Безумие

      — Что ты хочешь услышать, Саске? Что ты не виноват? — темные пряди с силой намотаны на кулак, не оставляя Саске ничего другого, кроме как запрокидывать голову в нужном направлении, повинуясь чужим рукам. — Что мне сказать тебе? Что все уже позади?       Саске стискивает зубы, совершенно не вслушиваясь в голос, но вслушиваясь в слова. Он прикрывает глаза и быстро вдыхает носом воздух, проходясь языком по сухим губам. И мотает головой из стороны в сторону. Настолько, насколько позволяет рука, жестко держащая его за волосы.

***

      У Саске есть дом, но разве должен он быть у такого, как он? У Саске есть любящая семья, но разве имеет он на нее право? У Саске есть талантливая дочь, но разве есть в этом его заслуга? У Саске есть преданная жена, но…       Сакура прекрасная жена и отличная мать. Саске действительно так считает. Она понимающая, безмерно ласковая и невообразимо сильная. Она старается быть рядом в одни моменты и не мешать в другие. Она никогда не жалуется на то, как тяжело тащить на себе все хозяйство, и всегда улыбается. Благодаря ей у Саске теперь есть так много. Она подарила ему любовь, заставила думать, что существует место, где его всегда будут ждать. Она подарила ему дочь, надежду на продолжение клана. И, что самое важное, она подарила ему прощение. Но есть кое-что, чего она все же никогда не сможет ему подарить.       Искупление.       И никто не сможет. Даже Наруто, который с не меньшей самоотдачей стремится дать Саске все возможное. Вернее сказать, особенно Наруто. Наруто не хочет и слышать ни о каком искуплении. Он уверен, что за годы службы Саске давно искупил свою вину перед деревней.       Это то, что объединяет его и Сакуру — они смогли оставить прошлое в прошлом. Смогли дать второй шанс тому, кто этого совершенно не заслуживал. А вот сам Саске как раз таки и не смог.       Это тяжело — всякий раз подыгрывать всем, делать вид, будто бы все произошедшее случилось не с ними. Искренне улыбаться жене, пока перед глазами раз за разом встают те моменты, в которые он пытался ее убить. По-настоящему ведь пытался. И ее, и Наруто. Тех, кто сейчас так простодушно считают его близким себе человеком. Саске не понимает, почему. Это пугает, и страх этот совершенно иррациональный, не поддающийся объяснению и просто скребущийся откуда-то изнутри.       Он не может допустить, чтобы кто-то из близких узнал о том, что он все еще бережно хранит в сердце эту безразмерную вину, скорбь по самому себе и тому, что он потерял по своему безрассудству. Единственное проявление этого гнетущего желания ответственности за содеянное, которое он все же позволяет себе и которое все принимают — отказ восстанавливать руку, чтобы помнить об этом каждую секунду. Менее же явное — постоянные попытки сбежать. Не от самого себя, нет. Он готов остаться со своими грехами один на один, но только не вместе с теми, перед кем их никогда не искупить. И в те моменты, когда ему все же приходится быть рядом с ними, он может думать лишь о том, что было бы куда правильнее, если бы никто из них не повернулся к нему снова, не протянул руку, не дал второго шанса.       От прошлого невозможно так просто отмахнуться. Через него нельзя переступить. Оно всегда будет нависать незримой угрожающей тенью над Учихой. Оно всегда будет лежать темным пятном на самом дне радужки его глаз. И Саске всегда будет видеть его отражение в других: в любимых зеленых — Сакуры, и привычных голубых — Наруто. Оно будет преследовать его до самого конца, давить на горло беспомощной злостью на самого себя, не оставлять ни малейшего шанса на оправдание. Оно — единственное, что по-настоящему есть у Саске. Все же остальное он нещадно отталкивает прочь от себя, потому что элементарно не может заслуживать этого. Однако, прошлое не изменить. Ничего из того, в чем Саске множество раз ошибался уже нельзя вернуть.       Но Боруто возвращает. Выглядит точь-в-точь, как Наруто тогда и неизменно возвращает назад всякий раз, когда впивается синими глазами в лицо Саске. Это больно — каждый раз видеть иллюзию того, что еще не поздно все исправить, но всем своим рациональным естеством понимать, что с реальностью она не имеет ничего общего. Это больно, и Саске тянется к этому ощущению на уровне инстинктов.       Нужно было тогда отказать ему, призраку того самого Наруто, перед которым Саске был так виноват. Нельзя было допускать того, что он навяжется в ученики, всякий раз одним лишь своим присутствием бередя хлипко затянувшиеся раны. Но это лишь становится очередным пунктом в длинном списке совершенных им ошибок. Он в очередной раз не справляется с самим собой, в очередной раз поддается эмоциям и конечно же ждет, что ничего хорошего из этого не выйдет.       Что вообще могло выйти хорошего из затеи держать рядом с собой объект своих самых болезненных терзаний, пусть и не лично, но его проекцию? Саске множество раз повторяет: Боруто совсем не похож на Наруто. Повторяет это всем — Сараде, Наруто и самому Боруто. Повторяет так часто потому что пытается убедить в этом в первую очередь себя. Но все равно упорно видит в нем того самого мальчишку, сделавшего для Учихи так много.       Это терпимо поначалу. Поначалу Боруто лишь подкидывает редкие сухие веточки в пламя, что Саске никак не может потушить в своей груди. Ухмыляется также, как он, щурится, хорохорится. Но затем обрубает все на корню одним лишь своим: «Я ни за что не хочу становиться Хокаге!». Для него Учиха — идеал, пример для подражания, сильнейший шиноби. Для Саске Боруто — настоящая пытка. То, как он смотрит на него, то, как сожалеет о том, что его отец не такой — это все, чего Саске предпочел бы не видеть и не слышать, особенно от того, кто ничего о нем не знает.       Но затем становится тяжелее. Становится невыносимее по мере того, как он меняется. По мере того, как все больше привязывается к Саске. Он становится похожим на Наруто все сильнее и сильнее. И все так же обожает Саске, заставляя того рассыпаться тысячей «недостоин-недостоин-недостоин» где-то по ту сторону грудной клетки.       Во время тренировок, когда Боруто раз за разом с таким отчаянным рвением бежит на него, Саске борется с желанием подставиться под удар, но не может позволить себе такой слабости. Это невообразимо — полагать, что подобная глупость способна хоть как-то заглушить это гнетущее ощущение, не покидающее ни на секунду и нисколько не ослабевающее даже с течением времени. Вернуть ничего нельзя, а это, все-таки, еще и не Наруто. Саске устает от этого.       Устает, и поэтому одним из вечеров, во время короткого заслуженного отдыха после тренировки, под монотонное потрескивание костра Саске начинает говорить. Говорить о том, что Боруто так жаждет услышать. Только вот, он уверен, правда не окажется такой уж привлекательной, коей казалась, когда была подернута завесой тайны. Саске начинает говорить о себе и о Наруто. Не о самом детстве, не об академии, не о тех временах, когда они еще были товарищами — он начинает с самого отвратительного.       