Nevermore

Никогда, о, nevermore!

Высокий черноволосый мужчина с усами, довольно приличного вида, вышел из кабака. От него совершенно неприлично несло спиртным. Он дотащился до своего дома, распахнул настежь окна. Впустив летнюю ночную прохладу, впустил вместе с ней и горькие воспоминания. Когда-то Вирджиния*, не будучи так сильно больна, стояла у этого окна и пела своим нежным голосом. Мужчина откупорил новую бутылку коньяка, сделал несколько больших глотков из горла, и рухнул в кресло. Среда наблюдал за этим мужчиной три дня: один и тот же костюм, один маршрут - из кабака домой и обратно, покупал газету по привычке, но, не увидев своей публикации, он тут же выбрасывал ее. Ни под псевдонимом, ни под настоящим именем Эдгара Аллана По не печатали. От поэта веяло отчаянием и полной безнадегой. По часто ссорился со своими знакомыми, даже если не было особого повода для разногласий. Хотя повод был - поводом было пьянство и влачение жалкого существования в бедности, тогда как другие джентльмены отлично зарабатывали в армии. По армия осточертела еще в юности, а поэзия приносила какое-никакое успокоение души. Среде не верилось, что маэстро написавший поэму “Тамерлан”, прозябал в нищете и безызвестности. - Вот, послушайте, - сказал Среда.

Лишь с той поры жестокой страстью Я болен стал, — упиться властью, А люди думали, она, Та страсть, тирану врождена. Но некто был, кто, не обманут Мной, знал тогда, когда я был Так юн, так полон страстных сил (Ведь с юностью и страсти вянут), Что сердце, твердое как медь, Способно таять и слабеть.

