спирта, вкус лекарств, и трение бинтов о кожу. Он засыпал и просыпался в темноте, не имея даже малейшего представления о том, что происходит вокруг. Так, кажется, прошла целая вечность, пока он, наконец, не схватил медсестру за запястье едва зажившей рукой. Девушка вскрикнула, что-то со звоном упало и с металлическим стуком раскатилось по полу. — Извините. — Голос у Шоты был ужасно сиплым и тихим, складывалось такое ощущение, будто мужчина только что встал из могилы. Хотя, он был не так далёк от этого. Но тонкая женская, похолодевшая от страха, ручка, словно птичка выпорхнула из слабой хватки, и по палате эхом прокатился торопливый стук каблуков. Потом в коридоре зазвучал ее звонкий голосок. — Госпожа Чиё! Госпожа Чиё, он очнулся! — Началась суматоха. Кто-то начал ходить по коридору, отовсюду стали раздаваться разные голоса, но всё это было мгновенно пресечено одним хлопком входной двери. И снова воцарилась тишина. Только странная, но знакомая поступь. Шаг, стук, шаг, затем небольшая пауза и снова. Память мужчины тут же нарисовала в темноте закрытых забинтованных глаз знакомый образ невысокой пожилой женщины с тростью. Она неторопливо подошла к его койке и села где-то по левую руку. Молчала. Долго. Пока Шота в смятении не дернулся, вынуждая ее заговорить. — Да не елозь ты. — Старческий голос был тихим, но по-прежнему живым, с каким-то рабочим налетом обыденности. Он почти такой же, как всегда. Значит, всё хорошо. Значит, скоро всё пройдет. — Что со мной? — Айзава бы сейчас с радостью взялся за голову и ощупал ее привычным движением, но рука, которой он обычно это делал, не поддавалась. Он ее вообще не чувствовал, как и большую часть тела. — Удача, мой дорогой друг. Притом, в чистейшем ее проявлении. — Вздохнула пожилая женщина. — Мне не до шуток. Что случилось? — В голове вертелось неисчислимое количество вопросов, и мужчина говорил коротко, дабы не путаться. — А я и не шучу. Это действительно никак иначе не объяснить. То, что с такими ранами ты не только выжил, но и способен говорить спустя всего неделю — Чудо. Айзава замолк. Пульс с болью ударил в висок, с притоком крови возвращая долю воспоминаний из того ужасного дня. Дня, когда все не просто пошло «не по плану», а свернуло с дороги и кубарем скатилось в овраг. — Наверное, операция была тяжелой. — Все начало медленно вставать на свои места, и доля вопросов исчезла сама собой, позволяя герою думать чуть шире. — Нет. — Спустя небольшое затишье ответила дама. — Семь. Все семь операций были тяжелыми. От ее слов Шота невольно вжался в подушку. Укол вины отчего-то пронзил его грудь. Должно быть, все ужасно волновались. Мик волновался. — Где Хизаши? Я хочу увидеться с ним. — Неожиданно для себя Шота оживился. Голос его стал громче, а тон невыносимо тревожным. Он оторвал голову от подушки, но совсем ненадолго. Чужая ладонь в медицинских перчатках легла на его лоб, она казалась ужасно тяжелой, хотя старушка не применяла силу, и мужчина был вынужден вернуться в прежнее положение. — Боюсь, увидеться, ты с ним больше не сможешь, но он придет вечером. — Спускаясь с края койки, ответила врач. — Что вы имеете ввиду? — От такого ответа ему стало как-то не по себе. — Я объясню позже. Пока отдыхай. Тебе нельзя сильно нервничать.

