Игра

      При такой скорости, до которой разогнался этот сумасброд, должно быть, воздух моментально теряет свою реальную температуру и с остервенением вбивается тебе в лицо. Если бы я только смог понять, что у него на уме. Ничто этим жарким утром не могло даже намекать на то, чем будет заканчиваться сегодняшний вечер, но этот чудак всегда умел в сером находить что-то жёлтое, в безвкусном — кисло-сладкое с щепоткой чего-то пряного, а в тишине пустующих шоссе — неслыханные мелодии. И это делало его самим собой.       Колёсики моей доски обыденно шуршат, проворачиваясь по горячему асфальту нашего любимого шоссе. Тут всегда пусто: никаких зданий на протяжении нескольких километров, лишь только дорожные знаки, деревья, бесконечная дорога, которую мы пару раз в день делим с проезжающими мимо фургонами. Но мы — главные на этой нескончаемой дорожной полосе, мы — короли, мы — покровители. Правда наши короны, сдержанность и рассудительность слетели с наших голов ещё несколько сотен метров назад, на том крутом повороте, рядом с которым стоит избитый дорожный указатель.       Он мчится впереди меня, и я начинаю подумывать о том, что он слишком наглый сегодня. Через несколько миль начнётся довольно крутой (для шоссе, конечно же) спуск вниз, и тогда он точно улетит слишком далеко от меня. Словно он сможет править этим огромным пространством в одиночку. Мне стоит напомнить ему, что он тут не один, поэтому я начинаю усиленно подталкивать свою доску правой ногой, разгоняясь. Колёса быстро крутятся по раскалённому асфальту, скрипя, быстро показывая затёртому Че Геваре на нижней стороне доски каждый камушек и изъян этого шоссе. Даже не помню, откуда я взял этот скейт, возможно, я украл его. В этом не было ничего удивительного или нового — всё, что на мне есть сейчас, вероятнее всего, не моё. Украденный скейт, дурацкие штаны моего отца, сворованные кеды, его толстовка.       Когда моя худая фигура почти наравне с его прекрасным телом, разрезающим воздух, я вытягиваю руку и привлекаю внимание этого парня мягким подзатыльником. Я вырываюсь вперёд, но поворачиваю шею, чтобы проследить за его реакцией. Кажется, что его татуированные руки, профессионально разведённые в стороны, чтобы держать равновесие, напряжены, но на самом деле это не так: он абсолютно расслаблен, он позволяет себе слиться с ветром, с солнечными лучами, со звуком крутящихся колёс его белого скейта. На его идеальном лице покоится мягкая улыбка, и кто-то мог бы подумать, что она выглядит заговорщически, нагло или даже назвал бы её грубым словом «ухмылка», но и это не так. Его пухлые губы растянуты по обе стороны его гладких щёк, и хоть они и молчат, но я слышу, как они воют от удовольствия. Его глаза прикрыты и лениво изучают асфальт, быстро летящий под красными колёсиками, и его потрёпанные кеды. Они уж точно его собственные, я помню, как он купил их ещё несколько лет назад, летом семьдесят седьмого, когда последние его ботинки стали ему малы, порвались и были утоплены в том странном пруду, на который мы наткнулись в тот вечер. И после того, как я обгоняю его, умелые руки покачиваются, будто изображая океанические волны, улыбка нарушается, а безумные карие глаза поднимаются на меня.       На секунду он уже не выглядит таким идеальным, таким летящим. Я всегда был тем, кто нарушает его покой. И он был тем же для меня.       Но я улыбаюсь ему, потому что как же можно ему не улыбнуться, и он вновь принимает свой прежний облик и широко улыбается мне в ответ, когда я отрываюсь от него уже на несколько метров. Побеждённый, пойманный, практически сбитый с толку, он глупо улыбается мне несколько секунд. Один — ноль. Я знаю, что будет дальше. Через пару мгновений его глаза загораются в вызове, в их сумасшедшей глубине мелькает дикая вспышка, и он, широко улыбаясь, пытается догнать меня. Его нога с силой толкается вперёд, и этого практически достаточно, чтобы достигнуть меня, но я продумал всё на два шага вперёд. И именно их я делаю, прежде чем начать скатываться по крутому спуску вниз по шоссе.       Если бы в школе я учился на «отлично» или хотя бы на «хорошо», я бы смог сказать, сколько градусов составляет этот нехилый спуск, но я этого не знаю. Но это совершенно не волнует меня, когда колёса моей доски даже перестают скрипеть от того, насколько быстро они крутятся, неся меня вниз, вниз, вниз. У меня в груди бурлит что-то горячее, оно испускает пузыри, которые тут же лопаются внутри, и я знаю, что это: волнение, азарт. Словно я убегаю от копов или от их поисковых собак, но стоит мне повернуть голову назад, как я убеждаюсь, что за мной гонится просто он — лохматый, безбашенный чудак с карими глазами с оттенком безумия. И я не могу сдержать свой дикий смех, который вырывается из моих лёгких. И из его тоже.       