Он никогда и никому не рассказывал подобных историй. Никогда и никому не позволял забраться так глубоко в душу. Наверное, потому что все достаточно близкие для него люди и сами были участниками этих событий, им не требовался пересказ. Но если Саске хочет прекратить все это — ему нужно отвадить от себя мальчишку раз и навсегда. Поэтому он старается рассказать все. И ему хочется думать, что он делает это достаточно сдержанно, без лишних эмоций, просто раскладывает все по местам. Он не пытается приукрасить, говорит лишь факты. Не смотрит на Боруто, только наблюдает за невысокими языками пламени, разрезающими темноту в округе, и изредка облизывает пересыхающие губы. А в конце ему хочется спросить, что теперь Боруто думает о своем кумире, но тот выбивает его из колеи какой-то слишком уж хлесткой и проницательной для ребенка интонацией:       — Любой, кто смог так сильно измениться, постарался бы уйти от прошлого. Почему Вы не можете?       Саске кажется, что на секунду он пропускает тень страха в своих глазах. Все не так. Все должно быть не так. Он не должен был позволять этому мальчишке копаться в себе. Не должен был допустить, чтобы тот разглядел то, как тяжелая цепь, обвитая вокруг его шеи, затягивается туже. И в тот раз он и правда не допускает: резко обрывает разговор, с некоторым усилием возвращает свою привычную сдержанную маску и уходит. Не позволяет еще и Боруто смотреть на него с сожалением. Но потом…       Потом все повторяется. Не сразу, конечно. Сразу Саске только жалеет о том, что вообще открыл тогда рот, потому что Боруто не только не отваживается, но и намеренно идет на контакт, добиваясь сам не понимая чего. В конце концов, Саске мог бы просто сдаться, отказаться от него, но что-то не позволяет ему сделать это, отпустить тот единственный отголосок прошлого, за которое он так отчаянно хватается. И это происходит снова. Тихие разговоры у костра, распахнутое и неприятно саднящее нутро и отчего-то необъяснимое спокойствие. Боруто в этот раз позволяет себе говорить больше, но все же боится сбить учителя с нужного лада, как в прошлый раз. И находится на седьмом небе от осознания, что ни с кем другим Саске не позволяет себе ничего такого. Вот она, настоящая связь ученика и учителя.       Одним из вечеров Боруто спрашивает:       — Если бы Вы могли, что бы сказали моему отцу? — и, сам того не осознавая, туже затягивает петлю на шее учителя. Запускает руку между ребер прямо в сердце и больно сжимает, смотря все теми же чистыми голубыми глазами, которые преследуют Саске в кошмарных снах.       — Многое.       — Тогда, если Вас это так гложет, можете сказать это мне. Мы ведь с ним и правда немного похожи, — он говорит это с такой непосредственной улыбкой на губах, что Саске в секунду теряется, даже не разбираясь в смысле сказанного. А когда все же разбирается, то в очередной раз хочет послать дерзкого мальчишку, подобравшегося уж слишком близко, куда подальше. В очередной раз хочет, но не может, вместо этого лишь опуская голову и снова приобнажая перед Боруто свои слабости.       Покалеченное, непривыкшее к подобным исповедям сознание отчаянно требует прекратить и вместе с этим тянется к Боруто всем своим естеством. Саске слышал, конечно, что становится легче, когда выговариваешься кому-то, но всегда относился к этому, как к глупостям. Сейчас он убеждает себя в том, что ему ни в коем случае нельзя терять лицо, а особенно перед своим учеником. И в то же самое время Саске убеждает себя в том, что нет ничего страшного в том, чтобы сблизиться с кем-то настолько. Иногда это кажется необходимым, а иногда Саске решительно хочет прекратить все. Он досконально противоречит самому себе, но что бы он там себе не думал — в те самые вечера, несколько раз в неделю, он все равно неизменно поддается на уговоры Боруто, втягивается в его игры, принимает правила.       Боруто говорит, что между ними должно быть доверие. Боруто говорит, что Саске не о чем беспокоиться. Боруто вообще много говорит. Но вместе с этим много слушает. А Саске правда пытается понять, что же в нем такого особенного, в мальчике, смотрящем на него глазами Наруто, и никак не может объяснить себе, почему раз за разом с ним удается поговорить о том, о чем невозможно сказать самым близким людям. И не то чтобы разговоры могли как-то заглушить это давящее чувство вины, которое, впрочем, все еще только усиливалось из-за Боруто, но что-то все же не позволяло Саске оборвать эти странные отношения.       Мешает то, что Боруто слишком мастерски, с несвойственным ни ему, ни его отцу чувством такта переключается с вечернего копания в душе одного из величайших шиноби на дневные тренировки, где Саске — только безмерно уважаемый учитель, не запятнанный ни одной из тех историй, что были выскоблены из его израненного нутра. Слишком тонко он разграничивает Саске-сенсея, того, кем он является для всех, отстраненного и сдержанного, непоколебимо сильного, и того Саске, которого не видит никто, кроме Боруто, глубоко несчастного, отчаянно жаждущего прощения, но не способного себе его позволить.       — Вы думаете они Вас так и не простили? — как-то спрашивает Боруто, заставляя Саске и самого задуматься над тем, что он думает. Не простили? Ох, нет, они-то простили, но в этом же и есть главная проблема. Саске никогда не сможет объяснить себе, как можно было просто забыть все, что он натворил.       — Нет. Они простили. Но я не простил.       Боруто хмыкает и выдерживает недолгую паузу, позволяя Саске теряться в своем откровении.       — Вам было бы легче, сиди Вы сейчас, например, в тюрьме? — Саске хочет поднять глаза на Боруто, увидеть то, с каким выражением лица он говорит это, но он знает, что стоит ему это сделать, как отпускать себя и дальше станет невозможно. Он снова сбежит, не сможет выдержать прямого взгляда его глаз. — Это глупо. Вы ведь сильнейший шиноби. Для всех Ваша помощь значит куда больше, чем Ваше наказание.       Он прав, это невозможно глупо. А Саске отнюдь не глупый, он прекрасно все понимает, только вот это осознание никак не помогает справляться с тягостным томлением в груди. Поэтому, сейчас все так, как есть. Поэтому Саске изо всех сил старается ради деревни. Поэтому ведет себя также, как они — будто бы он все давно отпустил. А на самом же деле, все, что у него есть — ощущение того, что то, что с ним происходит — неправильно, незаслуженно. И здесь Боруто никогда не суметь его понять, но Саске этого и не нужно. Его и без того все слишком сильно пытаются понять. Он не ищет понимания, он ищет лишь возможности искупления. Он хочет лишь позволить себе когда-нибудь по-настоящему извиниться, обнажить свои чувства перед теми, кому стольким обязан, но выходит это пока только с юнцом, неожиданно посвященным в то, во что не должен был.       — Сила — это еще не все.

