кровохлёбка и багульник

Юнги даже не замечает, как у него появляются первые цветки. Как обычно, он собирается утром в коматозном состоянии, добирается до офисов и долго толчётся в лифте, следующем прямёхонько на двадцать седьмой этаж. По компании уже который год ходит шутка-самосмейка про «клуб 27», а в это утро Юнги впервые становится не смешно: друг и коллега, Ким Намджун, необычайно внимательно оглядывает его, а потом очень неловко и до абсурдного тактично так говорит: — У тебя, знаешь, за ухом… — Что? — Цветки. Юнги неверяще приподнимает брови. Цветки? Сейчас? В полные 26 лет? Намджун кусает нижнюю губу, но всё равно не сдерживается от какого-то всепонимающего и разящего жизненной мудростью: «Видать, поздний цветочек тебе достался, Юнги-хён». Последний кривится. Вот уж жизненная ирония. Треть обеденного перерыва Юнги тратит на разглядывание новых деталей своего портрета в туалетных зеркалах. Соцветия маленькие, формой ближе к овалу и по цвету то ли глубоко-малиновые, то ли бордовые почти до черноты. Стебельки, выходящие из уязвимого местечка за ухом, тонкие, но жёсткие. Такие с корешками не выдернешь. Да и для роста выбрали неподходящее место: закрытое, до крайности уязвимое, в котором легко пораниться по неосторожности. Решишь срезать — дай бог, не откромсаешь кусок от уха. Юнги осторожно трогает соцветия: те неожиданно суховато-ломкие; пыльца пачкает пальцы и кромку уха. Юнги чертыхается.

🌿🌿🌿

Юнги достаточно неглуп, чтобы в полной мере понимать: новую жизнь с себя так просто не изгонишь. Она возникла — и теперь будет бороться за своё существование, даже если это подразумевает под собой усиленное вытягивание ресурсов из носителя и неприятное для обеих сторон проталкивание побегов сквозь кожные покровы. Юнги не хочет усложнять (да и укорачивать) себе жизнь, а потому записывается к физиофитопатологу на приём тем же вечером. Как пациенту с первичными соцветиями ему присылают на почту талон, обеспечивающий внеочередной проход. Хоть что-то приятное в этом всём. На удивление врач ему говорит только хорошее. Долго и автоматично растолковывает, что это такое на нём выросло, какие свойства имеет и чего ждать. Соцветия называются на редкость иронично — кровохлёбка. И Юнги мрачно хмыкает, когда слышит название; врач замечает и спешит разуверить: — Назвали так не за то, что кровожадны и истощают, всё с точностью наоборот — корневища и корни растения активно используют в лекарственной медицине в качестве кровоостанавливающего и антисептического средства. Так что Вам несказанно повезло. И с цветком, и с соулмейтом. Видимо, на том конце кто-то очень добрый. Юнги от этих слов не легче, ни горячо ни холодно. В голове толчётся усталость после рабочего дня и разрозненные вопросы от «А заплатил ли я за квартиру?» до «С каких пор характер соулмейта можно определить по разновидности цветов, растущих на тебе?». Ответ он находит лишь на первое, а второе так и остаётся загадкой. Врач заполняет справку и памятку на компьютере, специально подобранную по виду растения, распечатывает и отдаёт Юнги, сообщая, что в случае нехарактерных изменений ему будет необходимо незамедлительно записаться на приём; вне этого не требуется ничего больше, кроме ежемесячных осмотров. Юнги кивает и смотрит в памятку.

Кровохлёбка лекарственная — от лат. sanguis — кровь и sorbere — хлебать, поглощать Род — Кровохлёбка Семейство — Розовые

«Да хоть радужные», — с замогильным спокойствием думает Юнги. Разрыв кожи за ухом слабо ноет.

