я покажу тебе, где болит.

      У Дазая всё тело в бинтах. И все к этому привыкли. До той степени, что уже не задавали вопроса «Почему?» Все привыкли, что Осаму появляется на работе каждый день с новым слоем бинтов. Он не помнит своего тела без них и стесняется его. Ровно также, как и не любит вспоминать начало. Дазаю 15.       Он — весёлый, беззаботный подросток с кучей разных проделок за спиной. И уже с первыми шрамами. Погибли родители, пошёл по косой, обсмеивали в школе, постоянные драки, пожар. — Как результат — первые шрамы. Осаму точно не скажет, где именно они появились. Просто потому, что не помнит. Вероятно, на руках. Шрамы от ожогов, от драк, от игр. «Ерунда» — Говорит Дазай. «С каждым парнем бывает. Как настоящий пацан может без шрамов?» — Думает Дазай. «Все — таки больно…» — Молчит Дазай.       Он приходит в аптеку, закупая пластыри и рулон бинтов. Там тоже ничего существенного не думают. Ну, подросток. Постоянные ссадины. Приходит домой, накладывает на кровоточащие раны пластырь и туго обматывает руки бинтами. — Вот и первые следы. Дазай смотрит на свои руки и усмехается. Впереди вся жизнь. Бесполезная и ненужная ему.       В этом же возрасте Дазай начинает свой криминальный путь. Стал работать на Мори, который дал в напарники своего подопечного — Чую Накахару. У них с самого начала не заладилось. Серьёзный и работящий Чуя и легкомысленный пацан, отпускающий шутки налево и направо, а самое главное — про смерть. «С кем я связался?» — Думает Чуя, нервно доедая свой обед.       Не могли они ужиться. Совершенные противоположности, но они, как известно, притягиваются, нужно только время. Осаму скрытно, но стыдился того, что Чуя видит его в бинтах, но куда хуже — без них, он сразу узнал о его наклонностях, но ведь не побежал жаловаться и просить поменять напарника. Он его принял. Дазаю 18.       Он — высокий, весьма красивый парень, перешагнувший порог из детства в юность. Ничего сильно не поменялось. Десяток убийств за спиной, перепалки с напарником и новые шрамы. Только теперь осознанные и более глубокие. Новые слои бинтов, стёртая кожа и все больше пофигизма на это. Всё больше новой боли.       Боли, от которой стал получать кайф, он стал от неё зависим. Не может жить, не чувствуя боль.       » Последний порез…» — Уверяет себя Дазай, день за днём продолжая резаться, но никто по — прежнему не предаёт значение, ведь Осаму не открывает своей души, считая это бессмысленным.       Чуе плевать. После каждого задания лишь бы отделаться от него поскорее. Он бросает на напарника косой взгляд, оглядывая его тело, он морщится. И он хочет увидеть его без бинтов. Почему это желание вдруг? Чуя ответить не может. «Плевать» — Говорит Чуя. «Он когда — нибудь себя откроет?» — Думает Чуя. «Я мог бы хоть чем — то помочь?» — Молчит Чуя. Этот последний вопрос растворяется в тишине.       Осаму вновь у себя дома. Вдали от посторонних глаз доставляет себе блаженство в виде боли. В первую очередь он режет руки — самое удобное для этого место, но вены не трогает — практически нет смысла. С рук он переходит на грудь, шею. И пока не наступит недолгое удовлетворение. « Это было круто….» — Говорит Дазай. «Почему никто этого не видел?» — Думает Дазай. « Хоть бы кто — то остановил…» — Молчит Дазай.       Сердце внутри успокаивается на время и наступает покой, пока он лежит, откинувшись на подушки и не осознавая, что происходит. Этот кайф туманит, как от дозы.       Чуя иногда бывал у него. Вместе выпивали, валялись, в общем, притерпелись друг к другу. И с Осаму было даже классно, иногда нужно расслабиться, но сам детектив считал себя абсолютно пустым, он знал, что Чуе с ним неинтересно, он приходит выпить в компании. Чуя догадывается, чем Дазай недавно занимался, судя по обстановки. Он замечает кое — где кусочки пластыря, нитки бинтов, но делает вид, что этого не замечает, понимая, во что может вылиться. Да и ведь ему плевать. Дазаю 22.       Он — человек с головой на плечах, пусть и также безбашен, всё такой же идиот по мнению многих, но уже с тысячью — другой убийств за плечами, с повышенной репутацией в криминальном мире, с десятком отказов в совместном суициде прекрасных женщин, и с бесчисленным количеством новых шрамов. И всё также с Чуей. Только одно изменилось.       Было уже довольно поздно, когда раздался звонок в дверь. Осаму удивился, отвлекаясь от своего любимого занятия. И пошёл открывать. На пороге он увидел того, кого менее всего ожидал. Это был Чуя с бутылкой в руках. Его взгляд насторожил Дазая: он был… пустой? Стеклянный. Осаму внимательно его оглядел и впустил. Чуя молчал, и это напрягало. Осаму хотел было начать диалог, но это плохая идея: он же совершенно не умеет, ему хочется подколоть, но судя по взгляду сейчас крайне неуместно.       Накахара застыл с бутылкой в кухне, стоя рядом со столом, будто хочет что — то спросить, ему что — то понадобилось, но ему что — то мешает. Осаму догадывается сам, доставая два бокала и ставя перед Чуей, чтоб он налил. Бутылка слегка дрожит в его руках, Дазай наблюдает. Его напрягает это затянувшееся молчание.       — Знаешь, мне с тобой не сравниться, Дазай. — Начинает Чуя, и голос его чувствуется каким — то слегка опьянённым, но Осаму это не смущает. — Ты столько их себе нанёс. — Накахара медлит, боясь задевать, но ему чёртовски необходимо, и он теряется.       Дазая охватывает напряжение. Он еле сдерживается, чтобы дать напарнику договорить и дослушать его, но поднятие подобной темы от Чуи его беспокоит. Почему вдруг?       — Я пьян, это да, но…чёрт, слишком сложно говорить. Я не думал, что испытаю эту боль, даже смешно, но в общем, я расстался с девушкой. Первый раз в жизни и не думал, что буду страдать, но ужасно болит, до той степени, что хочется….       — Умереть? — Добавляет Дазай.       Чуя поднимает на него глаза, выжидая, когда же он рассмеётся над ним, ведь сам расстался за годы их дружбы раз сто, если не больше, и Чуя всегда удивлялся, как он так просто отпускает людей, для него действительно не существует ценностей? Но насмешки не следует, Дазай ждёт: может Чуя что — то ещё хочет сказать, а сам читает положительный ответ на вопрос в глазах напротив.       Чуя сам уже начинает стыдиться своей причины, по которой захотел умереть. Первое расставание в его жизни. И к кому он пришёл? К тому, кто безразличен к подобному?       — Меня убивает пустота, а не факт расставания. — Признаётся вслух шляпник, и себе в том числе.       Как же знакомо. Пустота и Дазай, как единое целое давно.       Чуя ошибся сам в себе. Переоценил. Думал, что из — за такого пустяка ничего и никогда не испытает, но увы. Первая серьёзная для него боль. Они оба молчат, потому что слишком больно для слов, слишком пусто. Осаму, словно его чувствует и принимает это на себя. Больно. Больно. Больно.       — Полгода — год… — Задумчиво произносит, наконец, детектив. — Срок отходняка. — Добавляет уточняющую деталь. — Ты оправишься. Главное — не быть одному там, выговариваться….       Дазай, на самом деле, говорил то, что было необходимо самому. Только вот не для того, чтобы оправиться от расставания — чтобы жить.       Жить, жить и жить. Он хочет жить. И он это знает, но словно не может. Не может жить сам, будто хочет, чтобы его жизнь кому — то принадлежала. «Больно….» — Говорит Чуя. « Хочу умереть» — Думает Чуя. «Я уже мёртв» — Молчит Чуя.       Они оба оказались пусты. И пустоту это можно было заполнить только друг другом. Дазай касается тёмной пёрчатки, и оно сама собой сползает с кисти рыжеволосого, открывая свежий порез. Дазай уже всё понял и не спешит сдёргивать до конца. Он испугался? Шрама. У самого которых сотни, но, увидев шрам у Чуи, он испугался, словно воздух похитили.       Дыхание обоих учащается. Накахара сам срывает перчатку, демонстрируя шрам. — Слабость. Он демонстрирует слабость. Осаму снимает одну полоску бинта с себя, заматывая руку Чуи, напарник наблюдает за этим, а стыд прожигает его. Стыд от того, что это видят, чувство, словно его душу вывернули. Как же жжёт. Жжёт сильно и больно. Нестерпимо. Не хочется дышать. И Дазай это чувствует. Сильно. Больно. Прожигает. Их вместе.       Накахара начинает ёрзать на стуле, сжимая рот, а потом, вовсе крепко зажав его рукой, будто сейчас вырвет или разорвет. Ему хочется кричать. Избить себя, уродовать. Он резко, даже для Осаму, бьётся головой о стену, чтобы на пару секунд приглушить боль, и это помогает. Дазай подходит сзади. Ему бояться нечего. Заметив, как лицо напарника коверкается в гримасах боли, он лишь говорит:       — Терпи, терпи, Чуя. Отпустит. Терпи. — Осаму протягивает ему свою руку, и Чуя, что есть сил, сжимает её до невозможности. Будто сломает сейчас, но не страшно. Дазай не боится боли, но боль в сердце за Чую его ломает. Он так давно этого не испытывал. Накахара со всей силы опирается на него. Ужасно больно, дыхание перехватывает и тошнит, тошнит до невозможности.       — Сейчас вывернет… Меня сейчас вывернет, Дазай. Я не могу. Не выдержу. Оно ломит, вырывает… — Знаю… Я знаю… — Дазай прижимает его крепко к себе.       Он помогает Чуе справиться и сам чувствует, как что — то внутри собирается воедино, пусть и временно.       » Порежь… пожалуйста, порежь…избавь. Не будь эгоистом, поделись со мной…. Я хочу выжить…»       Чуя подставляет ему запястье добровольно. Но ощущает лишь невесомый поцелуй. «Порежь, мне вены, Дазай, порежь их», но вместо лезвия, Осаму пользуется лишь своими губами, углубляя поцелуи и делая их дольше. «Успокойся, Чуя» — Говорит Дазай. «Он справится» — Думает Дазай. «Я люблю тебя. И тебе не нужны девушки» — Молчит Дазай.

Больно. Смертельно. Покуда я не оправлюсь, Забери меня, растерзай, Сам уже не справлюсь.

      Чуя помогает ему менять бинты. Делая это с особой нежностью и заботой. Каждый день начинается с этого. А Дазай прячет все ножи и лезвия, припрятав одно глубоко для себя, чтобы иногда просто подержать в руках. Он оказался кому — то нужным. Нужным, чтобы выжить, захотеть жить, продолжить, начать. Он хотел умереть. Он стал причиной для жизни.       У Дазая всё тело в бинтах, а сердце открытое и горящее, способное любить и спасать. Всего — лишь необходимо иногда о ком — то позаботиться, чтобы обрести смысл. «Я люблю тебя, Чуя.» — Говорит Дазай. " Я спас его.» — Думает Дазай. «Смерти больше нет. " — Молчит Дазай.