***

      Все начиналось настолько невинно, что Саске и не замечал, как они оба постепенно сворачивают не туда. Как привычная уже интимная обстановка укрытого темнотой леса начинает вдруг не играть на руку неторопливым беседам, а уводить мысли в неправильное русло. По крайней мере, так происходит с Боруто, который в какой-то момент, вместо того, чтобы сказать что-нибудь в ответ на историю Саске об очередном убийстве, поднимается со своего места, встает прямо между костром и сидящим перед ним учителем и, воспользовавшись тем, что тот вопросительно поднимает на него взгляд, целует, чуть склонившись над ним.       Саске правда не смог заметить, когда Боруто успел так вырасти.       Конечно же, как любой нормальный взрослый, да как лучший друг его отца, черт возьми, Саске должен оттолкнуть мальчишку и пресечь любые возможные попытки повторения подобного. И он действительно собирается сделать это, но в какой-то момент понимает, что просто не может, не хочет, отталкивать того, кто все еще так сильно напоминает ему Наруто. Он не двигается. Не отвечает. Терпит прикосновения к своему лицу, к волосам. Думает о том, что это впервые, когда кто-то целует его, вот так нависая над ним. Дожидается, пока Боруто не наиграется и не отстранится, выпрямляясь.       Саске не торопится вставать, чтобы снова смотреть на Боруто сверху вниз.       — Что ты, по-твоему, делаешь? — только тихо спрашивает он безо всяких эмоций в голосе, чувствуя, как по голове набатом бьет громкое: «Это ведь его сын, что ты творишь?», а перед глазами все еще упорно стоит образ Наруто.       — Только то, что Вы сами мне позволяете, Саске-сан.       После Саске еще долго пытается найти объяснение тому, что он позволил такому случиться. И оно оказывается достаточно тривиальным — он так и не научился проводить черту между Наруто и его сыном, между собственными демонами и реальностью. Он все также идет на поводу своего явно не слишком здорового сознания. Саске тянется к Наруто, но слишком хорошо знает, что просто не смог позволить бы себе с ним того, что позволил с Боруто. Да, Боруто похож на своего отца, но это все же не он. Саске одновременно держит в голове сразу два этих противоречивых осознания и запутывается окончательно.       В следующий раз, когда Боруто зажимает его ровно в такой же позе, он обреченно опускает голову и все же произносит:       — Если твой отец узнает…       — Я ведь уже не ребенок, Саске-сан.       Боруто отпускает удовлетворенный смешок и цепляет пальцами чужой подбородок, заставляя вновь поднять лицо. Он действует чисто на инстинктивном уровне, осторожно прощупывает почву и, конечно, остерегается того, что Саске может отреагировать остро на какой-нибудь из его жестов. Но если бы Учиха действительно намеревался запрещать мальчишке хоть что-то — давно сделал бы это. Так или иначе, Боруто прав, он делает все это лишь потому, что Саске никак не мешает.       Саске никак не мешает, когда Боруто целует его во второй раз, даже слегка заторможено отвечает. Он никак не мешает, когда Боруто укладывает ладонь на его шею, когда та ползет выше по затылку, когда пальцы вплетаются в волосы и осторожно натягивают, с каждой секундой смелея все сильнее. Он лишь сидит, не двигаясь на своем месте, прикрыв глаза и запрокинув голову, и уже даже не пытается отогнать от себя фантазии о том, что это мог бы быть Наруто. И лишь мельком думает о том, как же все-таки так вышло, что этот лес, принадлежащий бывшей территории Учиха, стал свидетелем такой совершенно сюрреалистической картины.       — Я был так глуп… — все так же не открывая глаз, не желая рушить свою иллюзию, говорит Саске, когда чувствует, что влажные губы теперь только обдает слабым прохладным ветерком. Он думает, что Боруто уже не сможет удивить его больше, но тот сильнее сжимает волосы в кулаке и оттягивает голову мужчины назад, все же вынуждая его открыть глаза. Саске натыкается немного мутным взглядом на улыбку, красующуюся совсем не на его, Боруто, губах. Это кажется полнейшим безумием, но он всматривается в то, как знакомое до боли лицо кивает, вопреки всякой логике и обычаю, не переубеждает, соглашается. Саске приоткрывает рот и на последней секунде все же удерживает в груди рвущееся наружу «Прости», предназначающееся совсем не тому, кто стоит сейчас перед ним на самом деле.       Саске не знает, зачем Боруто играет в эти игры. Почему он, все также отчаянно ненавидящий те моменты, когда его сравнивают с отцом, сейчас так старательно вживается в его роль? То, что происходит сейчас между ними — абсолютно точно нездорово. И непременно прибавит Саске еще головной боли в виде угрызений совести за это все, но в те моменты, когда он чувствует слабую боль в грубо натянутых волосах, когда видит этот взгляд, который абсолютно точно принадлежит Наруто, но которым он никогда бы не посмотрел на него — он чувствует необъяснимую легкость. Тонкие отголоски желаемого покаяния теплятся где-то на задворках сознания, и Саске никак не может унять нарастающую потребность в них. Не может отказать себе в этом, хотя он, как единственный по-настоящему взрослый здесь, должен нести полную ответственность за происходящее.       Все же, пока все не заходит слишком далеко, пока Саске сохраняет связь с реальностью, он дергается, с легкостью высвобождаясь из чужой хватки, и снова опускает голову, пряча глаза, потому что морок спадает, и перед ними снова всего лишь Боруто.       — Тебе пора домой.       Возможно, ему стоило отреагировать по-другому. Так, чтобы Боруто больше и в голову не приходило позволять себе ничего подобного. У него нет морального права так реагировать на происходящее. Он не может затянуть в свою темень еще и его сына. Но об этом нужно было думать раньше, этого нужно было попытаться избежать раньше. Нельзя было вообще ничего ему говорить, и тогда у Боруто был бы всего-навсего превосходный учитель — ни больше, ни меньше. А сейчас Саске прекрасно понимает, что уже слишком поздно. Понимает по тому, как Боруто говорит:       — До завтра, сенсей.       И завтра ничего не изменится. Несмотря на то, что во время тренировки они оба блестяще справляются со своими ролями — Саске отвешивает Боруто пару подзатыльников, тот все также смешно дуется на него — с наступлением темноты Саске чувствует, как неумолимо меняется атмосфера вокруг. Он по-своему благодарен Боруто за то, что он также старается спрятать это безумие от дневного света, не мешать его с обычным течением жизни, но все же понимает, что все не может быть так просто. Неумолимая тень величайшей слабости величайшего шиноби медленно опускается на эти отношения, отрубая пути к отступлению. Для них двоих все уже никогда не будет как прежде.