🌿🌿🌿

Жизнь с этим оказывается на удивление несложна. У Юнги просто увеличивается время водно-уходовых процедур: кровохлёбка жадная не только лишь до крови, но и до влаги в целом, а потому Юнги приходится снабжать её водой, чтобы соцветия выглядели здоровыми, а стебельки крепли. Разрывы в коже он обеззараживает и дополнительно обрабатывает кремом — вот отстой — для аноректальной области. От абсурда ситуации у Юнги внутри собирается в шаровую молнию тихое вибрирующее бешенство, но что-то сделать с этим он вряд ли в состоянии. Крем чёрным по белому прописала врач, рекомендацию подтвердили и в аптеке. — Корень кровохлёбки в составе… Подойдёт для самых чувствительных зон, — ядовито передразнивает Юнги, изгибая запястье с карманным зеркальцем и так и эдак и втирая крем в кожные разрывы, покрытые тонкой коростой. Не кровит — и слава богу. Примерно в такие моменты у него появляется мысль, что он если и не разукрасит соулмейту лицо, то точно проведёт для него персональную лекцию, состоящую исключительно из нецензурных оборотов. Юнги прибережёт самые красочные и сочные, он уж постарается. Никогда не злите офисных сотрудников — у них чёртовы акульи зубы, сожрут и не подавятся, вот так-то. Чтобы окончательно ужиться с растением, у него уходит около месяца. В конце июня он идёт на первый плановый осмотр с замерами и прочей ерундой и получает сплошь положительные оценки, как грёбаный школьник. Новые соцветия выступают из-под кожи над тазовыми косточками, причём, абсолютно симметрично, а ещё прямо над локтем; тем не менее, сами разрывы кожного покрова послушно стягиваются, закрывая чуткое, уязвимое и нежное, и совсем не беспокоят Юнги. Лишь иногда плоть, раздражённая стеблями, тянет и дёргает; Юнги списывает это на беснования своего призрачного соулмейта. Он не жаждет его появления в своей жизни — ему и одному неплохо; он не думает о том, как его предназначенный матушкой-природой выглядит, сколько ему лет и чем он занимается. Единственные мысли в голове Юнги, которые касаются соулмейта, посвящены его здоровью — и то, исключительно из здравого беспокойства за себя. Все знают, что если увечья получает один соулмейт, то второй огребает несправедливо болезненную отдачу. Это, пожалуй, один из главных недостатков связи, считает Юнги. После того факта, что на тебе растут грёбаные цветы, конечно. Буквально через пару дней после приёма состояние соцветий резко ухудшается: они ссыхаются, осыпаются, пачкая возмутительно большое количество одежды крошевом миниатюрных лепестков и пыльцой. Юнги замечает далеко не сразу, потому что на работе аврал, потому что руководство решило сделать всё и сразу: закрыть старые проекты, утвердить новые и начать ежегодную летнюю приёмку «свежей крови» — соискателей и студентов-стажёров. А когда он просыпается утром с окровавленной подушкой, у него — Юнги клянётся — появляются чёртовы седые волосы на голове. Он безбожно опаздывает на работу, проводя у зеркала битый час, а после, когда уже и ехать в офис смысла нет, запоздало предупреждает начальника, мол, форс-мажор. И он даже не лжёт. Юнги не тратит время на запись на приём — едет в больницу прямо так; его проводят в кабинет для срочных приёмов. Не то чтобы Юнги паникёр, но чем ближе твой возраст к 30 или 40 годам, тем пристальнее ты следишь за здоровьем — от греха подальше. Дежурный врач скоро и оттого небрежно осматривает соцветия, ставшие почти чёрными, что-то долго пишет в своих бумажках и почти доводит своим спокойствием до нервного срыва. У Юнги абсолютная тишина в голове, когда врач говорит, что гибель соцветий — не знак неприятностей, травм и прочего; что это всё — знак ровно противоположный. Его предназначенный критически близко. И природная сущность связи чует своё, родное и близкое, и потому даёт такой знак. Юнги вылетает из кабинета и матерится сквозь зубы. Блядская кровохлёбка.