***

Мужчина проснулся от того, что кто-то мерно поглаживал большим пальцем костяшки на его руке. Чужая ладонь большая, теплая, на подушечке пальца шершавая мозоль. — Хизаши. — Голос снова сиплый. Про-герой провел своими пальцами по тыльной стороне ладони и ощутил, как сидящий рядом вздрогнул, его тело начала пробирать мелкая дрожь. Пальцы сплелись вместе. Послышался тихий всхлип. Шота замер в ожидании ответа. Но в палате было мертвенно тихо. Настолько тихо, что уши закладывало. Только сбитое дыхание рядом, и кровь в висках. — Эй, не молчи. — Он хрипел, стараясь как можно тише прочистить горло. — Шота. — На руку внезапно капнуло что-то прохладное. Чужая слеза стекла по его костяшке вниз, и блондин звучно всхлипнул, уже не пытаясь скрывать того, что плачет. Слушая это, Айзава просто не мог ничего не делать. Он высвободил свою ладонь протягивая ее вверх, боясь только того, что не достанет до лица супруга. Но все в порядке. Пальцы коснулись щеки. Она была влажной от слёз, и ужасно горячей. Рука болела. Но Шота даже не замечал этого, чувствуя, как мокрая дорожка, что он только что вытер, появляется снова.  — Дурак. — Блондин говорил тихо, непривычно вкрадчиво. Шота ощущал, как шевелятся его губы. — Ты такой дурак. — Прости. — Айзава снова провел по щеке вытирая новую горячую слезу, когда его запястья коснулись чужие губы. Мик снова всхлипнул. — Ты можешь наклониться ко мне? — Брюнет говорил спокойно, мягко. Мужчина медленно согнул руку, чувствуя, как Ямада послушно склоняется над ним. Он почти не дышал. Бинт на лице слегка намок, и едва приоткрытых губ коснулись дрожащие губы блондина. — Спасибо, что ты жив.

***

— Шота. — На удивление тихий голос блондина раздался за закрытой дверью. Это заставило дернуться. Снова. Теперь абсолютно любой звук, резкое движение рядом, включенный без предупреждения свет заставлял его вздрагивать. Это раздражало. Шота и так чувствовал себя неполноценным. Как табурет без ножки, от которого проку никакого. Так теперь он еще и пугался каждой мелочи, ведь любое неосторожное движение могло причинить ему боль. Слепой бесполезный щенок, который не может помочь даже себе. Что уж говорить о других. — Уходи. — Брюнет по привычке открыл глаза и в очередной раз возненавидел мир. Темно. Во всем доме теперь темно. Шторы из плотной ткани в его комнате задернуты. Свет горел только в соседней, Мик работал там, на фрилансе, последнее время, чтобы чаще оставаться дома. — Хорошо, я…я только хотел узнать все ли в порядке. Ты не ел ничего с самого утра. Может мне приготовить что-ни… — Нет. Ничего не нужно. Оставь меня. — Совершенно не вслушиваясь, монотонно проговорил мужчина. Грубить не хотелось. Только не Ямаде. Но сил не хватало даже на отговорки. Ему действительно не хотелось ничего, за исключением, пожалуй, быстрой безболезненной смерти. Он ненавидел себя за слабость. За темноту, которая окружала его. Поначалу она внушала дикий, животный страх. Когда мужчина вскакивал посреди ночи, задыхаясь. В холодном поту, распахивал глаза, надеясь увидеть свет ночника или хотя бы луну в окне, но видел только непроглядный мрак. Когда, не чувствуя ничего вокруг, не узнавая мест на ощупь, терялся в пространстве, забиваясь в угол. Когда бесчисленное количество раз сбивал пальцы ног о пороги, бился локтями, животом и головой о дверные косяки столы и прочую мебель. В скором времени это начало раздражать. И страх сменился лютой ненавистью. В первую очередь к себе. Когда Мика не было дома, Шота кричал, отчаянно, долго и надрывно. Царапал шею ногтями в кровь, впадая в приступы истерии, сползал по стенам, бездумно рвал волосы и одежду. Хизаши находил его позже, забившегося в угол, нервно всхлипывающего. Его безудержно знобило, от вставших дыбом волос до кончиков пальцев на ногах, и заплаканный до красноты кожи, осипший, он засыпал на чужих коленях, заботливо завернутый в одеяло. Слепой котенок. Но антидепрессанты и успокоительные которые он пил по настоятельной просьбе врачей, под строгим надзором Хизаши, делали свое дело, давая временный покой. — Шота… Пожалуйста. — Слепой напрягся. Мик стоял за дверью в трех метрах от него, но это не мешало мужчине отчетливо слышать каждый вздох блондина, ведь слух его теперь был достаточно острым и тонким, чтобы слышать чужое волнение. Да и знали они друг друга слишком долго, для того, чтобы Шота не понял, что происходит. — Все в порядке. Просто оставь меня. — Брюнет отчеканивал каждое слово, лишь бы не сорваться. Он с силой вжался в подушку лицом, впился в нее зубами. Айзава не хотел, чтобы Ямада видел, даже слышал, как ему