***

      — Что ты хочешь услышать, Саске? Что ты не виноват? — темные пряди с силой намотаны на кулак, не оставляя Саске ничего другого, кроме как запрокидывать голову в нужном направлении, повинуясь чужим рукам. — Что мне сказать тебе? Что все уже позади?       Саске стискивает зубы, совершенно не вслушиваясь в голос, но вслушиваясь в слова. Он прикрывает глаза и быстро вдыхает носом воздух, проходясь языком по сухим губам. И мотает головой из стороны в сторону. Настолько, насколько позволяет рука, жестко держащая его за волосы.       Вот как он дошел до этого. Вот как они оба, скрывшись от посторонних глаз в одном из убежищ Саске, делают то, о чем никогда и никто и подумать бы не посмел. В то время как в деревне Сакура и Наруто считают это лишь особой тренировкой за границей Конохи — Саске стоит на коленях перед сыном Седьмого, периодически отплевываясь собственной кровью. И это лишь загоняет его глубже в тьму собственного чувства вины, но вместе с этим, именно те моменты, когда Саске едва приоткрывает глаза, чтобы уцепиться расфокусированным взглядом за рукав старой оранжевой куртки — дарят желанную утопию. Этот порочный круг новым кольцом оборачивается вокруг шеи Учихи, и Саске чувствует, что и с этой цепи ему уже не сорваться.       Саске не нравится боль, как и любому другому человеку. Но дело здесь не в самой боли. В отличие от этих самых других людей — Саске ее по-настоящему заслуживает. Боль, как примитивный физиологический сигнал, не несет в себе ничего приятного или хорошего, но будь люди просто наборами этих самых сигналов — все было бы иначе. Для него каждый этот импульс, доставляемый очередным ударом, несет в себе куда больше, чем примитивное удовольствие или страдание. Каждый этот импульс приближает его к заветному раскаянию перед самим собой, потому что в эти моменты, как ни в какие другие, он, наконец, предельно честен.       Вот почему он так тянется к рукам, что дарят ему эти ощущения. Вот почему их сеансы терапии приобрели такую форму. Всего лишь спектакль, но если закрыть глаза, если провалиться в свои иллюзии, можно и впрямь почувствовать, как руки, принадлежащие Наруто, дарят желанную, заслуженную боль. Как его пальцы туго сжимаются на шее Саске, полностью перекрывая воздух. Как вкрадчивый шепот откуда-то сверху озвучивает самые его сокровенные мысли:       — Ты виноват, Саске. Ты до сих пор так виноват.       И сейчас, когда оба уже оставили всякие рамки нормального позади, Саске с трудом пытается сглотнуть и все же говорит:       — Прости…       Саске не может увидеть, как заносится над ним рука. Он может лишь почувствовать тот неожиданный момент, когда его с размаху бьют в скулу. Сильно, так, как и подобает его ученику сопернику. Его голова дергается в сторону, а рука сама собой подставляется, упираясь в холодный каменный пол, и позволяет не повалиться набок. Волосы услужливо спадают на лицо, искаженное гримасой боли, не физической — моральной. Но ни один мускул в теле не дрогнул в попытках хоть как-то помешать происходящему.       — За что ты просишь прощения?       Боруто шепчет, боясь разрушить вовсе не гулкую тишину, отражающуюся от каменных стен, а их общую иллюзию, спугнуть призраков прошлого, что следуют за Саске по пятам.       — Мне жаль. Мне правда жаль… — также шепотом и невпопад отвечает Саске, все же поднимая руку, чтобы утереть выступившую кровь рукавом рубашки и заслониться хоть на секунду. Но жесткие пальцы снова вплетаются в его волосы, заставляя поднять лицо.       — За что ты извиняешься? — с нажимом повторяет Боруто, все же местами срываясь на звук. Саске заметно вздрагивает, жмурится сильнее, шумно сглатывает. В голове немного звенит, но мысли удивительно спокойны. Саске снова ощущает эту видимость далекой свободы.       — За то, что позволил ненависти охватить себя, — за тихим сдавленным ответом следует еще один удар. С другой стороны — совсем немного менее болезненный, но заставивший Саске коротко и шумно выдохнуть сквозь распахнутый рот. Кулак проходится по челюсти. На этот раз мужчина выпрямляется безо всякой помощи, возвращается в предыдущее положение и чуть приоткрывает глаза, чтобы в густом сумраке и через пелену, застилающую взгляд, снова различить образ Наруто.       — Еще, — требовательно шепчет голос. Саске сглатывает вязкую слюну, чувствуя растекающийся во рту вкус крови. Дыхание чуть сбивается, становится глубже. Боруто знает, что говорить, просто потому, что достаточно узнал о Саске за это время, понял, что заботит его больше всего, о чем он говорит с особенной тоской, что гложет его сильнее прочего. Он подцепляет пальцами подбородок мужчины и вдумчиво рассматривает наливающиеся кровью следы собственных ударов, пока Саске даже не пытается справиться со своими эмоциями — в конце концов, в этом же весь смысл.       — За то, что причинил всем… страдания, — Саске совсем не здесь. Он забирает все свои ощущения и запирается где-то внутри себя — только так есть шанс абстрагироваться от того, что происходит, только так есть шанс забыть о том, что перед ним его собственный ученик, которого он обучает вот уже пять лет. И, видимо, неплохо обучает, раз уж Боруто бьет так точно и больно снова — на этот раз точно в центр груди, в солнечное сплетение и, кажется, ногой.       — Хорошо.       Саске намеренно не смотрит, что с ним собираются делать. Намеренно бросает себя в непроглядную темноту и не желает знать, откуда придет следующий удар, чтобы не готовиться к нему, чтобы полностью отдаться острым, но довольно непродолжительным вспышкам яркой боли. Он складывается пополам, инстинктивно прижимая руку к животу, и безуспешно пытается сделать вдох после того, как воздух напрочь выбило из легких. Сквозь шум в ушах он слышит, как Боруто присаживается рядом, а через секунду чувствует горячую руку на своем плече.       — Хватит…? — Боруто контрастирует неуверенностью в голосе со всем тем, что было здесь до этого. И неумолимо все рушит. Саске сцепляет зубы и жестким движением скидывает с себя руку. Фантом Наруто моментально испаряется, и даже все также ноющая боль уже оказывает совсем не такое влияние. Тяжелым грузом сразу наваливается осознание произошедшего. Глупая была затея. Что он наделал? Зачем только позволил? Саске протяжно выдыхает и хочет уже было подняться, но Боруто его опережает. — Понял.       Прямо в тот момент, когда Саске упирается уже локтем в пол, намереваясь закончить представление, Боруто бьет снова. По ребрам, теперь, кажется, ничуть не сдерживаясь, так что Саске отбрасывает к стене. Это уже больше походит на удар настоящего шиноби. Все тело мгновенно взрывается резкой болью, так что мысли в буквальном смысле выбивает из головы. Саске снова не думает ни о том, зачем или почему, а лишь проваливается в объятия спасительной боли, от которой так чисто в голове.       Он немного перегруппировывается и усаживается поудобнее у той же стены, запрокидывая голову и ловя каждую секунду этого ощущения. В комнате слышны только звуки его дыхания и тихие шаги Боруто. Игра еще не окончена. Он подходит к Саске, присаживается рядом с ним, накрывает ладонью его глаза и наклоняется к уху. Саске снова замирает, не позволяя себе противиться, даже если последует очередной удар, а он толком так и не отдышался от предыдущего.       — Ты ведь раскаиваешься, правда? — снова едва различимый шепот в самое ухо, в котором воспаленное сознание Саске слышит голос Наруто. Он тяжело дышит еще несколько секунд, сводя брови к переносице всякий раз, когда грудная клетка отдается глухой болью на вдохе. А вместе с одним из выдохов он произносит свистящее «Да», которое едва ли можно отличить от случайного хрипа. И Боруто подается ближе, накрывая перемазанные кровью губы своими.       Саске не думал о том, что когда-либо вообще сможет настолько отпустить себя. Себя, ситуацию, все, что он обычно так жестко контролирует — он не знал, что сможет когда-нибудь почувствовать себя настолько легко, вверив все в руки того, кому бесконечно доверяет. И эти руки сейчас блестяще манипулируют его состоянием, даря то успокоение, которое никто еще не мог подарить. И все-таки, перед ним не Наруто. Наруто бы не смог дать ему то, что сейчас так необходимо. Наруто смог дать ему прощение — его сын дает возможность искупления.       В этом во всем нет абсолютно ничего здорового. Только результат многолетнего пожирающего изнутри стыда. В этих отношениях нет абсолютно ничего здорового. Только безоговорочное принятие и доверие. Поэтому Саске так тянется к этому теплому спокойному чувству, которое вопреки всему происходящему разливается внутри. Поэтому Саске так тянется к этим теплым губам, целующим обманчиво мягко, чтобы уже в следующую секунду почувствовать зубы, совсем не в шутку впивающиеся в и без того саднящую плоть.       