- Тамерлан! Вот славный был парень. Вино любил, женщин. Своего коня обожал. Сражался так, как многие ни до, ни после него не сражались, - Среда чему-то своему улыбнулся. - Ну всё, свалите оба. У вас работа есть. Дни шли. Среда бросил на помощь поэту свои лучшие силы, сам же он занялся другим своим предприятием. Назревала гражданская война, ее привкус бог Войны ощущал повсюду. Люди предсказывали исход, политики боялись, откладывая судьбоносное решение, и хотя она началась спустя несколько лет, нюх Среду не подвел. Пока другие будут складывать свои жизни на алтарь свободы, бог Войны будет складывать в карман деньги. И в политике Среда нашел не дурную возможность собрать средства. Политическая коррупция, “охотники за голосами”, нечестные выборы - все в целом называлось купингом**. Среда немало понимал, как выгоднее перетасовать колоду. *** Снова здорово напившись, сэр Эдгар По заснул в кресле. Полинявшие шторы колыхались при каждом порыве ветра, бросая пляшущие тени на стены. Корявые ветки деревьев покачивались на ветру, отбрасывая на стену силуэт костлявой руки, которая тянулась к шее поэта. По проснулся от скрежета за окном. Ветки. Ветер. Дыхание смерти. По потянулся за бутылкой. Сняв пробку, он поднес горлышко к губам. Раздался громкий стук. По замер, пытаясь понять источник звука, отставив бутылку, он поднялся на ноги. Он обошел комнату, подошел к входной двери. - Кто там? - спросил он. В ответ была зловещая тишина. Показалось, решил По. Может, это сердце мое так стучит в этой мертвой тишине. Тени плясали на стенах. В темноте, прорезаемой лунным светом, шторы казались пурпурными. В них затаилось что-то темное, шепчущее. По шарахнулся от собственной тени, и тут снова раздался звук: тук-тук-тук. - Прекратите! Кто это стучит? - поэт заметался по комнате, разыскивая тяжелый предмет, чтобы взять его как оружие. Пожалел, что не имел при себе пистолета. Под руку попалась только бутылка коньяка. По замахнулся ею, остатки спиртного выплеснулись на рукав рубашки. По подкрался к двери, взялся за ручку. - Еще раз спрашиваю, сэр, кто вы? Назовитесь! Открыв дверь, По обнаружил темную пустоту. Он с размаху захлопнул дверь. Стук продолжился, он отдавался эхом в голове, разрывая ее на части. Тени заплясали над головой, словно стая голодных птиц. Стук подкрался ближе. Порывом ветра распахнуло окно, сквозняк потушил горящие свечи - в воздухе заклубились невесомые клубы дыма. По закрылся руками, чтобы защититься, но когти и клювы терзали его плоть. Он не мог отогнать духов тьмы и смерти от себя. Он думал, это - его кончина. Черные глаза смотрели прямо в душу, в оглушительном карканье тысячи воронов утонул крик писателя, после чего он потерял сознание. *** Целым и невредимым По проснулся на утро. Он не обнаружил на себе ни царапин от когтей, ни ран от клювов. Ночью все было более чем реально, но с наступлением утра демоны исчезли, как и следы их пребывания. По обнаружил, что письма и черновики, над которыми он работал, разлетелись по комнате. Из-за открытого всю ночь окна в комнате хозяйничал ветер. Игриво подбрасывая бумаги, он их поднимал в воздух, вырывал у поэта из рук. Оставив все, как есть, Эдгар покинул дом. В этот день По отправился на обычную прогулку в парк, взяв с собой записную книжку. Он пытался поймать вдохновение за хвост, но то, как ветер, ускользало сквозь пальцы. В душе зародилось подобие очага, который грел, но не давал поднести к себе руки, не давал принять себя. По никак не мог понять, что нужно, чтобы подобраться ближе. Как открыть себе двери к идее, к мысли, к музе. Он думал о коньяке, намереваясь напиться, ошибочно возлагая на алкоголь надежды. Он так и просидел на скамейке весь день, не написав ни строчки. Еще сидя на скамейке, По заметил мужчину, сидевшего с ним по соседству. Сначала показалось, что тот говорил сам собой, ругал сам себя на чем свет стоит. Или же не себя? Может и так, однако рядом с ним никого не было. Проходя мимо, По смог рассмотрел в незнакомце пожилого джентльмена с рыжевато-седыми волосами и такой же бородой. Ничего более примечательного в нем не было, разве что веяло нездешностью и опасностью. Неожиданно По бросилась одна деталь: один глаз у старика был серый, а второй неестественно голубой, светящийся. Заметив взгляд По, старик разулыбался, и поэт бросился прочь. Уматывая из парка, По цитировал себе под нос: - ...виной всему был его глаз! Да, именно! Один глаз у него был, как у хищной птицы, - голубоватый, подернутый пленкой.*** После ночи безумия, подводящего к краю отчаяния, к бездне страданий, Эдгар не был рад увидеть наяву одного из своих персонажей. Он и без того нередко чувствовал себя среди безумцев и убийц, которых породил, грехи которых описывал в мельчайших подробностях, словно они были его собственными. Еще час По блуждал по улицам, пытаясь сбросить хвост, преследовавшего его сияния голубого глаза. - Да, неплохо для начала, - осклабился Среда, смотря По вслед, - ничего не имею против коньяка, но однажды его произведения будут растаскивать на эпиграфы, а он еще не исписался. Рано склеивать ласты. Возмущенно каркнув, черный ворон сел на плечо Среды. - Да плевать я хотел на твои доводы. Что велено мной, должно быть сделано, - прорычал Среда, а после мягко добавил, - покаркай мне тут, - и согнал ворона свернутой газетой. Когда помощники улетели, он развернул газету за 1831 год и прочитал вслух.

Смотри! Смерть там воздвигла трон, Где странный город погружен, На дымном Западе, в свой сон. Где добрый и злой, герой и злодей Давно сошли в страну теней.