Спуск заканчивается, и я начинаю замедляться, колёса начинают скрипеть, а звуки толчков из-за спины начинают приближаться. Я стараюсь набрать скорость вновь, оглядываюсь назад, вновь рассматривая его: белая майка, тёмные штаны, игривая улыбка на губах и та самая искра в глазах. Я готов стараться и делать что угодно, лишь бы вызвать её вновь. Я победно улыбаюсь ему, ведь он так и не может догнать меня — глупый, глупый мальчишка, — но я забываюсь в своём триумфе, а шоссе после спуска начинает вилять. Поэтому его лицо ведёт обратный отсчёт: три — улыбка постепенно вянет на его лице, два — глаза предупреждающе-неуверенно смотрят в мои, что сразу же настораживает меня, один — на его губах возрастает новая улыбка, победная, и тогда моя доска вылетает за пределы серого асфальта, выезжая на песок. Че Гевара предательски отскакивает куда-то в сторону, откидывая меня на землю, и я пролетаю несколько метров и с грохотом падаю на землю, прокатываясь ещё несколько сантиметров, поднимая пыль.       Нет, конечно же, это не больно, и это правда: скейтеры ломают руки и ноги, и то, что я свалился на относительно мягкую землю, можно считать везением. Это ничего. Я переворачиваюсь на спину и, раскинув ноги и приподнимаясь на локтях, смотрю в его сторону. Он уже расходится смехом и подъезжает ко мне. Чертёнок. Шорох колёс звучит всё ближе, и вот он подпрыгивает на доске, преодолевая тот спуск с шоссе на землю гораздо удачнее меня, выхватывает доску из-под ног и искусно приземляется на ноги. Нет, мои ушибленные места нисколько не болят, но я проиграл ему. И это очень глупо. И он улыбается, так победно, что это даже раздражает. Один — один. Я глупо улыбаюсь ему, а он подбегает ко мне, ведь, по сути, он ещё не закончил, но я не успеваю этого понять, чтобы увернуться или сдвинуться с места. Так что он откидывает доску куда-то в сторону и запрыгивает на меня.       Мои бёдра прижаты к горячему песку, и по бокам их сжимают его сильные ноги. Его руки резко опускаются по обе стороны от моего лица, от этого по моим ушам ударяет разрезанный воздух.       — Попался, — говорит он своим бархатным голосом, который сейчас разбавлен нотками смеха и обожания. Чёлка спала мне на лицо, но он пытается даже сквозь неё заглянуть в мои глаза. Он всегда видел меня насквозь, так что у него не возникает проблем с чем-то таким пустяковым, вроде чёлки. Я не могу не ухмыльнуться, когда он выглядит таким довольным, как кот, который в одну морду полностью слопал огромный кусок мяса.       Я встряхиваю головой, чтобы убрать надоедливые волосы с лица. Мне стоило бы подстричься, но я этого не делаю. Он говорит, что мне идут длинные волосы, и что они здорово развеваются, когда мы гоняем. Я верю ему.       — Попался, — подтверждаю я, ещё выше приподнимаясь на локтях, до такой степени, что крыло моего носа касается его. Я игриво улыбаюсь, и самодовольная улыбка на его лице из яркой становится пастельной, из резкой превращается в мягкую, и он плавится. Он прикрывает глаза, но не перестаёт смягчённо улыбаться. — Ты поймал меня.       Он издаёт смешок, его горячее дыхание обжигает мою и без того горячую кожу. И я слышу его мысли, настолько он близко, я знаю, что он хочет сделать, поэтому я кусаю его за щёку и начинаю выползать из-под него. Два — один. Это игра ещё не закончена.       Он вскрикивает и поднимается на коленях тогда, когда я уже наполовину вылез из-под него. Я начинаю хохотать, а он потирает укушенное место, и на его лице тоже вырастает улыбка. Я встаю, хватаясь за живот, потому что не могу прекратить свой смех. Он такой забавный, когда сидит вот так, на коленях, придерживая щёку ладонью, такой растрёпанный, но улыбающийся. Вскоре он поднимается, когда мой хохот не прекращается уже неприлично долго, и собирается снова напрыгнуть на меня. Он разбегается, но я умело отступаю назад, подхватывая его, и укладываю его на землю. И теперь уже я сижу на его бёдрах, расставив руки по бокам от его прекрасного лица. Уже его чёлка спадает ему на глаза, и уже я говорю ему:       — Попался, — дразнящим тоном. Он улыбается и посмеивается, на его щеке видны розоватые следы от моих зубов. Я переношу вес на одну руку, а вторую поднимаю, чтобы убрать волосы с его лица, но в ладонь уже успели впиться крупные песчинки и камушки, так что всё это сыпется в его каштановые локоны. Я смотрю в его глубокие карие глаза, и меня хватает совсем ненадолго, прежде чем я улыбаюсь, выдыхаю и, приподнимая его за затылок, соединяю наши губы.