Никто, кроме него не смог понять, насколько это необходимо Саске. Никто так и не смог разглядеть, что в строгом, безупречно сдержанном мужчине все еще живет тот запутавшийся напуганный мальчишка, натворивший много ужасного, оставшийся совершенно один, обманутый множество раз даже самыми близкими людьми. Никому и в голову не пришло бы, что такой человек, как Учиха тоже может чувствовать себя слабым и беспомощным. А Саске бы и не смог никому позволить увидеть это. Никому, кроме Боруто. Потому что он сам сумел разглядеть все. Потому что убедил Саске в том, что нет ничего страшного, если время от времени откладывать в сторону образ сильнейшего шиноби и полностью вверять себя в чьи-то руки.       В чьи-то руки, что так бережно сейчас придерживают подрагивающее тело Саске, пока губы все никак не разрывают горячий поцелуй, насквозь пропитанный кровью. Саске путается в эмоциях и ощущениях, но все же медленно отвечает, цепляясь собственными пальцами куда-то за подол куртки Наруто. Он теряется, не знает уже, чего хочет, поэтому просто следует за Боруто, в очередной раз поддаваясь и, кажется, уже даже не испытывая за это угрызений совести. Боруто целует долго, размеренно, пробует на вкус чужую кровь и в глубине души немного переживает за то, что затянувшаяся ласка может не понравиться Учихе. Но все же не может отказать себе в этом, продолжая прикрывать глаза мужчины рукой, чтобы тому оставалось полагаться только на картинки из собственной головы.       Снимая с себя ответственность хоть на такое короткое время, Саске перестает винить себя. Он вообще перестает быть собой. Перестает волочить за собой свое прошлое, просто отдаваясь порывам. Порыву поднять руку выше и вплести пальцы в светлые волосы, совсем слегка пачкая их своей кровью. Порыву ближе прижать к себе голову Боруто и углубить поцелуй пока тот перекидывает колени через его бедра и удобнее нависает над ним. А когда они все же отрываются друг от друга, Саске кладет руку поверх чужой ладони на своем лице и, отодвинув закрывающие глаза пальцы, смотрит на Боруто. Он не знает, кого именно сейчас видит, а что самое главное — не знает, кого хотел бы видеть.       Они смотрят друг на друга, едва способные различить очертания лиц, но обоим, должно быть, играет это на руку. Саске все еще не хочет отпускать свои иллюзии, а Боруто не хочет видеть результат собственных стараний, наверняка проступающий на бледной коже учителя яркими багровыми пятнами. Как ни посмотри, всей этой фикции лучше оставаться под покровом темноты.       — Ты виноват, и этого не изменить, — снова тихо произносит Боруто, и Саске чувствует, как эти слова впиваются в него тысячей игл, перекрывая ноющую боль в теле. Он сглатывает вставший в горле ком и опускает взгляд. И чувствует себя абсолютно обезоруженным, беззащитным — он привык ощущать себя таким только наедине с собой, никого к себе такому не подпуская. Откуда-то изнутри медленно поднимается нарастающая паника, сродни той, что он чувствует в бою, когда ни одна из техник не срабатывает, и ситуация кажется патовой. Он сам хватается за Боруто, за рукав куртки, как за то единственное, что не позволит ему провалиться. И Боруто не позволяет. — Но ты слишком строг к себе. Ты уже всем все доказал.       Теплые ладони на этот раз ложатся на лицо мужчины, мягко обхватывая щеки. Боруто с явной улыбкой в голосе добавляет:       — Даттебайо! — и Саске распахивает глаза, на несколько секунд просто замирая. Последние грани реальности стираются. Брови заламываются, выдавая тот ужас, что плещется сейчас в его груди. До боли знакомая фраза задевает за то самое живое, что еще теплится где-то глубоко внутри. И в это мгновение Саске почему-то не чувствует себя хаотичным набором неправильных решений, принятых им в жизни. Он действительно чувствует себя живым. И не таким уж обреченным.       Он подается вперед и утыкается в истрепанную куртку, принадлежавшую когда-то Наруто. Прячет лицо, но позволяет эмоциям захлестнуть себя. Пробивается через потоки воспоминаний и все еще слышит раз за разом то, что сказал ему Боруто. Сквозь его тяжелое загнанное дыхание еще несколько раз прорываются едва слышные извинения. Боруто лишь прижимает его к себе и легко, почти невесомо гладит по волосам. У него самого сердце готово выпрыгнуть из груди пока он смотрит на то, что по-настоящему лежит на душе у того, кто никогда и никому не показывал своей слабости. Он просто дает Саске время, не говорит больше ничего, потому что слова сейчас на самом деле мало что значат. Важно лишь то, что происходит.       Только когда дыхание Саске вновь более-менее приходит в норму, Боруто осторожно отстраняет его от себя и снова проводит по волосам. Глаза у Саске, конечно, уже не такие, какими были несколько минут назад, но в них все же читаются отголоски того безумия, что наверняка все еще охватывает его. Боруто думает — «И как только он справлялся в одиночку? Почему не пришел ни к кому?». Но это сейчас неважно. Неважно, потому что сейчас Саске здесь, с ним, пришел к нему. Доверяется настолько, что пускает в самые потаенные уголки своей души. И Боруто уж точно его не подведет, сделает все правильно, не заставит пожалеть. Постарается помочь.       Что-то внутри Боруто сжимается от его собственных мыслей, щемит приступом сочувствия и заставляет снова обхватить чужое лицо и в который раз мягко коснуться его губ. Саске теперь сам тянется вперед, цепляется пальцами за плечо Боруто и полностью отдается этому теплу, разливающемуся расслабляющими волнами по уставшему телу. Да, точно, Саске устал. И совсем не физически — для закаленного тела такая нагрузка может и вовсе пройти бесследно, но вот разум совершенно не привык к подобным эмоциональным всплескам. Сейчас Саске не хочет думать совсем ни о чем. Он хочет только продолжения этого ощущения близости, которое так успокаивает истрепанную душу.       Поцелуй прерывается, и Саске чувствует теплое прикосновение к своей шее. Пальцы на этот раз не сдавливают горло, а лишь не торопясь поглаживают, чтобы спуститься потом к вороту наглухо застегнутой рубашки. Пуговицы вслепую расстегивать достаточно сложно, но Боруто терпеливо возится с каждой, стараясь избежать резких движений, а в какой-то момент доставать до нижних становится и вовсе невозможно, так что ему приходится склониться ниже, прерывая и без того хрупкий зрительный контакт. Саске снова прикрывает глаза и упирается затылком в стену, пока Боруто переключается с него самого на его одежду. О чем следует думать, когда твой ученик и по совместительству сын твоего лучшего друга так старательно пытается тебя раздеть? Саске думает о том, что они оба уже давно и надежно провалились в эту трясину, так что сопротивляться сейчас уже бессмысленно. Да и по сравнению со всеми другими его поступками — этот не самый худший. Возможно, самый трусливый, но точно не худший.       Когда полы рубашки все же оказываются распахнутыми, Боруто осторожно касается оголившегося торса мужчины. Сначала кончиками пальцев — ведет по груди и чуть ниже, затем укладывает всю ладонь и размашисто проводит куда-то вбок, туда, куда с силой ударил совсем недавно. Кожа у Саске горячая и, если бы было видно — наверняка покрасневшая. Сам же мужчина мелко дергается, поджимая мышцы пресса, потому что Боруто, наконец, натыкается на место удара. С губ Саске слетает громкий свистящий выдох, когда ласковые пальцы вдруг надавливают на больные ребра.       