🌿🌿🌿

Юнги по сто раз за рабочий день обтирает костюм и уши влажными салфетками, собирая опадающую пыльцу и всё такое же лепестковое крошево. В голове всё чаще мелькают ехидные мыслишки наподобие: «А что, если открыть своё производство фармакологической продукции с кровохлёбкой в составе?». Юнги себя даже не одёргивает — только теперь шерстит взглядом людей по утрам в лифте, пытаясь понять, кто может оказаться его соулмейтом. Он сразу отфильтровывает женщин: ему отчаянно хочется верить, что природа не настолько сука, чтобы давать гею «венерино зеркальце» в предназначенные. Следом вылетают все те, от случайного вида чьих соцветий или их запахов его воротит: всё сладкое, экзотичное, хищное и пряное. Отчего-то Юнги кажется, что у его соулмейта запах до боли простой, распространённый, свежий, душистый, более естественный и природный. Эти встроенные, вшитые в его мозг догадки свербят где-то на задворках сознания даже тогда, когда Юнги засыпает по ночам. Даже после фильтрации остаётся достаточное количество людей. Юнги плюёт на свою затею и уходит с головой в работу, пока соцветия то набирают силу, то вянут вновь. В конце концов, у Юнги есть проблемы насущнее, чем предназначенный, ошивающийся поблизости. Например, то, что глава смежного отдела скинул на него обучение свежей группы птенцов — смеси из ставочников и стажёров. Отмазаться не вышло; единственное, что утешило, — обещанная прибавка и два отгула вне очереди. Из-за дополнительной нагрузки Юнги приходится выходить на работу на полтора часа раньше, начиная с понедельника. Это раздражает и наносит урон по его кошельку — объёмы американо со льдом растут день ото дня. В первый день Юнги едва ли запоминает кого-то из птенцов в лицо, хоть их и немного. На второй автоматически определяет самых способных и пересматривает их резюме. Их всего четверо. Самому старшему — 28, младшему — 21. Он вглядывается во вклеенные фотографии и старается соотнести их и лица присутствующих. Получается неплохо. К третьему дню Юнги без подглядок в документы может вспомнить самых способных по именам и характерным особенностям. Например, младшенького с его круглыми глазами, заключившими в себе бархатный блестящий взгляд. По его телу растёт что-то, смутно распознаваемое Юнги как багульник: кустарные царапучие веточки, мелкие белые соцветия и яркий, но при этом свежий кисловатый запах. Юнги думается, что парнишке больше бы подошло что-то безобидное, анютины глазки, например, или пушица. Видимо, с соулмейтом младшенькому не свезло: судя по растению, тот та ещё сука, ядовитая и жёсткая, если не жестокая. А цветочки всё же красивые. К четвертому дню Юнги концентрирует своё внимание и обоняние именно на багульниковом мальчике. Тот всего лишь стажёр, типичный университетский практикант. Необычное выдают только розоватые пустующие проколы в ушах — в свободное время малой явно предпочитает иной стиль, нежели щадящий офисный дресс-код. Слишком ярко проявляющийся запах мальчик перекрывает медикаментами и с лихвой покрывает неудобства своим рвением и старанием. В отчётах с предварительными результатами Юнги с чистой совестью ставит ему лучшую оценку. В пятый — и последний — день Юнги обнаруживает на подушке отпавшие соцветия и обломанные стебельки. Едва не засыпая под мерное покачивание и грохот вагонов по туннелю в метро, Юнги подводит неоднозначный итог: соулмейт совсем рядом. Ближе, чем никогда. А ему совсем не хочется доводить дело до конца, не хочется выбирать между красной и синей таблетками. Он был бы глубоко признателен, если бы всё вернулось на круги своя. Юнги думал, что такое бывает только в книгах или фильмах — чувство грядущей глобальной неизбежности, неумолимо приближающейся и ревущей, как тайфун. Но нет — сомнительно повезло и ему. Он спокойно проходит охрану на проходной, здоровается с коллегами в холле бизнес-центра, покупает кофе в филиале какой-то кофейни сбоку от лифта и, медленно цедя блаженный холодный американо, чувствует, как внутри всё поджимается от какого-то первородного ужаса и предвкушения. Когда он заходит в кабинет, где идёт обучение, он сразу же напарывается на бархатный взгляд. Его собственные глаза сразу замечают, что из ярёмной ямки больше не торчат симпатичные резко пахнущие мелкие цветки — на их месте обломки тонких веточек, а вокруг раскрасневшаяся кожа. Младшенький смотрит на него, не отрывая глаз, и Юнги с каким-то сказочным спокойствием понимает: смотрит на его уши, из-за которых раньше выглядывали бордовые хрупкие головки. От чужого взгляда хочется отряхнуться, и не потому что неприятно: просто Юнги мерещится, что бесконечный зуд в местах, откуда росли стебли, прекращается, и это пугает. Он не знает, как происходят встречи соулмейтов — этот механизм никому не понять в полной мере, — но в этой ситуации всё вокруг будто бы указывает на это. Юнги заталкивает всё то беспокойное, мельтешащее и дёрганное, что толчётся у него в горле и голове, поглубже, молниеносно раздаёт распечатки с теорией и задания на сегодня и вылетает из кабинета, слыша, как младшенький пытается у него что-то спросить. По дороге в уборную Юнги встречает Намджуна, и тот вопросительно вскидывает брови. Юнги мотает головой и вымученно улыбается: Намджуна не хочется волновать и дёргать, пусть работает спокойно. В конце концов, Юнги взрослый мальчик, и со своими делами амурными ему необходимо справляться в одиночку. В туалете Юнги ощупывает перед зеркалом местечко за ушами и действительно ужасается до гудящего эха сердечных ударов в голове, не обнаружив ни следа разрывов или цветов. Только мягкая горячая кожа. Больше ни-че-го. Он стягивает пиджак, кладёт на корпус раковины, расстёгивает рукава рубашки и поворачивается к зеркалу спиной, разглядывая гладкие локти с бледно-розовыми шрамиками, которые с течением минут становятся всё бледнее и бледнее. Юнги слышит, как открывается дверь. Да вы издеваетесь. — Юнги-ши? — ясный, чистый голос и бледный отголосок запаха багульника. Не было и шанса, что он не догадается, правда?.. — Да, Чонгук? Если ты что-то хотел, то сейчас не лучшее время, — строго говорит Юнги, раскатывая рукава и застёгивая пуговицы на манжетах. — А по-моему, лучше уже и не будет, — нагло и уверенно парирует младшенький, и Юнги решается посмотреть ему в глаза. Там — дикая помесь вообще всего: и глубокого понимания, и отчаянной решимости, и горчащей паники. Юнги смотрит, не моргая, и, к своему облегчению, не находит одного — любви или хотя бы её тени. Почему-то этот факт внушает тихое спокойствие: связь — не гарант того, что что-то будет, что они прилипнут друг к другу, как по щелчку тумблера. Они всё ещё отдельные, обособленные, самостоятельные люди, которых матушка-природа почему-то отрядила в одну пару. С осознанием того, что это можно контролировать, дышать становится проще. — Что ты хочешь от меня услышать, Чонгук? Наше положение ни к чему не обязывает. Надеюсь, ты это понимаешь, — он говорит мягко (почему-то хочется и можется именно так), размеренно, смотря Чонгуку в глаза. Он как будто укрощает хищное животное или успокаивает испуганную кобылу — разве что по холке не гладит. От одних мыслей о руке или — ещё хуже — зубах на чужой холке у Юнги встают дыбом волосы на своей. Это, черти его дери, нездоро́во. — Мы не можем разойтись, хотя бы не попробовав, — упрямо заявляет Чонгук и умудряется смотреть исподлобья, хоть Юнги и ниже. — Не зря же всё это существует. И не зря я же пью противоаллергенные с шестнадцати лет, — давит на совесть, засранец. — Стой, твои цветы появились пять лет назад? — Ты помнишь мой возраст? — Не отвечай старшим вопросом на вопрос, грубо. Юнги так отчаянно сильно хочется отчитать этого чёртового соулмейта перед ним, прямо так, как и планировал — с речью, состоящей сплошь из матерных загибов. Но у него есть социальная роль, и статус, и крохи совести, а ещё он не в хлеву рос, чтобы костерить предназначенного — ребёнка ещё — в общественном туалете. — Да, пять лет назад, — кивает Чонгук спустя какое-то время. — Багульник ядовит, ты знал? Ухаживать за ним и самому не свихнуться — челлендж рабочего характера, конечно. — Не дави на жалость. Я извиняться не буду. Я эту связь, как и ты, не выбирал и предугадать, что вырастет на другом человеке вроде-как-по-моей-вине, не мог, — пожимает Юнги плечами. Ему, конечно, не совсем плевать — что-то грызётся и перегавкивается внутри, — но для всеобъемлющего оглушительного сожаления этого недостаточно. — Я понимаю, — неожиданно спокойно отзывается Чонгук. — Именно поэтому и предлагаю попробовать — не зря же это всё: мази, осмотры, противоаллергенные таблетки и зуд в разрывах. — Говоришь, как герой из кинофильма, — хмыкает Юнги почти добродушно. Младшенький, как открытая книга: легко даёт себя прочитать и просветить насквозь, как рентгеновскими лучами; доверяет будто бы. — Да хоть бы и так, — отмахивается, — не уходите от темы, Юнги-ши. Это же важно. — А что, если я не хочу даже пробовать? Мне просто это не нужно. Что, если всё, чего я хочу, — это спокойствия, одиночества и перманентной видимости связи на периферии — только чтобы цветы не сожрали моё нутро? Юнги видит, как лицо Чонгука каменеет. И тут же — крохотный белый цветок, едва ли размером с ноготок мизинца, раскрывается на обломанной ветке. Так вот оно что. — Ты и эта грёбаная связь не оставляете мне выбора, — недовольно бормочет Юнги. Он не хочет стать тем соулмейтом из страшных сказок, из-за которого умирают и теряют понемножку всё, как при раковой опухоли. Очень схожий концепт, вообще-то. — Мы попробуем, и если не получится, я вырежу это, понимаешь? Я не буду топтаться на одном месте и жалеть. — Да бросьте, Вы же загоните меня в могилу, Юнги-ши. — Только если ты не двинешься дальше. — А что, если я не хочу даже пробовать? — зеркалит его реплику, подлец. — Что ж, тогда счастливо оставаться, вряд ли надолго, конечно. — Вы не так плохи, чтобы своим равнодушием свести меня в могилу, из Вас кошмарный актёр. — А из тебя — соулмейт, но я же не жалуюсь. — По Вашим глазам всё видно. Знаете, связь? Способствует взаимопониманию между соулмейтами. Юнги не находит, что ответить.