плохо. Но это невозможно было скрыть. Злоба, вызванная болью, выливалась из него черной отвратительной субстанцией, заполоняя всё. И девать ее было некуда. Он знал, что Хизаши волнуется за него. Знал, что блондин часто плакал в соседней комнате, наивно полагая, что его не слышно, но рядом с Шотой старался улыбаться, даже зная то, что мужчина эту улыбку не увидит. Он больше вообще ничего не увидит. Никогда. — Я вхожу. — Спустя продолжительное молчание раздался голос за дверью, после чего она заскрипела, неумолимо открываясь. — Нет. — Рявкнул брюнет. Он с головой зарылся в одеяло, желая прямо сейчас раствориться, рассыпаться, исчезнуть. Нет. Нет, он не позволит Мику видеть себя таким. Не в этой жизни. — Не подходи! — Он чувствовал, как диван мягко прогнулся под чужим весом, и одеяло с его головы яростно сдернули. Пришлось замереть, чтобы случайно не удариться обо что-нибудь. Шота ощущал, как Мик смотрит. Смотрит прямо в его слепые глаза, покрытые плотной молочной пленкой. Чувствовал, как он дышит. Тяжело. Равно. Гневно. Как будто снова плачет. Внутри от этого словно камни ворочались. Град холодных мурашек пробежал по коже. Истерика болючим комом застряла в горле. Хотелось сойти с ума. Накинуться, повалить и задушить. Но Шота лучше отрубит себе руки, чем причинит блондину вред. Тогда мужчина протянул их вперед, нащупывая чужие плечи, отталкивая их, в надежде отогнать, хоть и знал, что теперь, Мик не уйдет просто так. Напряженные до предела пальцы со злобой сжимали края одеяла. Чувствуя, что ничего не выходит, Шота отвернулся, пряча глаза, когда услышал чужое «хватит», сказанное тоном, не терпящим возражений. Его лицо бесцеремонно обхватили чужие ладони, губы блондина с силой, но все же бережно, прижались к его губам, и Шота не смел шевельнуться. Странный трепет охватил тело. Все рухнуло в бездну. Не нужно было даже закрывать глаза. Ощущение свободного падения в темноте лишь усилилось, когда слабым толчком его опрокинули на спину. Пульс беспорядочно отстукивал в висках, так же беспорядочно сейчас действовал Хизаши. — Хватит. — Мик на секунду отстранился, лишь для того, чтобы снова прижаться к чужим губам. Брюнет начал ерзать, отползая назад, надеясь отстраниться, но как назло уперся в мягкий угол дивана. Мужчина и думать забыл о том, что диван угловой. Как, должно быть, жалко он сейчас выглядел. Хватит… Хватит, хватит, хватит! — Мик всхлипывал. За каждым словом следовал поцелуй. Губы, щеки, шея, даже кисти рук, которые, видимо, очень ему мешали, иначе зачем он прижал их и дивану, были исцелованы. Шота перестал дергаться на короткий миг, отдаваясь маленькому, охватившему Ямаду, безумию. Хизаши плакал. Шота слышал это, нет, чувствовал. Блондин был не просто разбит, он был стерт в порошок. Он обхватил талию Айзавы руками, болезненно сжимая, заставляя скрипнуть зубами. — Хватит, прошу тебя! — Мик вздрогнул и замер, когда с его лица стерли слезу. — Ты неделю не выходишь из комнаты! Ничего не ешь! Мне… больно. Больно видеть, как ты страдаешь. Так позволь же помочь! — Мик… — Я сделаю…что угодно! — Сбивчивая речь прерывалась всхлипами. — Слышишь?! Все сделаю… Только перестань прогонять меня… — Тело пробила дрожь. Шота ощущал, как сильно от всхлипов вздрагивали чужие плечи. В нем царило полное бессилие. Он потянул Мика вниз, ведь поднять голову не было сил. Водил по его лицу кончиками пальцев, стараясь успокоить, вытирая слезы, ощупывая. Оно все такое же красивое. Острые скулы, тонкая переносица, большие глаза, обрамленные пышными белесыми ресницами, наверное, сейчас они покраснели от слез, но это было совсем не важно. Все не важно. Важно только то, что Хизаши плакал. — Я хочу помочь… Только скажи, чем… — Его голос снова казался тихим, мягким, ласковым, едва слышно подрагивал. У брюнета губы немели, когда он слышал это. Шота так глубоко погрузился в себя, после неудачной операции на глаза, коря себя за бесполезность и никчемность, называясь обузой, которой он останется теперь до конца своих дней, что совершенно не заметил того, как сильно Ямада печется о нем, как он взволнован его молчанием, и как угнетен его состоянием. Брюнет действительно помыслить не мог о том, что Хизаши может точно так же корить себя за то, что ничем не может помочь. — Заши. — Шота шептал на ухо, прижимая к себе. Ощущал, как сбитое рваное дыхание опаляет кожу. Как чужой, влажный от слез, подбородок обессилено упал в изгиб шеи. Ворот его кофты промок, но это совершенно не имело значения, он потянулся за пледом, который Мик с него ранее сдернул, и завернулся в него вместе с ним. — Ты уже помог мне.