Боруто перехватывает этот выдох второй рукой, касаясь губ учителя. Он цепко обхватывает подбородок, снова заставляя смотреть в свою сторону, и снова подается вперед для нового поцелуя. Саске рвано дышит через нос, когда пальцы раз за разом проходятся по его боку. Привкус крови во рту уже настолько впечатывается во вкусовые рецепторы, что даже не ощущается. Кажется, вокруг стоит даже ее запах. Но Саске знает, что он не настолько «ранен», чтобы даже воздух им пропитался. Его рука ложится на предплечье Боруто, но не пытается заставить его прекратить, как можно было бы подумать, а лишь тянет на себя, заставляя быть еще ближе.       Когда это закончится, Боруто вернется к отцу, а Саске к жене. И они снова будут лишь учителем и учеником. И никто из них не подаст и виду, не заговорит о происходящем. Но сейчас, сейчас они позволяют себе выйти за все возможные границы, позволяют себе не думать о том, что будет потом. Сейчас Саске только подставляется под чужие прикосновения, иногда морщась и давясь рваными вдохами, когда совсем свежие ушибы особенно громко заявляют о себе. А Боруто водит руками по точеному телу, совершенно ни о чем не думая, кроме того, как же это все-таки приятно — вот так касаться Саске, слушать его неровное дыхание, делить с ним один воздух на двоих.       Саске слегка выгибается, отрываясь от стены, когда пальцы Боруто перебираются на его спину. Теплые неторопливые прикосновения постепенно перетекают в более настойчивые поглаживания, иногда сменяющиеся впивающимися в кожу ногтями. А пока руки заняты этим, губы Боруто мягко обводят места ударов на лице мужчины, покрывая их невесомыми поцелуями. Дыхание Саске становится все глубже и размереннее, выдавая в нем то, что он все сильнее успокаивается. Его рука ложится на голову Боруто, не оставляя ему шанса отстраниться от себя, даже если бы он пытался. Но он и не пытается — за этим Саске следит из-под полуопущенных век.       Боруто всегда восхищался Саске, и восхищение это никуда не делось. Поэтому сейчас он не особенно умело скрывает свой юношеский трепет, когда Учиха послушно лежит в его объятиях. Его движения становятся все более дерганными, неплавными, он то и дело замирает, утыкаясь губами куда-нибудь Саске в шею. Мужчина к собственной досаде замечает это только сейчас, слишком долго приходит в себя — эгоистично. Здесь все, от и до — для Саске, так, может, стоит уже подумать и о Боруто? Он блестяще сыграл свою роль, теперь пора бы Учихе начать свою часть спектакля.       Саске собирает в кулак ткань куртки на спине и слегка оттягивает от себя Боруто.       — Снимай уже, — и Боруто тут же подчиняется, стягивая ее с плеч и довольно бережно, как и подобает обращаться с семейной реликвией, откладывает ее в сторону. Оставшись в футболке, Боруто собирается уже было вернуться к своему занятию, но натыкается грудью на пальцы Саске, который, впрочем, недолго упирается ими, а почти сразу же ведет вниз, до самого пояса штанов. Его движения все же лишены той бережности, с которой касался его сам Боруто, но никого это совершенно не волнует. Рука безо всяких лишних колебаний безошибочно развязывает узелок и ныряет под резинку.       — Саске-сан… — судорожно выдыхает Боруто, кажется, вместе с курткой сбросивший с себя весь образ. Саске обхватывает его давно поднявшийся член и делает пару плавных движений на пробу. Боруто не так хорош в сокрытии своих эмоций, так что его дыхание сбивается мгновенно, становясь прерывистым и надрывным. Саске подается ему навстречу, касается щекой его щеки и шепчет в самое ухо:       — Спасибо, — в искренности этой благодарности сомневаться не приходится. Саске еще несколько секунд обжигает чужую шею своим дыханием, а затем размашисто проводит по ней языком, мешая во рту вкус крови с потом. Он решается только слегка сомкнуть губы в легком поцелуе, боясь оставить след. Боруто цепляется руками за его плечи и сдавлено мычит. Надо же, ему хватило всего пары секунд руки на члене, чтобы сорваться на стон. Саске утыкается лбом в его ключицу и повторяет: — Спасибо, Боруто.       Боруто не знает, что распаляет сильнее: хриплый голос Саске, его неторопливые движения, его близость или же вся ситуация в целом. Но одно он знает точно, что если Саске продолжит в таком духе, Боруто может сойти с дистанции. Хотя он и сам не до конца понимает, куда эта дистанция ведет. Так или иначе, огромным усилием воли он все же оттягивает мужчину от себя и кладет руку ему на предплечье, беря себе короткую передышку.       — Я все для Вас сделаю, Саске-сан, — горячо выпаливает он, возвращая в голос привычные нотки наивности. Сейчас Саске точно не перепутает его с Наруто. Сейчас он видит перед собой исключительно Боруто и мягко улыбается в ответ на его слова.       — Нет. Сейчас моя очередь делать для тебя все, — прищурившись говорит Саске, но все же вытаскивает руку из чужих штанов и упирается ей в плечо Боруто, вынуждая того слезть с себя. Боруто слегка краснеет от этих слов, но это, конечно же, растворяется в густой темноте вокруг. А потом все же перекидывает ногу обратно и присаживается рядом, внимательно наблюдая за действиями мужчины — теми, что может ухватить. Саске опускает руку на пряжку своего ремня и ловко расстегивает, давно приноровившись делать это ничуть не хуже, чем с обеими руками. А потом сгибается, чтобы снять обувь и еле слышно шипит из-за мгновенно напомнившей о себе боли. Однако, все же и здесь справляется довольно быстро, снова возвращаясь к штанам и, кинув быстрый взгляд в сторону замершего Боруто, приподнимается и стягивает их.       — Так и будешь сидеть там?       Боруто, пусть и сильно ограниченный в наблюдении, все же улавливает все движения и только пару раз за все то время, пока Саске раздевается, облизывает губы, не в силах ни на секунду отвлечься от происходящего. А новая фраза мужчины заставляет его смутиться еще сильнее. Он все правильно понял?       — Правда можно? — задает он невообразимо глупый вопрос, для того, кто всего несколько минут назад так тонко чувствовал Саске без всяких слов. Саске удерживает раздраженный вздох, а вместо этого только сгребает футболку на груди Боруто и подтягивает его к себе, увлекая в поцелуй. Пользуясь моментом, пока это нет возможности увидеть — он раздвигает ноги, а Боруто вынужден просто принять это как данность, устраиваясь между ними.       Сидеть на холодном полу в одной только рубашке, в то время, когда сверху нависает абсолютно одетый Боруто — может быть немного некомфортно. Но сейчас Саске старается об этом не думать. Может, позже. Наверняка позже. У него вообще будет множество тем для размышлений после сегодняшнего вечера. Но сейчас он обещает себе не отвлекаться на них — все равно все зашло уже слишком далеко.       Поцелуй в этот раз длится недолго, Боруто сам торопится оборвать его, чтобы попробовать, наконец, рассмотреть Саске таким. Выходит, конечно не очень, так что разглядывать он решает пальцами. Начинает все также с груди, плавно ведя всеми пятью кончиками вниз по жесткому рельефу мышц к самому низу. На член Боруто натыкается быстрее, чем ожидал, но пальцы сами инстинктивно складываются в кольцо, прежде, чем он успевает подумать. Саске упирается рукой в пол и чуть съезжает вниз, придвигаясь к Боруто. Поза, конечно, совершенно неудобная, но выбирать сейчас не приходится. Прерывать мальчишку он не намерен.       Боруто не останавливается, сделав лишь несколько широких сухих движений, и соскальзывает ладонью дальше — на одно из разведенных бедер. Саске не следит за его рукой, а смотрит в лицо, стараясь уловить его выражение. Эта трогательная неловкость, из которой Боруто сейчас полностью соткан… Все же в драках он показывает себя увереннее. Впрочем, неудивительно.       — Подсказать? — спрашивает Саске, стараясь добавить в интонацию как можно меньше насмешки. Вернее сказать, он хочет, чтобы ее вообще не было, но такой вопрос в подобный момент просто не может быть воспринят иначе. И Боруто ожидаемо вздрагивает, одергивает руку и наверняка заливается сейчас краской.       — Н-нет…!       Саске позволяет себе коротко улыбнуться в ответ.       Он чуть запрокидывает голову, но продолжает наблюдать из-под опущенных ресниц. Боруто медлит еще пару секунд, а затем возвращает руки на тело Саске, начиная с коленей и плавно ведя вверх по бедрам. Саске глубоко и размеренно дышит, в отличие от Боруто, который выхватывает воздух короткими урывками и слишком шумно его выдыхает. Однако это вовсе не означает, что Саске меньше возбужден — его давно никто так не касался, реакция собственного тела сейчас от него просто не зависит. Просто он возвращает себе привычную выдержку после своего небольшого катарсиса, а для Боруто самые напряженные моменты наверняка начинаются только сейчас.       После еще нескольких секунд бесцельного блуждания по телу Саске ладонями, Боруто все же признает, что зря так резко отказался от его предложения. Сейчас он не до конца понимает, что должен делать дальше, как вообще подступиться. Еще несколько раз спускается пальцами к члену, вытягивая пару шумных выдохов в качестве реакции, возвращается к груди, покрывает поцелуями шею. А Саске послушно не вмешивается, хотя по ногам, если честно, уже начинает гулять неприятный холодок.       Отвлекшись на все эти поглаживания, Саске не сразу замечает, что об его бедро что-то недвусмысленно потирается.       — Нет, так не пойдет, — мягко тормозит он Боруто, что бы тот не собирался делать. — Себе же больно сделаешь.       А потом снова вынуждает его отстраниться от себя и несколько секунд колеблется, сомневаясь в своем решении. Только вот альтернатив не наблюдается.       — Закрой глаза, — все же сначала просит он. Боруто сводит брови к переносице и только слегка отодвигается, стараясь углядеть что-нибудь у Саске на лице.       — Что?       — Глаза, говорю, закрывай. Не бойся, не убегу.       И только после того, как Саске с трудом, но убеждается в том, что Боруто просьбу выполнил, он тихо выдыхает и подносит руку к лицу. «Ну и дерьмо же я творю» — все-таки думает он, хоть и зарекался, когда облизывает собственные пальцы. Несмотря на то, что Боруто за сегодня насмотрелся многого, возможно, даже слишком — Саске бы предпочел, чтобы этого он не видел.       Еще немного спустившись для собственного удобства, он отводит руку вниз и нащупывает влажными пальцами вход. Вот уж чего он точно никогда не ожидал, так это того, что когда-нибудь будет заниматься чем-то подобным при таких обстоятельствах. Но сейчас перед ним дрожащий от возбуждения мальчишка, которого он сам подвел к этому, так что пути у него другого нет, кроме как толкнуться в себя сразу двумя пальцами, закусывая губу, чтобы не привлекать лишнего внимания никакими звуками. Просьба закрыть глаза — конечно, не гарант, но все же Саске предпочитает думать, что Боруто честно ее выполнил. Так легче сосредоточиться на деле.       А Боруто и правда поначалу старается делать так, как сказал Саске, но через некоторое время пространство вокруг заполняется частыми вздохами, от некоторых из которых он по-настоящему вздрагивает, чувствуя, как по всему телу проносится волна возбуждения. Он честно держится, кусая губы и цепляясь пальцами за собственный член через ткань штанов, но на каком-то особенно красноречивом выдохе все же открывает глаза. А Саске перед ним — с расставленными ногами, запрокинутой головой и рукой, уходящей вниз, пусть и всего лишь в смутных очертаниях — уже не выходит из мыслей, не оставляя ни шанса на то, чтобы продолжать исполнять просьбу.       — Саске-сан, разрешите мне самому… — Саске вздрагивает от его голоса, сжимаясь всем телом, потому что успел уже отвлечься. Колени непроизвольно дергаются в попытке свести ноги, но он удерживает себя от этого.       — Я разве не сказал тебе не смотреть? — все же говорит Саске, хоть и понимает, что это уже не имеет никакого смысла. Что ж, отказать он ему не может, а потому осторожно убирает пальцы, чуть хмурясь от не совсем приятных ощущений, и шепчет: — Ну, иди сюда.       Дважды повторять Боруто не нужно. Он и так засиделся в стороне, пропуская все самое интересное, поэтому почти сразу же придвигается ближе, догадываясь сплюнуть на руку, прежде чем опустить ее, и утыкается носом в шею мужчины, вслепую нащупывая нужное место внизу. Он правда старается быть осторожным, начинает с одного пальца, сам прислушивается к ощущениям, к чужой реакции. Вторую руку он вплетает в волосы на затылке Саске и притягивает его голову к себе, чтобы, ведя губами влажную дорожку от самых ключиц, вовлечь мужчину в очередной поцелуй.       Боруто действует куда осторожнее самого Саске, заботясь о его состоянии гораздо сильнее. Саске даже расслабляется в его руках, пока отвлекается на поцелуй, пропускает момент, когда к пальцу внутри прибавляется еще один, и сгребает в руку футболку на чужом загривке. В какой-то момент он сам неожиданно для себя начинает реагировать на это по-другому. Иногда пальцы вместо неудобства приносят острые волны наслаждения, сосредотачивающиеся на прижимающемся к животу члене. Боруто, кажется, весьма увлекается процессом, или же просто не знает, в какой момент нужно заканчивать.       — Боруто, я… — начинает Саске прямо в поцелуй, но его сразу же перебивают.       — Вы можете продолжить называть меня… именем отца, если хотите, — вдруг произносит Боруто, отстраняясь и заставляя Саске непонимающе нахмуриться. Но потом, впрочем, снисходительно хмыкнуть.       — Только не сейчас, Боруто. Я не настолько подонок, — все с той же улыбкой отвечает мужчина. Нет, о таком не может быть и речи, все, что происходит сейчас — принадлежит только Боруто. — Достаточно.       Саске опускает руку, перехватывая Боруто за запястье, и помогает убрать пальцы, сопровождая все коротким выдохом через распахнутый рот. Тот еще несколько секунд смотрит ему в лицо, и Саске облизывает губы, чувствуя, как собственные щеки уже зарделись румянцем. Аккуратность, с которой действует Боруто, несмотря на то, что ему самому наверняка невероятно сложно сдерживаться, конечно, похвальна, но Саске и сам начинает испытывать дискомфорт от столь долгого напряжения. Он немного ерзает, устраиваясь поудобнее, и заводит руку назад для опоры.       — Смелее, — ободряюще произносит он, и это действует, как спусковой крючок. Боруто выходит из своего ступора, приспуская штаны, и снова сплевывает на руку. Саске прикрывает глаза и просто ждет, отдаваясь ощущениям и переставая, наконец, пытаться разглядеть что-то в темноте. Ждать долго не приходится, Боруто подхватывает его под колени и приподнимает. Одна его ладонь ложится на поясницу Саске, а вторая приставляет ко входу член. Сидеть на его бедрах, конечно, куда приятнее, чем на холодном полу, но Саске не успевает подумать об этом, потому что сдавленно охает, когда чувствует изнутри давление более значительное, нежели от пальцев. Сейчас Боруто совсем не хочет причинять ему боли, поэтому старается сделать все как можно более аккуратно, но Саске сам подается навстречу, направляя его и снимая с него ответственность за первые толчки. Он не хочет, чтобы Боруто себя сдерживал, поэтому, сквозь тупую боль несколько раз сам насаживается на член, скрещивая ноги за чужой спиной, а потом его уже подхватывают под ягодицы и перенимают инициативу.       Ему не остается ничего, кроме как закусить губу, чтобы не сорваться ни на что, кроме надорванного дыхания, и впиваться короткими ногтями в пол позади себя. Боруто, наконец, показывает, на каком взводе был все это время, сходу начиная двигаться достаточно быстро. Юношеский норов все же накладывает свой отпечаток. Приятного в этом мало, но Саске не останавливает, не мешает, только отстраненно думает о том, что лучше бы он сейчас цеплялся за горячие плечи Боруто, чем расцарапывал пальцы об пол. Его грудь все еще плавно вздымается, несмотря на то, что дыхание ровным назвать нельзя. Мышцы во всем теле поочередно подрагивают, то ли отзываясь новой болью, то ли Саске уже путается в сплошном потоке старой. Он запрокидывает голову, упираясь в стену макушкой, и прогибается в спине для лучшего угла.       