🌿🌿🌿

Связь — будто короткий эластичный поводок, удерживает Юнги при Чонгуке, сталкивая их лбами везде: на работе, в выходные на улице, в соцсетях. Юнги действительно учится мириться с этим, он пытается узнать Чонгука, пока смотрит на его страничку в Инстаграме. Кто-то скажет, мол, сомнительный способ, но Юнги всё устраивает: так он имеет привилегию не наблюдать предназначенного в непосредственной близости от себя. Юнги узнаёт, что Чонгук — будущий маркетолог (примерно через год), что в свободное время он рисует на заказ и снимает любительские каверы. На этих видео всегда царит полумрак, слышен лёгкий фоновый шум машин, и это противоречиво делает их уютнее. Кроме того, Юнги оказывается прав: на личных фото у Чонгука уши увешаны серьгами, впрочем, совсем простыми и невычурными; носить же он любит жуткие огромные чёрные шмотки. Юнги сам грешит пристрастием к чёрному, но соулмейт его определённо превзошёл. Юнги усмехается про себя: хоть в чём-то связь оправдала своё существование. Связь — будто гончая, ищейка, чует, что что-то идёт не так, что они не сливаются в одно, никак не могут состыковаться, хотя один из пары действительно старается. Чуя это, связь резонирует на равнодушие новыми соцветиями («Серьёзно, что ли? Под коленкой?» — мысленно ругается Юнги). В новых историях Чонгука он замечает белые мушки цветков где-то между пальцами. На следующий день обе руки оказываются поперёк переклеены медицинским пластырем. Юнги сдаётся.

[младшенький] 23 jul 20 19:03 Если хочешь, можем встретиться.

[младшенький] 23 jul 20 19:04 Юнги-ши, вот сейчас уж точно не лучшее время. Вы видели погоду?

[младшенький] 23 jul 20 19:06 А кто говорит про то, чтобы шляться по улице? Я слишком стар для этого дерьма.

[младшенький] 23 jul 20 19:10 Совершенно не понимаю, к чему Вы клоните~

[младшенький] 23 jul 20 19:15 Какого чёрта ты вынуждаешь меня говорить это прямо… Я твой чёртов начальник, имей совесть.

[младшенький] 23 jul 20 19:17 Технически Вы мой куратор, а не начальник. А ещё если бы я действовал по совести, мы бы до этого этапа в жизни не дошли.

[младшенький] 23 jul 20 19:17 И слава Богу. Если купишь вино, с меня ужин. У меня, разумеется. Доволен?