***

      Солнце постепенно уходит на покой, скрываясь где-то за нашими спинами. Мы идём, взяв доски в руки, по песчаной земле, поднимая пыль, которая оседает на наших кедах. Точнее, я иду, стараюсь идти, пока он тянет меня вперёд, уговаривая поторопиться, ведь ему есть, что мне показать. Я смеюсь и стараюсь быстрее перебирать ногами. Он такой ребёнок. Да, он правда младше меня, всего лишь на один год, а порой кажется, что на одиннадцать. А может, не он слишком юн, а я слишком стар в своей голове? Это всё не важно, ведь с ним я каждый раз становлюсь ребёнком: мне снова девять лет, а не девятнадцать, и меня до дрожи в коленках и мурашек на спине восхищает идея того, чтобы пробраться на закрытый пляж ночью.       Мы смеёмся и быстрее бежим к металлическому ограждению, ведь он говорит, что уже скоро восемь часов, и мы просто обязаны посмотреть на закат, лёжа на остывающем белом песке. И мы точно так и сделаем, ведь этого хочет он. Мы подбегаем к забору, который в некоторых местах обмотан колючей проволокой, чтобы такие хулиганы, вроде нас, не смогли перебраться через него. Многие люди словно никогда не были подростками и не знают, что эта железка не остановит тех, кто действительно хочет перебраться на ту сторону. Мы перебрасываем скейты через ограждение, которое выше меня на три головы, а его — на четыре, и доски легко и почти бесшумно приземляются на мягкий песок. Дело за малым — перебраться самим.       Глуп тот, кто думает, что узорчатое ограждение с дохленькой проволокой наверху сможет остановить юный дух. Все ваши «против» становятся нашими «за», и мы карабкаемся по металлическим завиткам, как по ступенькам, и искусно перепрыгиваем через проволоку. Он поднимается впереди меня, и ему остаётся переступить через проволоку и спрыгнуть на песок, но до наших ушей долетает внезапный и такой нежеланный собачий лай. Он пугается, и в спешке старается перелезть на ту сторону, его майка цепляется за проволоку где-то у живота, когда его сильные руки поднимают его тело вверх. Я слышу звук рвущейся ткани и то, как он начинает шипеть. Но это не останавливает его и даже не замедляет, он сразу же спрыгивает на мягкий песок. Я следую за ним, уже более аккуратно, и когда мы оба находимся по ту сторону ограждения, вдалеке видны блестящие глаза этой сторожевой собаки. Переглянувшись, мы хватаем доски и убегаем, скрываемся с её радаров, и когда заспанный и ленивый сторож выйдет на её гавканье, он подумает, что псине снова что-то причудилось, почешет её за ушком и уйдёт в свою кабину обратно, чтобы досмотреть очередной дурацкий сериал про копов.       Мы убегаем достаточно далеко, о чём нам говорит тихий уголок на пляже, где мы бросаем свои доски и сами плюхаемся на песок. Мы смотрим друг на друга и начинаем смеяться, ведь адреналин в нашей крови только что неплохо подскочил. И только тогда я замечаю красное пятно на его майке. Он поранился об эту чёртову проволоку. Он прослеживает мой взгляд, и его улыбка тускнеет, словно он и сам только сейчас вспоминает, что у него, на самом деле, огромная рана на животе. Я жестом заставляю его сесть, стягиваю с него майку. Конечно, это не глубокая рана и после неё не останется шрама, но она не перестаёт кровоточить. А мне совершенно не хочется видеть, как по его животу стекают красные капли, поэтому я прижимаю белую ткань к ране, пропитывая её кровью ещё сильнее. Он выглядит недовольным, но ничего не говорит: он знает, что я делаю всё правильно. И что он сделал бы то же самое, если бы поранился я.       