***

Звонок в дверь разорвал тонкую паутинку дневного сна и заставил подняться. Говорящие по нажатию кнопки часы, пропищали шесть вечера. Значит, это не Мик. Да и он всегда носил с собой ключи. Гостей сегодня никто не ждал. — Кто там? — Нехотя подойдя к двери, недовольным тоном спросил хозяин? Он ожидал чего-то в роде: " Это Bignewes, мы хотим задать вам пару вопросов» или " Полицейский инспектор, откройте немедленно». Даже спустя два месяца, такие гости захаживали слишком часто, но как правило оставались на пороге. Им были совсем не рады в этом доме. Но Шота искренне удивился, услышав очень знакомый голос, который примерно с такой же интонаций произнес: «Сенсей, это я». Замок защелкал, и Шота услышал, как в квартиру зашел молодой юноша, закрыв за собой дверь. Айзава помнил его. Почти как отражение в зеркале, с детства уставший, тихий, но подающий надежду подросток, искренне желающий стать героем, но пугающий людей своим видом и нравом. Хитоши Шинсо. — Здравствуй, Хитоши. Не думал, что увижу тебя здесь. — Брюнет по привычке оперся об угол стены. Так он не терялся в пространстве, и не занимал много места в небольшой прихожей. — Ни к чему, сенсей. Не изгаляйтесь над собой. — С этими словами ученик осторожно протянул руку, и вложил в ладони сенсея небольшой свёрток, который Айзава, с легким трепетом, ощупал. — Это… — Касаясь гофрированной, судя по ощущениям бумаги, мужчина пытался определить, что сейчас держит в руках. — Горький шоколад. Мама приготовила. И еще кое-что. Я выбил шрифтом Брайля. Купил бы цветов, но не уверен, что они нужны вам, как и моя жалость, Айзава сенсей. — Похоже, до тебя одного дошло. — Мужчина приподнял уголки губ, растягивая их в едва заметную улыбку. — Идем, я налью тебе чай. Шота медленно приходил в себя. Спустя целый месяц после инцидента, к великому облегчению Хизаши, он смог взять себя в руки. Нет толку от того, что он будет до конца жизни прозябать в темноте и тишине своей комнаты. Да, он абсолютно и безнадежно слеп. Обречен жить в темноте до конца своих дней, но ведь жить. Да, его жизнь уже не будет прежней, но это не значит, что он должен перестать брать от неё всё. С таким настроем, и поддержкой блондина, спустя еще месяц, он заново приспособился к этой самой «неполноценной» жизни. Научился перемещаться по дому ни во что не врезаясь, и ходить, даже не касаясь стен. Самостоятельно принимал ванную, одевался, и мог даже приготовить себе яичницу с беконом, хотя в этом не было необходимости. Их холодильник, благодаря стараниям Хизаши, никогда не был пуст. Шота щелкнул кнопкой-автоматом на чайнике, предварительно проверив, есть ли там вода. Он слышал, как Хитоши входит в кухню, и предусмотрительно приземляется на второй от входа стул. Чтобы позже, сенсею было проще сесть. — Здесь сахар. Конфеты и печенье. Где-то на столе должны быть вафли. — Мужчина поставил на стол пару вазочек. Они стеклянные, причудливой формы, если водить пальцем по стенке, похожи на ледышки. Только стекло не холодное. — Спасибо, Шинсо. — Слушая, как студент ставит прибор на место, выдохнул брюнет. Из кружек наполненных кипятком, вверх поднимались клубы пара. Нагретый фарфор обжигал кончики пальцев, и мужчина держал посуду за ручку. — Ну, так? Ты хотел поговорить о чем-то важном? — Доставая из чая заварку, спросил Шота. — Почему же сразу