Домой По вернулся нехотя. Четыре стены давили на него осознанием полного отсутствия мысли. Про глаз он забыл, но отсутствием вдохновения легло тяжким грузом. Вот - порыв ветра, но что он в себе несет? Печаль, прохладу или запах мертвой плоти? Вот - играет свет, пляшут тени, искрятся песчинки - свет надежды или пыль, осевшая на могильном камне? Ближе к вечеру в комнату начали возвращаться тени. Они зловеще проскользили по полу, затем сгустились в углу, замерли, словно зверь перед атакой. Они шевелились с каждым движением По, словно злой близнец, копируя его движения. По зашагал по комнате - тени заскользили по его следами; По обессилено упал на кровать - тени расстелились по полу, словно зловещий живой туман, поджидая, чтобы схватить поэта за руку или за ногу. Раздавшийся стук привел По в оцепенение. Стук вонзился в его разум, ужас, пришедший с воспоминаниями, поселился в его сердце. С каждым новым стуком комната погружалась в холодный тягучий мрак, По задыхался им. Тук-тук-тук. Мрак протянул к поэту руку, тот в страхе забился в угол у книжного шкафа. Черная тень выпорхнула из-за занавески и опустилась на спинку кресла. В тревожной тишине снова раздался стук. Тук-тук-тук. - Что ты? Демон сердца моего? Пришел ты по душу мою? - воскликнул По, вздрагивая от каждого шороха. - Ты не получишь ее, кем бы ты ни был! По готов был поклясться, что в сумрачной тени разглядел явственный силуэт ворона. В неверном свете свечи клюв ворона казался окровавленным, а глазницы его - пустыми. Ворон что-то выкрикнул, этот крик оглушил По и тот обмяк на полу. *** Среда стоял на набережной реки Гудзон, глядя на разрастающийся Нью-Йорк. Он предрекал этому городу большое будущее, хотя и для него самого оно было покрыто мраком. Он встретит его так же, как все остальные, имея кое-какие козыри на руках. Достав из кармана уже черствую корку хлеба, Среда принялся кормить голубей. От этого занятия его отвлекли два черных ворона, приземлившихся на балюстраду. - Явились, - прорычал Среда, - вы что там устроили, черти? Вороны поочередно сообщили Среде новости. В их черных глазах Среда видел отражение страданий, что они обрушили на бедного писателя. - Я что вам велел? Вдохновить, а не напугать до усрачки! Парень чуть с катушек не съехал. Что ты там каркнул, а ну, повтори? Мунин распростер крылья и яростно выкрикнул целую тираду. Пока Хугин чистил клюв о каменную балюстраду, Среда оценивал план своих помощников. - И кто из вас эту дичь придумал? Оба, понятно. У вас еще один день - мне плевать, какие рефрены родятся в этом помутненном и пропитом мозгу, мне нужен мрак и отчаяние, любовь и горечь. Вам ведь знакомы эти чувства? - Среда, зло осклабившись, склонился над птицами. Черные глаза воронов не моргали. Больше не каркнув ни слова, птицы сорвались с места и исчезли во мраке приближающейся грозы. Среда выбросил оставшуюся корку хлеба и медленно пошел своей дорогой. Через некоторое время стихотворение “Ворон” принесет своему автору несколько долларов после того, как его напечатают в январе 1845 года в нью-йоркской газете Evening Mirror. “Ворон” приобретет известность, но большой славы писателю при жизни не принесет. Символ ворона навсегда останется символом творчества Эдгара Аллана По, и будет ассоциироваться с тревожным и мистическим, а также с таинственным и мрачным предзнаменованием, нашедшим свое воплощение в слове “Nevermore”. Прочитав стихотворение, Среда остался доволен. Откуда Хугин и Мунин взяли ставшее всемирно известным “nevermore”, он узнавать не стал. В день публикации Хугин опустился на плечо Среды и тихо каркнул на ухо. Читая стихотворение, Среда ощущал всю душевную боль По, что разбередили в нем его черные помощники. Строфа за строфой открывалась перед читателем вся глубина страданий. Автору было страшно наедине со своими демонами, он не мог заключить перемирие с самим собой и терзался все сильнее, между собственной памятью и своим желанием забыть о боли. Мрак постепенно сгущался, и читатель оказывался плененным этим страшным словом “Nevermore”, от которого невозможно было убежать. Не забыть и не найти спасения - оставалось лишь провести вечность в муках, заключенным во тьме. Среда упивался каждой строкой. - О, здесь и про меня есть! “Несомненно, затвердил он с давних пор, перенял он это слово от хозяина такого… - Среда задумался, - не помню, не говорил такого. Ах, черти вы пернатые. Славно потрудились, у меня аж мурашки, - Среда с удовольствием пригубил вино из бокала. В звонкой тишине, пока Среда дочитывал стихотворение, раздалось: - Nevermore, - вдруг каркнул Хугин. - Nevermore, - вторил ему Мунин. На секунду показалось, что тень ворона, предрекает каждого, кто ее видит, на вечные страдания и забвение. А Среда, Один, видел этих теней тысячи на своем веку. Среда воззрел на них обоими глазами. - Так, блядь, клювы захлопнули, - он пригрозил им свернутой Evening Mirror. Птицы вспорхнули, заметались по комнате; Среда не удержался и бросил в Мунина газетой, но попал только в его тень. Этот отрывок Среда прочитал всего один раз, но запомнил его на многие годы. Он часто вертелся в памяти в то время, когда он решил развязать войну между старыми и новыми богами. И это было словно предзнаменование ему самому, так что он совершенно не удивился, когда увидел этот отрывок на бумажке-предсказании от Цыганки в Доме-на-Скале.

При ответе столь удачном вздрогнул я в затишье мрачном, И сказал я: «Несомненно, затвердил он с давних пор, Перенял он это слово от хозяина такого, Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор, Похоронный звон надежды и свой смертный приговор Слышал в этом «Nevermore».