Его дыхание ровное даже сейчас, когда нас чуть не поймали и он поранился. Рельефный стройный живот вздымается под моими руками, и я в очередной раз не могу поверить в то, что он настоящий. Потому что таких лиц и таких тел не может существовать на этой бренной планете. Я обвожу взглядом каждый миллиметр его кожи: плоский живот, мышцы абсолютно расслабленны (я всегда восхищался и обожал его спокойствие), он приподнялся на локтях так, что плечи отведены назад и его ключицы теперь видны гораздо сильнее. На изящной шее подергивается кадык. Его глаза внимательно следят за мной, уголки губ опущены, и он абсолютно спокоен.       Я решаю повязать майку вокруг его талии, чтобы она и дальше сдерживала кровь. Всё равно её уже не надеть. С моря начинает дуть прохладный ветер, и я вижу, как на его руках поднимается стая мурашек, вздымая маленькие волоски. Смотрю ему в глаза, а потом снимаю свою (его) толстовку и натягиваю на него. Я наблюдаю за этим, сидя почти вплотную: вот из левого рукава появляется левая рука, потом из правого вырывается правая. Он аккуратно стягивает толстовку вниз, и вот из горла вылезает его тёмная макушка, и он выглядит ещё более лохматым, чем до этого.       И мы снова по-глупому улыбаемся друг другу. Я никогда бы не позволил себе выглядеть так глупо — дурацкая улыбка, растрёпанные волосы, — перед кем-то другим. Но с ним я могу выглядеть глупо.       Он наклоняется ко мне, и вот мы снова так же близко, как несколько часов назад, тогда, у шоссе. Он смотрит куда-то мне за спину, а потом прикрывает глаза и наклоняется к уху. Я слышу его лёгкое дыхание, и это не просто выходящий его лёгкий воздух, это что-то большее. В этом тихом дыхании я слышу шум моря, такого спокойного и тёплого; я слышу лёгкий топот маленьких ножек, бегущих по шоссе; я слышу шорох колёс, слышу абсолютную тишину. И это что-то идеальное. Я жду, когда он начнёт что-то шептать, и я смогу проследить, как на спокойном море поднимется волна, как невесомые шаги перерастут в бег, шорох колёс станет быстрее, а тишина растворится в его плавном голосе. Я прикрываю глаза, готовый слушать или ощущать, но он просто поднимается на ноги и бежит куда-то мне за спину.       Я возвращаюсь в реальность, открываю глаза и озадаченно слежу за тем, куда он направляется. Он доходит до невысокого столба, находящегося в паре метров от нас, на его вершине висит радио. Его включают днём, когда пляж работает. Я улыбаюсь: он опять ведёт себя, как ребёнок. Но я позволю ему это. Он смотрит на меня, словно хочет получить разрешение, хоть ему оно и не нужно, и после этого он начинает забираться вверх по этому столбу. Забравшись наверх, он принимается копошиться в этом радио, и спустя несколько секунд я слышу хрипящие звуки. Он ещё пару секунд пытается настроить приёмник — делает звук чуть тише, поправляет антенну, — и тогда спускается вниз. Я поднимаюсь на ноги и подхожу к нему.       Из радио начинает играть уже надоевшая Endless Love. Сейчас это очень популярная песня, поэтому её крутят везде. И она мозолит мне уши, но когда он начинает петь её, я начинаю подпевать. Мы делим строчки, поём друг другу о любви. И Диана и Лайонел рассказывают совершенно не про нас, не про нашу любовь, но о нашей любви нет песен. Никогда не будет. Поэтому мы просто поём друг другу то, что можем.       Я подхожу к нему почти вплотную, кладу одну руку на талию, а вторую кладу ему на шею. И я чувствую, что он уже растворился в этой мелодии. Он плывёт вместе с ней, наслаждение заполняет каждую клетку его тела, и его голос идеально ложится поверх оригинальной мелодии. Его бёдра невесомо покачиваются в такт, его глаза проникновенно смотрят в мои, и он поёт, поёт, проникаясь словами так, словно они значат для него гораздо больше, чем просто слова очередной популярной песни.       