о важном? Неужели я не могу без повода навестить своего сенсея на больничном? — Шинсо достал из вазы первое, что попалось под руку. — О, ты мог бы, не запрети директор Незу делать это всем студентам, включая А класс. — Он слушал, как зашуршал в руке подростка сминаемый бумажный фантик. - Так что если ты здесь, ты явно хочешь поговорить о чем-то важном. Ученик заметно опешил. — Ты ведь уже знаешь о том, что я не на больничном, и что я больше не сенсей? — Айзава посмотрел на собеседника слепым взглядом. — Недолго же это удалось скрывать. — Всё еще удается. — Поправил ученик. — Кроме Директора и его приближенных, никто не знает. — Интересно, когда ты стал его приближенным. — Откусывая кусочек печенья, усмехнулся учитель. — Так вышло. — Юноша в ответ неловко хихикнул. — Должен сказать, вы сработали весьма оперативно, но что дальше? Вас нет уже больше двух месяцев, нельзя скрывать это вечно. — Никто и не собирается. — Айзава беззвучно сделал глоток. — Нам нужно было время, чтобы принять все необходимые меры предосторожности. — Видишь ли, несмотря на то, что я особо не светился на телевидении, как прочие герои, я все равно являюсь медийным лицом. Мой уход всколыхнет общественность резонансом неопределенного масштаба. — Голос его звучал монотонно, и Шинсо слушал, вникая в каждое слово. Он вновь ощутил себя на одном из его уроков, коих не было так давно. — Это касается как простых граждан, так и злодеев, решивших этим воспользоваться. — Откусив еще кусок, он запил его чаем. — Но сейчас все готово, и я могу спокойно сообщить всем, что Сотриголова… покидает пост про героя. Хитоши молчал. — Что, звучит угнетающе? — Вовсе нет. Я читал о том, что поколения героев сменяются куда быстрее, чем поколения мирных граждан. Сухая жестокая статистика смертей и травм. Мы все знаем, на что идем. — Верно. — Голос мужчины стал на порядок тише. — Знаешь, Хитоши, я хочу попросить тебя о небольшом одолжении. — Шота не видел, но чувствовал, как раздосадованный юноша поднял на него глаза. — Да, сенсей? — Я отдам тебе кое-что, а ты пообещаешь мне, что не дашь этому пропасть просто так. - После этих слов мужчина поднялся со стула и вышел из кухни, проводя по узорам на обоях подушечками пальцев. Вскоре, но вернулся назад с небольшой картонной коробкой в руках. Он нащупал свой стул, придвинул его ближе к юноше и снова сел. — Возьми и открой. — Он ощутил, как бережно юноша взял предмет из его рук, и опустил на свои колени. Картонная крышка с шорохом отворилась, и на несколько секунд в кухне воцарилась полная тишина. — Айзава сенсей, Вы серьезно? — Хриплый голос Шинсо слегка дрожал. — Да. Они больше не нужны мне. — Улыбнувшись, вздохнул брюнет. — Вы уверены? Все же это память. — Юноша сжал зубы до тихого скрипа, пытаясь унять дрожь. — Какая память? Я теперь даже посмотреть на них не могу. Для меня это не больше, чем шершавая тряпка и кусок железки. — Мужчина чувствовал как пронзительно мальчишка, сидящий рядом, смотрит в его побелевшие, слепые глаза. — Я… я не подведу вас, учитель. — Тихо и кратко ответил юноша. Шота смог только кивнуть. — Сенсей, вы… плачете? Шота замер на секунду, касаясь щеки пальцами. Он мог только представить, насколько растерянно выглядел со стороны. Но мягко улыбнулся, стирая влажную дорожку рукой. — Не глупи, Шинсо, я уже давно не могу это делать.