[младшенький] 23 jul 20 19:20 Более чем. Я уже собираюсь, присылайте адрес! Юнги со вздохом отсылает геолокацию и плетётся в ванную — приводить себя в порядок. Сегодня суббота, так что он благополучно отлёживался в постели полдня, как и полагает людям, шагнувшим в третий десяток и дорвавшимся до своего законного выходного. Из отражения на него смотрит всё ещё относительно молодой мужчина. Гладко-выбритый, с немного жирнящейся блестящей кожей, с ровными красивыми бровями и синяками под глазами. Не самый пропащий экземпляр, но могло быть, наверное, лучше для такого, как Чонгук. Юнги умывается, взъерошивает волосы влажной ладонью, снимает с сушки чистую громадную футболку, тонко пахнущую порошком, переодевается и мажет за ушами каплями туалетной воды. Теперь он выглядит немного более сносно в своих чёрных трениках, потянутых на коленях, и белой футболке, вкусно и ненавязчиво пахнущий — чисто номинация в категории «Домашний шик», не иначе. Когда он заканчивает поверхностную уборку и достаёт продукты из холодильника, в дверь звонят. Юнги не чувствовал волнения прежде, но сейчас, пока он идёт по коридору, у него в животе что-то туго сжимается. — Добрый вечер, — кивает Чонгук, напористо шагая внутрь, заставляя Юнги чуть ли не отшатнуться, чтобы избежать столкновения. — Вот, как и требовалось, — протягивает две бутылки вина. Марку нельзя назвать шикарной, но для них сойдёт. В конце концов, Чонгук — всё ещё студент, глупо полагать, что он может раскидываться деньгами направо и налево. — Неплохо. Проходи, мой руки, ванная — прямо и направо. Юнги уходит на кухню, предварительно оглядев Чонгука. Тот будто бы занял собой весь коридор, такой высокий, стройный и широкоплечий. У Юнги что-то дёргается внутри от ощущения своей маленькости, и он понимает, что хоть одна шутка по поводу роста — и Чонгук вылетит отсюда, как пробка от шампанского. Он как раз начинает варить пасту и пассеровать овощи, когда Чонгук входит. На удивление тот не мельтешит рядом, не говорит под руку, не пытается вторгнуться в личное пространство, и Юнги хмыкает. Связь ему что ли нашептала, как вести себя с ним? Ну да, багульник — явный показатель того, что Юнги — ядовитая сука, вызывающая тошноту и головную боль. Претендент в спутники жизни на 5+. На пятнадцатую минуту тишины Чонгук мимоходом так интересуется, где можно взять тарелки, бокалы и штопор, и бросается хозяйничать. Почему-то его присутствие на кухне ощущается очень правильно и точно; нос Юнги на автомате улавливает свежий, яркий запах, и от этого становится спокойно. Где-то на этом моменте Юнги отключает мозг — всё равно уже не помогает. Чонгук предлагает сесть на мягком тёмном ковре в гостиной перед плазмой. Юнги не находит поводов отказаться. На такой дислокации, с Чонгуком у бока, почему-то вкуснее кушать в три сотни раз, не меньше. Они смотрят какое-то реалити-шоу от Netflix и с взрывающей голову синхронностью комментируют глупые слова и поступки участников. Юнги ворчит не в пример больше, бесконечно удивляясь, как такие пустоголовые парни и девушки дожили до своих лет вообще. Чонгук, кажется, сам того не замечая, кладёт ему руку на внутреннюю сторону бедра в успокаивающем жесте. — Будьте снисходительнее, Юнги-ши, — говорит он, и в уголках его маленьких губ трескается улыбка. — Ты сидишь и лапаешь мою ногу. Думаю, ты можешь снизить уровень формальности, знаешь, — ровным голосом замечает Юнги. Чонгук одёргивает руку, как от огня. Юнги почему-то смешно. — Всё в порядке. Я же сам решил попробовать. Твои поползновения, очевидно, тоже являются частью этого всего. — Как скажешь, Юнги-хён, — выдыхает Чонгук, смотря на Юнги ястребиным взглядом исподволь. Этот взгляд, тёмный, бархатный, чёрный от намешанных красок эмоций там, посылает горячую волну по позвоночнику Юнги. Он тянется за своим бокалом на журнальном столике, чувствуя, как неконтролируемо, едва-едва заметно дёргается нога, когда Чонгук вновь кладёт свою руку на прежнее место, начиная по тонкой ткани штанов поглаживать кончиками пальцев. — Щекотно. — Вы сами дали мне карт-бланш. — Знаешь, в больнице мне говорили, что мой соулмейт очень добрый. Солгали, похоже, не? — Не солгали. Просто пытаюсь держаться с Вами наравне, — парирует Чонгук, а Юнги впервые за всё время их связи вдруг думает, что да, они не зря повенчаны этими болючими ростками, в этом, чёрт возьми, есть смысл, резон. Они действительно под стать друг другу. — Что ж, в таком случае, багульник должен был вырасти на мне, не думаешь? А на тебе — это лекарственное недоразумение. — Кровохлёбка — красивое растение! — Ты знаешь, как оно называется? — Когда увидел хёна в холле в день собеседования, будто по голове ударили, почувствовал своё. В тот день гугл чуть не полёг от моих запросов, — улыбается уголком губ. — Ясно. Юнги залпом допивает бокал и со звоном отставляет его на столик. У него чувство, будто его завели в капкан или в