Я пою: «And your eyes…»       Он подпевает: «Your eyes, your eyes…»       И наши голоса сливаются вместе: «They tell me how much you care».       Он кладёт свои мягкие (как они остаются такими нежными, учитывая наши постоянные похождения?) ладони мне на шею, щёки, и улыбается. И я улыбаюсь ему в ответ. Мы продолжаем петь, практически друг другу в рот.       «You will always be my endless love».       Мы соприкасаемся лбами, находясь так близко друг к другу, что, я уверен, мы можем слиться воедино. Я чувствую его тёплое дыхание на своих губах, и он чувствует моё. Наши вдохи и выдохи смешиваются, и я чувствую, что вселенная может схлопнуться прямо сейчас, но мы останемся существовать на этом тихом тёплом пляже. Мы не замечаем этого, но наши ладони сами по себе начинают притягивать нас друг к другу, и вот его губы снова касаются моих. Так невесомо, но я уже чувствую всю их мягкость. А когда я накрываю их своими, я перестаю чувствовать что-либо, кроме них. Меня наполняет невероятно тёплое ощущение чего-то, что тянет меня вниз, а через секунду уже подбрасывает вверх. Эта мягкость успокаивает, утихомиривает, и мне хочется провалиться в неё и чувствовать её вечно. И когда эта нежность пропадает с моих губ, и я перестаю её ощущать, я словно падаю, ударяясь о землю: гораздо сильнее, чем сегодня днём. Но это не больно, правда. Скейтеры ломают руки и ноги, так что мне повезло, ведь я знаю, что в любой момент могу попробовать эти губы снова.       — Искупаемся? — тихо шепчет он, опуская свои тёплые и мягкие руки мне на талию, наверное, намекая на то, что я почти что готов для купания — наполовину раздет. И, да, конечно. Конечно окунёмся, если он хочет этого.       И я уже вижу, как он стягивает свою, нет, нашу толстовку, развязывает майку, стягивает штаны и заставляет меня сделать то же самое. Незаконно купаться в девять часов вечера на закрытом пляже, но это не для нас. Мы с разбега забегаем в воду, которая немного нагрелась за день. Он шипит, когда вода накрывает его рану, смывая кровь, но быстро забывает об этом, ведь я обрызгиваю его лицо. Он морщится и широко улыбается, начиная смеяться и ругать меня, и потом отвечает мне тем же. В воде всё становится легче, и если бы в школе я учился на «отлично» или хотя бы на «хорошо» я сказал бы, почему это так, но я этого не знаю. Это не важно, потому что это позволяет мне удержать его в руках, когда он запрыгивает на меня. Его сильные ноги обхватывают мою талию, сильные руки — плечи, а глаза влюблённо изучают моё лицо. Всё замирает на мгновение, даже водная гладь перестаёт колебаться от наших бурных движений. Кажется, этот парень способен что угодно наделить своим спокойствием. Но это не продолжается слишком долго, ведь я подкидываю его и отбрасываю недалеко от себя. Он плюхается в воду с громким звуком, его тело поднимает всплески воды вверх, а вода, в свою очередь, приглушает его вскрик. Три — один.       Он выныривает, растерянно глядя на меня, но растерянность быстро сменяется весельем и игривостью. Промокшие волосы липнут к его лицу, когда он смеётся, заражая меня этим. Но он вновь опускается под воду, пока я слишком сильно занят смехом, подплывает ко мне и дёргает за ногу. Я теряю равновесие и погружаюсь под воду.       Три — два, четыре — три, шесть — шесть. Так продолжается бесконечно. И в этой игре нет победителя. Есть лишь тот, кто лидирует какое-то время. Наша любовь — такая игра, без правил, без начала, без окончания и без победителя. Без временных рамок. Мы устанавливаем всё это сами, и мы решили, что этих установок не будет. Потому что гораздо интереснее играть тогда, когда нет рамок, ограничений и предполагаемого конца.