***

Солнечные лучи обнимали за плечи, щекотали нос и возможно слепили бы глаза, но Шота уже забыл как это. Обычно, начало лета обозначалось сдачей последних экзаменов, увеличением дорожного трафика из-за наплыва туристов и началом отпуска, но это лето несколько отличалось от предыдущего. Брюнет слышал, как изменилось пение птиц. На смену чирикающим зимородкам, пришли ласточки, которые, как сказал Хизаши, свили гнездо прямо под их балконом. Если мужчине не изменяла память, их прилет привлекал в дом благополучие и счастье. Возможно. Из распахнутых окон на него дул приятный теплый ветерок. Кажется, на балконе были белые прозрачные занавески. Наверное, они красиво развевались на ветру. Жаль Шота не запомнил, как они выглядели. Он в принципе мало чего запомнил. Все несся куда-то по жизни, спешил, работал, уставал. Все свободное время тратил на сон. И куда в итоге делись все эти старания? Работа встала, дети выросли, любовь… Только Хизаши с ним и остался. Не будь его, кто знает, где был бы сейчас Шота. А вот и он. Деревянный, шершавый пол на балконе слабо завибрировал, босые ноги коснулись его, и Айзава почувствовал, как блондин садится рядом с ним. — Солнечную ванну принимаешь? — Голос тихий и бархатистый раздался над самым ухом. — Ага. — Мужчина прикрыл глаза, ощущая чужую голову на плече. — Хочешь со мной? — В ванную? Хочу. — В интонации Хизаши слышалась улыбка. — Тогда вечером. — Поворачиваясь на голос, ответил Шота, чем немного обескуражил сущего. Лицо Мика было близко, так близко, что Айзава чувствовал, как чужое дыхание гуляет по его скуле. Вдруг, на его нагретые солнцем плечи, легли не широкие ладони, губ коснулось нечто мягкое, влажное и приятное. Брюнет протянул руку, и пальцы запутались в мягких, немного растрепанных волосах, вторая коснулась чужой щеки. Шота полюбил эти поцелуи без предупреждения. Раньше Мик делал это резко, чтобы Шота не успел сообразить, а теперь, наоборот, чтобы не пугать, очень осторожно, но брюнет все равно вздрагивал от случая к случаю. — А что там сейчас за окнами? — Вопрос этот был неожиданным, но вполне уместным. Он утонул в щебетании ласточек, шелесте листьев и солнечном свете. — Там, июнь. Небо уже розовеет, на краях облаков из-за солнца алая кайма. Молодая листва на деревьях шелестит. Она ярко-зеленая, почти изумрудная, как мои глаза. Ты помнишь, какого цвета мои глаза? — Прекрасного. — Шота сказал это почти шепотом. Он сидел, уткнувшись носом в шею Хизаши, значит, его уши были недалеко. По телу Мика будто проскочил короткий электрический разряд. Одно слово, но сказанное так, как никто другой не сможет сказать. Горячее дыхание, гуляющее по шее, усиливало эффект. С трудом совладая с собой, удерживаясь от еще одного поцелуя, Хизаши продолжал. — Ласточки скачут по крыше соседнего дома. В этом году у них много гнезд. Сакура потихоньку отцветает. Машин на улице почти нет, а солнце красное-красное. — Красное? — Шота замер, немного озадаченный. Приподнялся, задевая губами чужую шею, вырывая едва слышный судорожный вздох. — Красный. — Н…ну да. Что такое? — Замечая, как вдруг взволновался Шота, спросил Ямада. — Я не помню, какого цвета красный. — Выражение его лица вдруг стало по-детски грустным и тревожным. — Красный, — Хизаши на секунду задумался, — это цвет огня и бурной жизни. Цвет крови и страстной любви. Солнце греет твою спину, ты чувствуешь тепло? — Да. — Едва слышно, на выдохе сказал брюнет. — Это тепло — красное. — Проведя рукой по спине, объяснил блондин. — Я вспомнил. — Посидев немного без движения, сказал брюнет. — Спасибо, Заши. — Шота снова прижался к нему и закрыл глаза.