тупик; растерянность тонко, по-собачьи подвывает где-то в голове. Видимо, Чонгук и вправду добрый, потому как лишает Юнги необходимости сидеть и мучительно раздумывать над следующим словом или шагом. Лишает по-народному просто — поцелуем. В этом поцелуе ни голода, ни дикой страсти нет. Чонгук пробует, прощупывает границы; Юнги — забирает чужое приятное тепло и внимание. Чонгук, не разрывая поцелуя, напирает на Юнги, становится на колени, вынуждая опуститься спиной на ковёр и вытянуть шею. От этих перемещений что-то сладко ёкает внутри. Это похоже на первые поцелуи времён школы и возрождает внутри то юношеское волнение — так, что до потных ладошек и шума в ушах. Конечно, их взаимодействие нельзя назвать слаженным. Чонгук ещё не знает, где нажать и приласкать, чтобы Юнги раскололся, как ореховая скорлупа, распался метеоритным дождём; Юнги не знает, о чём Чонгук думает, чем руководствуется и где коснётся в следующий раз — вдруг это станет триггером? Но время неудержимо течёт с кисловатыми от вина поцелуями; Юнги немного выгибает спину — и Чонгук пропускает под неё горячую ладонь, задирающую футболку. Не ради того, чтобы раздеть, а ради контакта «кожа к коже», потеснее, поближе, в самую суть. Юнги немного ёрзает, потому что нижняя стеклянная полка журнального столика неудобно давит в плечо, — и напарывается пахом на чонгуково колено, от чего вдруг горло выдаёт тихий, но ясный и чёткий жалобный звук. Юнги дёргается — и от своего стона, и от колена между ног, — а потом поднимает взгляд и сталкивается глазами с Чонгуком, у которого там буквально ни одной хорошей, здравой мысли. Когда Чонгук вдруг впечатывается в него своим телом, Юнги на секунду кажется, что он проломит собою бетонный пол, — настолько Чонгук тяжёлый, горячий и отзывчивый. Одна его рука всё ещё припечатана к влажной от пота спине, другая — сжимает бедро, крепко, но не чересчур. Время от времени Чонгук двигает коленом, потираясь им о шов штанов, заставляя всю кровь в организме Юнги уйти к члену. Старшему не остаётся ничего, кроме как вздрагивать от чувствительных толчков и кусаться в отместку. — Хочешь пойти до конца, хён? — останавливается вдруг, подбирается весь и замирает; смотрит внезапно ясными глазами в глаза Юнги. — А что, если нет? — тестирует его на прочность. — Это твой любимый вопрос, да? Если нет, я отступлю. Я же не мудак, я понимаю слово «нет». — Уверен? — насмешливо выдыхает в чужое лицо. — Когда мы говорили о нашей связи, я что-то не заметил. — Это другое. От секса не зависит наша жизнь, знаешь ли. — Ну, с этим можно поспорить. — Я тебя умоляю, только не сейчас. — О, так ты уже просишь меня? Какой славный мальчик. — Фу, хён, у меня сейчас всё упадёт. — Никогда не думал, что это моя цель? — Добиваться упавших членов? Сильно, хён. — Не показывай мне зубы, крольчонок. — Какая же ты всё-таки сука неприятная, хён. Удивительно, что я не загнулся от твоего багульника. — Я бы посадил его кустик на твоей могиле. — Ты ужасен. Когда мы целовались, ты был приятнее в тысячу раз. — Ну так поцелуй меня снова, придурок. Чонгуку дважды повторять не надо. Через десяток влажных поцелуев Юнги кусает блестящую от пота кожу чужой шеи, оттянув ворот белого свитшота, и шепчет: — Мы идём в спальню. Я не собираюсь трахаться с тобой на собственном ковре. Он даже не пропылесошен! — Зануда, — хмыкает Чонгук, поднимаясь и помогая встать Юнги. Перед тем, как уйти из гостиной, Чонгук вжимает его спиной в барную стойку, вынуждая выгнуться, как турецкий лук, и вцепляется зубами в мочку уха так, что Юнги не может удержать свой вес на локтях и распластывается по мраморной столешнице. Он, не стесняясь, материт Чонгука, чувствуя, как пострадавшая мочка горит и пульсирует. Чонгук довольно, сыто улыбается. Юнги кивком предлагает Чонгуку раздеться, а сам уходит в ванную за смазкой и аптечкой, в которой хранит презервативы. Он не знает, грустить ему или радоваться, что утром приспичило нестандартно подрочить — он всё ещё растянутый. Он решает наскоро ополоснуться, потому что гигиена никогда не бывает лишней. Закончив, зовёт Чонгука и загоняет его в душевую кабинку. Тот не сопротивляется, лишь благодарно кивает. В спальне он забирается на кровать прямо так, обнажённым и возбуждённым. Член с блестящей розовой головкой лежит на животе, немного пачкая кожу смазкой. Юнги рассеянно поглаживает себя по животу, прямо рядом с членом, и шарится в телефоне, пока ждёт Чонгука. Тот справляется по-спартански быстро, но в спальню заходит неторопливо, приближаясь, как хищник. Юнги откровенно разглядывает его, подмечая мелкие россыпи молочно-белых шрамиков от багульника, крепкий торс и восхитительно-узкую талию. В следующий раз (а ни один из них не сомневается, что таковой будет) Юнги съест его без остатка, погребёт под собой, возьмёт до разъезжающихся коленей и сладкой дрожи, пока будет вылизывать его. Юнги сам не знает, откуда в нём столько такого, столько