Не будь его тело в такой хорошей форме — едва ли Саске смог бы вот так просто потакать желаниям мальчишки, который, кажется, совсем не думает о том, что его учитель давно уже не молод. Боруто и правда с головой проваливается в процесс, не замечая, как размашистые движения все чаще выбивают из мужчины хрипы, подозрительно смахивающие на стоны, причем не слишком напоминающие удовольствие. Его руки то цепляются за чужие бока, насаживая на себя, то снова подныривают вниз, скорее просто придерживая. У Саске в голове не остается ни одной мысли, их буквально вышибает, а все пространство занимает все еще навязчиво маячащее напряжение, желание, отчаянно ищущее возможность выплеснуться.       Однако, сосредоточиться на этом все же невозможно, потому что отвлекает и сбивает практически все. Плечи, хоть и через тонкую ткань рубашки, но все же неприятно трутся о стену с каждым новым рывком Боруто. Рука, служащая точкой опоры, тоже заявляет о себе, начиная понемногу поднывать. И это, если не брать в расчет, тот факт, что некоторые ушибы все еще отдаются тянущей болью при каждом неудачном движении. А тут еще и Боруто решает вдруг войти до упора, плотно прижимая к себе бедра мужчины, и заставляет его вздрогнуть и все же сорваться на сдавленный полустон, потому что ноющая боль во всем теле вдруг резко разбавляется вспышкой бурного удовольствия. Это, кажется, несколько отрезвляет Боруто, возвращая его к реальности, где он, загнанно дышащий, чересчур сильно впивается пальцами в бледную кожу до наливающихся кровью пятен.       — Саске-сан, Вы как…? — тихо спрашивает он, пытаясь унять собственные сиплые вздохи. Саске поднимает голову, чувствуя, как по виску ползет струйка пота, а разметавшиеся пряди неприятно липнут к лицу. Он несколько секунд раздумывает, стоит ли ему сообщать о своих сложностях или продолжать в том же духе, позволяя мальчишке делать все так, как он сам хочет. Но Боруто опережает его ответ, сам для себя все решая: — Черт, Вам ведь неудобно, точно. Простите.       И пытаться поменять позу он начинает, не успев даже закончить свою фразу. Обхватывает Саске за спину, притягивая к себе, и, чуть развернувшись, укладывает его на пол. Честно говоря, удобного тоже мало, но это лучшее, на что мужчина сейчас может рассчитывать, надеясь просто, что спину будет не так сильно тереть еще и об пол. За все время этой возни Боруто умудряется так ни разу и не выскользнуть из Саске, а тот так и не расцепляет скрещенных за его спиной ног. Впрочем, он и руку теперь не отнимает, обхватывая Боруто за плечо и не позволяя отстраниться от себя. Тот устраивается поудобнее и пару раз покачивает бедрами, пробуя новую позу.       — Хотите, чтобы я двигался медленнее, Саске-сан? — серьезно спрашивает он, все же чуть приподнимаясь и заглядывая Саске в лицо. Мужчина чувствует, что если сейчас Боруто продолжит так на него смотреть, то он не сдержит очередной снисходительной усмешки, так и рвущейся наружу. И чтобы не запутать этим его еще сильнее, Саске просто перекладывает руку на его затылок и притягивает к себе для поцелуя.       — Хочу, чтобы ты перестал трепаться, — отвечает он уже в паре сантиметров от лица Боруто перед тем, как обхватить одну из его губ своими и плавно пройтись по ней языком. Боруто все, кажется, понимает и снова возобновляет толчки, постепенно наращивая темп. Их тела жмутся друг к другу настолько близко, что Саске чувствует, как собственный член дергается едва ли не каждый раз, когда оказывается зажатым между двумя животами. Теперь и правда становится легче удерживать в сознании это томящее удовольствие. Зато скрывать свою реакцию на это теперь становится сложнее, потому что тело неумолимо откликается, дергается, сжимается прямо в чужих руках. Каждый выдох, срывающийся с губ, Боруто тут же ловит своими. Каждое движение навстречу неумолимо оказывается подмеченным.       Саске цепляется пальцами за футболку, комкая ее в кулаке, и запрокидывает голову, подставляя под сбивчивые поцелуи шею. Его ноги непроизвольно сильнее стискивают бока Боруто, так, что ему наверняка становится сложнее двигаться. Но сейчас, пожалуй, никто не хочет обращать на это внимание. Мужчина чувствует, как горячая ладонь ложится на его лицо, убирая налипшие волосы, и прижимается к ней щекой, касаясь запястья приоткрытыми губами и опаляя его влажным горячим дыханием. Температура вокруг резко подскакивает. Перед зажмуренными глазами мелькают светлые всполохи, а пальцы на ногах поджимаются, когда мышцы сводит легкой конвульсией. Ткань рубашки неприятно липнет к взмокшей спине, когда Саске прогибается в ней, соприкасаясь собственной грудью с чужой.       Мужчине кажется, что он вполне может кончить в любой момент, потому что зажатому между разгоряченными телами пульсирующему члену вполне достаточно и такого внимания. Боруто сбивается со всякого ритма, упираясь лбом в изгиб плеча Саске и хрипло порыкивая с каждым новым толчком. Все, чем тот может помочь — это подаваться бедрами навстречу, сбивчиво хватая ртом воздух. Пальцы Боруто сжимают разметавшиеся по полу черные пряди, иногда неосознанно дергая за них, но никому нет до этого дела. У обоих на первый план выходит исступленное желание достигнуть того ускользающего пика блаженства, в то время, как все прочее отходит на задний. Саске одним порывистым движением все же протискивает руку между телами и обхватывает собственный член, отзывающийся на прикосновение острой вспышкой удовольствия, очень тонко граничащего с болью.       Чувства обостряются, кажется, до предела, когда Саске, едва попадая в хаотичные движения Боруто, надрачивает себе, стискивая зубы, так что на щеках отчетливо прорезаются желваки. Последнее лихорадочное движение, после которого Боруто резко выходит, сгибаясь пополам и, обхватив член рукой, кончает, каким-то образом умудрившись не запачкать Саске — мужчина его едва ли не пропускает, отвлекаясь на самого себя, и даже не сразу замечает отсутствие привычной уже заполненности. Но даже когда до края сознания доходит этот факт, он не обращает на него никакого внимания, продолжая резко толкаться в свою руку и напрягаясь всем телом. Ему требуется чуть больше времени, чем Боруто, прежде чем он обхватит пальцами головку и спустит себе в ладонь.       Когда последние жалящие импульсы удовольствия сходят на нет, а зрение начинает снова хоть немного фокусироваться, Саске обнаруживает Боруто снова нависающим над собой. Все еще тяжело дышащим, но, кажется отошедшим уже от недавнего оргазма. Первым порывом было притянуть его голову и поцеловать, но перепачканной в сперме рукой он решает его не трогать. Однако Боруто и сам, видимо, догадывается или же просто не может удержаться перед призывно приоткрытыми губами — и накрывает их своими. Поцелуй, куда более размеренный и ленивый, чем все, что были до, оказывается еще и недолгим. Саске прерывает его сам и негромко произносит:       — Надеюсь, мне не нужно говорить о том, что всего этого здесь сегодня не было?       В голосе его звучат знакомые строгие интонации, которыми он предпочитает пользоваться в обычной жизни. Но Боруто такая перемена ничуть не задевает, он знал, что исход для них может быть только таким.       — Конечно нет, Саске-сан.       И они оба оставят это безумие в темноте давно покинутого убежища, вернувшись в Коноху только в качестве учителя и ученика.