неистраченного желания. Должно быть, проделки связи. Конечно же, её. Он откладывает телефон, сдвигается на середину кровати, и Чонгук забирается к нему, цепляя с прикроватной тумбы смазку и презервативы. Они не говорят, но учащённо дышат, пока Чонгук раскатывает латекс по стояку. Юнги сам встаёт на колени, растекаясь корпусом по постели. С непривычки неудобно, поясница быстро начинает уставать, но Юнги потерпит, он не кисейная барышня. Чонгук щекотно проводит пальцами по щиколоткам и голеням, съезжает на внешнюю сторону бёдер, запоминая изгиб и форму, добирается до промежности, сжимая яйца в горсти и мягко перекатывая их в ладони. Юнги шумно выдыхает. Чужие прикосновения до чёртиков приятны. Юнги почти пищит, когда Чонгук вдруг с нажимом проходится костяшками пальцев по шовчику между яйцами и анусом; тело рефлекторно дёргается, чтобы уйти от стимуляции, но Чонгук вдруг опускает ладонь на лопатки, вдавливая в кровать, и Юнги почти колотит. Свисающий между ног член жутко подтекает, и Чонгук, обхватив тугим кулаком и сделав несколько фрикций, собирает выступивший предэякулят и размазывает его по покрасневшему, чуть раскрытому анусу, поочерёдно погружая кончики пальцев, мягко разминая самые чувствительные мышцы. Дыхание Юнги едва ощущается, ему приходится почти выжимать из себя воздух, потому что он забывает, чёрт возьми, дышать. Вся его концентрация направлена на то, чтобы расслабиться и раскрыться под Чонгуком, а ещё — не сойти с ума от его раскалённой ладони, жгущей лопатки. — Хён, ты красивый очень. Податливый такой, мягкий, — шепчет младшенький, словно в трансе. — Надеюсь, не отравишь только, — смеётся мягко и тихо, а у Юнги в ушах ухает сердце, глаза сами собой норовят закрыться; с тяжёлым горячим выдохом он прижимается щекой к простыне. Чужие слова кружат голову, медово растекаются по сознанию; так приятно. Когда Чонгук наклоняется вперёд и выцеловывает позвонки и поясничные ямки, рука давит на лопатки сильнее и весомее; Юнги немного взбрыкивает и совсем не замечает, как Чонгук тянет его уже двумя пальцами, поглаживая растянутые мышцы снаружи третьим. — Ещё немного, хён, пожалуйста, давай. Я хочу, чтобы ты принял меня всего. Не зря же всё это, да? А потом я и тебе дамся. Я видел, как ты на меня в пятый день смотрел. Давай же, хён. Этот чёртов шёпот, похожий на горячечный бред, что-то взрывает в груди Юнги; спокойно лежать больше не можется, а потому он дёргает бёдрами, понемножку переставляет колени и тянется рукой к сочащемуся смазкой члену, но Чонгук его ладонь отводит, прижимая к постели. Давление со спины пропадает, но теперь Юнги вплавляется взглядом в картинку того, как чонгуковы пальцы идеально обхватывают его запястье. Минуты утекают за минутой. На шестую (как предполагает Юнги, но за точность не ручается от слова совсем) старший хрипло и сдавленно говорит: — Давай. Этого должно было хватить. Что в Чонгуке неизменно, так это его понятливость. Он снова берёт смазку, выдавливает на ладонь и размазывает по члену и промежности Юнги. Пожалуй, её даже слишком много: Чонгук, играясь, входит пальцами ещё несколько раз, и между ними всё влажно хлюпает. — Я хочу видеть твоё лицо, хён, когда ты кончишь подо мной. — Прекращай говорить фразами из кино и порно. Это не делает тебе чести. — А ты прекращай говорить в целом, хён. Пока ты стонал от моего колена между ног, было лучше. — Ну ты же знаешь схему. Вперёд, малой. Юнги всё же уступает и ложится на спину. Занемевшая поясница отдаёт приятным холодком, и это расслабляет Юнги. Чонгук подхватывает его под коленками, подтаскивая к себе и немного приподнимая, чтобы было удобнее войти. От этих уверенных, крепких, отточенных движений у Юнги в животе всё ноет, а член внезапно дёргается. Чонгук, конечно, замечает и улыбается. Головка проходит туго, но дальше — чуть легче. Мышцы, растянутые вокруг члена, немножко жжёт, но это умеренное, присущее процессу жжение, не несущее вреда. Чонгук медленно продавливается дальше, придерживая враз ослабевшие ноги Юнги и целуя его колени. Юнги тесный и жаркий до одури, смазка хлюпает, и от этого, кажется Чонгуку, его член становится только твёрже. Юнги глубоко и неровно дышит, вжавшись пальцами в простыню и собирая её в горсти. Страшно представить, на что будет похожа постель после их секса. Чонгук входит до конца и замирает, лишь слегка поводя бёдрами, создавая ничтожную амплитуду, от которой Юнги всё равно трясёт, потому что совмещает её Чонгук с укусами во внутреннюю сторону бёдер, чувствительную, сладкую и нежную. У Юнги вновь дёргается член, и Чонгук решает согнуться в три погибели и взять его в рот, с удовольствием ощущая чужое горячее, терпкое и солоноватое на языке. Он давит им на уретру и головку, трёт чувствительное местечко под ней и с чувством превосходства вслушивается в чужие ругательства и беспомощное распалённое «ещё». Но как только чувствует, что Юнги достаточно расслабился и привык, — выпускает член изо рта, распрямляется и толкается с силой так, что Юнги почти взвывает от неожиданности. — Ты грёбаный чертила, Чонгу-у… — оскорбление тонет в высоком всхлипе, когда Чонгук вздёргивает чужие бёдра чуть выше и меняет ритм толчков на менее глубокие, но более частые. У Юнги в голове одни ругательства и восхищение тем, как быстро Чонгук узнаёт его, начиная интуитивно догадываться, как и где приятнее всего. От частых толчков и подвешенного состояния у Юнги поджимаются пальцы на ногах; он отворачивает голову и позволяет себе скулить в подушку, подаваясь Чонгуку навстречу. Им много не нужно — связь делает своё дело; эмоциональный комфорт затапливает с головой, выжигая все до единого нервные окончания. Чонгук выходит из Юнги и переворачивает его на бок, сгибая чужую правую ногу и подталкивая её повыше. С такого ракурса задница Юнги смотрится потрясающе: кожа мягкая, светлая, местами покрасневшая от трения о бельё. Чонгук не удерживает себя от череды лёгких глухих шлепков. Они недостаточно жёсткие, чтобы вызвать дискомфорт, но достаточно сильные, чтоб добавить пряности и терпкости их связи, вызвать кипящую волну в животе Юнги и побудить автоматом тесно сжать мышцы. Это выбивает из Чонгука высокий красивый выдох и заполошный шёпот. Кажется, это его, Юнги, имя. Чонгук, упёршись в чужое бедро, начинает размашисто двигаться, и Юнги, не знающий, куда деть руки, подгребает к себе одеяло, утыкаясь в мягкую глубь лицом. Быстро становится душно и нечем дышать, но смотреть на Чонгука, возвышающегося над ним монолитом, древним идолом, сил нет совершенно: Юнги боится, что, если посмотрит, никогда больше не выберется из этого болота. Чонгук, будто подтверждая это, толкается сильнее, проскальзывая головкой члена по простате, и шлёпает ещё пару раз, оставляя руку на ягодице. Юнги от этого сжимается, подтягивая ноги повыше, и одновременно с этим пытается ссадиться с члена, но Чонгук хватает одну руку и тянет на себя. Юнги мажет по постели, неосознанно отталкивает одеяло, но понимает это слишком поздно, а потому его стоны, мягкие, высокие, вибрирующие, ничем не глушатся. — Красивый, красивый хён, — прикасается губами к вывернутому запястью, трётся носом. — До сих пор пахнешь кровохлёбкой, знаешь? И так красиво стонешь. Давай ещё немного, а? — и поддаёт бёдрами. Такому Чонгуку не откажешь — и Юнги, проклиная себя, позволяет пересохшим горящим губам раскрыться, выпуская хрип и всхлип. В заднице всё хлюпает; лишняя смазка пачкает ягодицы и яйца, а от предэякулята насквозь вымокла простынь под Юнги. От этого почему-то невыносимо горячечно стыдно, Юнги прячет лицо, становясь совсем податливым, как влажная мягкая глина. Именно этого хватает Чонгуку, чтобы кончить. Он продолжает толкаться в жаркую мягкую глубину, хаотично меняя ритмы, и от этого начинает крыть уже Юнги. Его дёргает и колотит; живот сводит от подступающего удовольствия, а сам Юнги умудряется вывернуть перехваченное запястье так, чтобы самому ухватиться за руку Чонгука, сжимая до побелевших костяшек. Чонгук свободной рукой тянется под живот Юнги, тесно и туго обхватывая багровую скользкую головку и просто трёт её, неотступно и сильно. Удовольствие настолько горячечное, пряное и хлёсткое, что оргазм отрубает Юнги все звуки в голове, а перед глазами на секунду темнеет; простынь под ним пропитывается вязкими белёсыми каплями. Чонгук продолжает толкаться в него, добавляя сверхстимуляции, от которой Юнги не выдерживает и тонко-тонко поскуливает, жалко и жалобно. — Всё-всё, не трогаю, хён. — Я не чувствую своей задницы, ты, придурок, — одуревше выдыхает Юнги. Чонгук выходит из него, опускается рядом, прижимаясь голой, поблёскивающей от пота грудью к чужой узкой спине и перекидывая руку через рёбра. — Это пройдёт. И не ври, что тебе не понравилось. — Не буду, — покладисто соглашается Юнги, за что вдруг получает щекотливые бабочки-поцелуи в выступающие утёсы лопаток и округлую линию плеча. — Спасибо, хён, — спустя несколько минут глухо говорит Чонгук в чужую кожу. Ему не надо объяснять, за что именно он благодарит: Юнги всё прекрасно понимает, и это, пожалуй, торжество их связи как соулмейтов, как предназначенных. Эти мысли впервые не вызывают вообще ни крошки, ни одного процента отторжения, и Юнги дышится как никогда легко. Уставшее натруженное и разморенное тело очень легко притиснуть к Чонгуку; очень легко съехать по постели пониже — так, чтобы чужой подбородок упирался в макушку. — Никакой больше кровохлёбки, ладно? — И никакого багульника, хён. Я ведь не шутил, когда говорил, что он ядовитый. — Ну раз так, то ладно: никаких чёртовых цветов больше в этом доме. — Даже букетов? — Даже букетов, придурок. ________________________________ upd: продублировала работу и на ао3, так что было бы здорово, если бы вы поставили kudos и там (регистрация для этого не требуется): https://archiveofourown.org/works/25259926