Плацкартом до Варшавы

Взять билет на поезд из такси, которое двигалось из-за черты города, где находился аэропорт, было проще простого. Легко даже удавалось держать себя в руках, когда машина встала в пробку на проспекте. Конец рабочего дня — за двадцать минут рассосется, убеждал себя Эрвин. До поезда оставался час. Он был уверен в том, что успеет. Собранного и спокойного, руководителя кафедры социальных дисциплин не могло выбить из колеи такое событие. Вот на прошлой неделе у студента его кураторской группы нашли наркотики — от этой ситуации до сих пор нервно подергивался глаз. Пробка же Эрвина, максимум, раздражала. Сразу он не хотел ехать. Не в его духе было собираться за пару часов, спешно готовить текст выступления, но представитель факультета был приглашен на конференцию партнерским университетом Польши, и пусть сразу с визитом вежливости к коллегам собрался декан, в конце концов эту кашу пришлось разгребать молодому и амбициозному кандидату педагогических наук Эрвину Александровичу Кузнецову. За окном стояла промозглая осень, и поездка в другую страну, которая могла бы стать отличным отвлечением от рутины, не воспринималась как приключение. Может, тому препятствовал кризисный период, может — отвратительная погода, но Эрвин не чувствовал азарта, который питал его изнутри раньше, как только ему стоило ввязаться во что-то подобное. Нервное наблюдение за стрелками наручных часов сменялось долгим задумчивым включением в мир за окном: мимо проносились голые деревья, пустые остановки, зияющие запотевшими стеклами; холодные серые улицы с редкими прохожими не радовали затуманенный взгляд. Смертельно хотелось чего-то нового — это чувство будто вертелось на кончике языка, покалывало импульсами в широких ладонях, проникало вглубь, расползаясь тоской за грудиной. С ним невозможно было мириться, хотелось впрыснуть в глаза ярких красок: не помогали ни девочки-студентки в коротких юбках, ни азартные игры, ни алкоголь. Эрвин ничего не мог с этим поделать, особенно сейчас, и наваждение покинуло его, как только за окном замаячило монументальное здание железнодорожного вокзала. Он подошел к станции широким шагом. По приближению к электронному табло и вовсе перешел на бег. Искать глазами нужную строчку долго не пришлось — надпись с заветным «Варшава» на конце предательски мигала первой. Нужно было спешить. От внушительной фигуры мужчины шарахались редкие прохожие, а выдохнуть ему удалось лишь тогда, когда на пустом, утопающем в холодной сизой дымке перроне он застал поезд стоящим.  — Постойте! — отчаянно выкрикнул Эрвин, наблюдая перед собой спину проводника, скрывающегося в темноте вагона с нужным номером. Тот обернулся и привычным движением соскочил на землю с подножки, вытянулся по струнке. Поезд готов был отправляться.  — Документы, — в нетерпении протягивая руку в белой перчатке, угрюмо потребовал этот невысокий человек в нахлобученной на лоб фуражке. Из-под неё только на миг блеснули холодные серые глаза, когда проводник сверял фотографию в паспорте с раскрасневшимся лицом Эрвина. — Двадцать пятое место в конце вагона, — отчеканил он, небрежно черкая что-то в своём маленьком блокноте. Эрвин складывал чемодан под нижнюю полку, когда поезд начал движение. Он присел и взглянул за окно — спокойные пейзажи мигающего в темноте огнями города нагоняли дрему. Накатила ностальгия: резиновый запах вагона, мерный стук колес, тихое радио под потолком, по которому Цой по счастливой случайности скандировал «Перемен». Губы дрогнули в улыбке. Вспоминались поездки в студенчестве, когда на нижних полках не было свободного места, гитара не умолкала, а по кругу передавалась фляжка с крепким. Теперь Эрвин расположился один — ни одного соседа, столик в личном распоряжении, никто не будет донимать разговорами — он списал это на не сезон. И не обрадовался вынужденному одиночеству, прикрыл глаза, даже не удосужившись снять пальто, когда над головой прозвучало:  — Белье брать будете?  — Что? Проводник был терпелив и теперь производил совсем иное впечатление.  — Постельное у вас оплачено только после границы — это около часа ночи. Если вы хотите расположиться с удобством в ближайшее время, можете приобрести за отдельную плату. Два рубля сорок копеек. Будете брать сейчас? Эрвин хлопал ресницами, словно не понимал, во что его хотел втянуть этот невысокий, неприятный на первый взгляд человек.  — Да, буду. Можно картой оплатить?  — Конечно, сейчас всё принесу, — дежурная улыбка проводника не была вымученной, но он будто делал усилие, чтобы приподнять уголки губ. Вернулся тут же. Эрвин мазанул взглядом по бейджу, пока он возился с терминалом, и не успел разобрать что-то кроме имени — Левий.  — Ваша карта. Комплект кладу на верхнюю полку.  — Да, спасибо, — Эрвин вышел из оцепенения и вежливо улыбнулся, что встретилось сугубо профессиональным кивком. Через мгновение загадочный Левий испарился таким же магическим образом, как появился до этого. Эрвин взял с собой книгу, которую хотел дочитать в самолете: за перелёт в час должен был успеть. Встал вопрос, как теперь растянуть чтиво на десять часов пути. Но, несмотря на опасения, внимание рассеивалось — пришлось отложить книгу вместе с очками в позолоченной оправе и встать, чтобы пройти по вагону, размять затекшую спину. Пассажирами были в основном пенсионеры. В одном отсеке собралась компания особенно активных бабулек, возможно, исследующих в качестве туристов маршруты ближайшего зарубежья. Небольшой столик ломился от яств, ответной реакцией живот скрутило. Запах еды маскировал аромат алкоголя. Эрвин слышал, что проводник сделал дамам замечание и они, на удивление, не стали возмущаться, только перешептывались о чем-то, стреляя игривыми взглядами в спину уходящему юноше. Спорным был вопрос о возрасте Левия. Его можно было назвать и юношей, и мужчиной. Хрупкое телосложение вкупе с видавшими жизнь, уставшими глазами на остром бледном лице — эти признаки выдавали противоречивую картину, и Эрвин решил считать его своим ровесником и, ради удобства, в мыслях называть просто — Леви. У Леви была бешеная энергетика. Он управлялся с работой, будто до этого практиковался долгие годы: поддерживал вагон в чистоте; отвечал на самые глупые вопросы пассажиров; выполнял их просьбы; облачившись в белый передник и косынку, контрастирующую с черными как смоль волосами, мастерски предлагал чай. Эрвин отказывался от чая, но не посмел отказаться с особым упоением из-под опущенных на кончик носа очков проследить за тем, как Леви моет пол: сильно, четко, с размахом, без лишних движений, но стоило холодному серому взгляду на мгновение коснуться эрвинова лица, как он судорожно сглотнул и уткнулся в книгу — не выстоял. Книга не шла. Эрвин заметил, что не читает, а просто пялится в текст перед собой и теперь размышляет только о своем немногословном попутчике на эту ночь. Эта мысль смутила обычно благоразумного и ответственного мужчину — раньше он такого за собой не замечал. Чтобы отвлечься, Эрвин решил сосредоточиться на тексте своего выступления. Нужно было вычитать и подправить речь, чтобы по приезде выступить с ней на пленарном заседании конференции. Занимаясь работой, он обычно заваривал себе чай. Этого и сейчас чертовски не хватало. Эрвин расслабил галстук и выглянул в проход — Леви было не видно. Он решительно встал и прошел в начало вагона, где располагалось купе проводника. Несмело постучал костяшками в полузакрытую дверь  — Слушаю вас, — раздался голос в ответ.  — Извините за беспокойство, — Эрвин застал его склонившимся над раковиной — Леви мыл стаканы, засучив рукава. Под рубашкой на спине двигались острые лопатки, волосы, залитые прежде гелем, теперь растрепались — такая прическа шла ему больше. Эрвин застыл, прочистил горло и наконец выдал на выдохе. — Можно чаю?  — Какой желаете? — было в этом глубоком хрипловатом голосе что-то гипнотическое. Леви развернулся, схватил полотенце и промокнул им руки, глядя прямо в глаза. Эрвин обратил внимание на его тонкие изящные пальцы, не созданные для тяжелого труда, но успешно с ним справлявшиеся.  — Черный, с бергамотом. Ему показалось, что во взгляде проводника полыхнула искра интереса. «А ты заслужил черный с бергамотом, Эрвин?» — должно было слететь с узких неприветливых губ, но в ответ прозвучало:  — Конечно, я принесу. Эрвин вернулся на место и ждал, как провинившийся школьник ждет наказания. Ладони с зажатой в них платежной картой вспотели, а мысли были настолько оглушительными, что он не заметил, как Леви бесшумно приблизился и оставил на столике граненый стакан в алюминиевом подстаканнике с ароматным напитком. Он был так же беспристрастен, когда принимал оплату, однако Эрвину в каждом жесте чудилась исключительность, будто каждый кивок, каждый взгляд был предназначен только ему. Как так произошло, что героем этой, казалось бы, провальной поездки стал такой притягательный, но неприступный как крепость проводник поезда? Он так и не притронулся к тексту выступления. С удовольствием выпил чай из граненого стакана, а когда свет отключился, отложил бумаги и решил вздремнуть до границы. Леви не выходил из головы, поэтому уснуть не удалось. Из легкой дремы его выдернула узкая ладонь на плече: Эрвин встрепенулся и увидел перед собой лицо проводника. От него, призрачного и нереального, веяло запахом мяты и свежести.  — Граница через пятнадцать минут, подготовьте, пожалуйста, паспорт и личные вещи для проверки таможенной службой. Он только сумел благодарно кивнуть в ответ, глядя в серые глаза в полумраке вагона. Граница прошла как в тумане. Пришлось долго ждать, пока пограничники меняли таможенников, выглядывать из-под верхней полки, подставляя лицо тусклой лампе и щуря глаза, когда раз за разом проверяли его личность: сначала усатый, высокий соотечественник, резко втягивающий воздух носом, хмуривший брови, будто был чем-то недоволен, затем — миловидная, миниатюрная полька с прозрачными голубыми глазами, которая не стала измываться, что-то прощебетала на своем языке и последовала дальше. По вагону даже провели овчарку, затем — смотрели личные вещи на предмет запрещенных. Радовало одно — Леви, такой независимый и блистательный в своей отглаженной форме, уложенными гелем волосами, всегда стоял рядом с проверяющими и был на стороне Эрвина. Кроме, разве что, случая, когда его попросили открыть чемодан — он собирал его второпях, вещи располагались хаотично по отношению друг к другу, что сказать — были в откровенном беспорядке. Тогда ему показалось, что Леви посмотрел на него с укором: приподнял подбородок и сложил руки за спиной. Эрвину стало стыдно. Когда этот хаос закончился, он был совсем опустошен. Мерный стук колес под вагоном выбивал свой ритм, веки подрагивали. Эрвин лежал в темноте и думал о том, как повезло ему оказаться здесь. Может, это и был тот самый пендель, в котором он так отчаянно нуждался? Один случайно встреченный человек, незнакомец, обрек Эрвина на такое напряженное состояние, в котором тот давно не пребывал: он фантазировал о нем, проговаривал в уме каждый возможный диалог, проигрывал ситуацию, когда наутро подойдет и попросит номер — да, так просто. Или позовет на кофе, когда Леви будет в его городе. Ему хотелось узнать его. Он боялся потерять эту ниточку, как последний шанс на то, что жизнь может круто измениться. Ночью все казалось кристально простым и чистым. Нужно было только дождаться утра. Купе проводника было чертовски тесным — в нем они едва помещались вдвоем. Лихорадочные движения от намагниченных друг к другу тел разносили все вокруг: гремела посуда, слетевшая с полок, рвалась одежда, поезд гудел все сильнее и раскачивался, ходил под ногами ходуном. Эрвин прижал Леви к закрывшейся двери и гортанно простонал в его шею, как только дрожащие пальцы коснулись молочно-белой кожи под форменной рубашкой. Подбритый затылок Леви на поверку оказался колючим, и кончики пальцев кололо от пробивающих током импульсов. Губы отчаянно искали губы напротив, касались гладких щек, подбородка, оставаясь на коже влажными следами. Опьяненный поцелуем, Эрвин вкладывал в него всю горечь, а когда оторвался, сбито дышал, не скрывая дрожи, и не заметил, как оказался стоящим перед Леви на коленях. Их взгляды встретились, и это лицо с легким румянцем, дрогнувшая на губах, отчасти насмешливая улыбка, горящие нетерпением глаза — Эрвин впитал эмоции Леви и припал к его твердому белому животу губами, чтобы спуститься ниже, не отрывая взгляд. Это было неумело, но сильно и горячо. Леви бился затылком о дверь с каждым толчком, закатывал глаза, но не стонал, только закусывал до крови тонкие губы — они расползались в жутковатой улыбке, когда мужчина смотрел вниз. Эрвин от этого старался усерднее. Финал был встречен коротким всхлипом: тело под широкими ладонями Эрвина напряглось, стало каменным и в один момент расслабилось. Леви, привалившийся спиной к двери с закрытыми глазами, был прекрасен в своей измятой форменной рубашке, распахнутой на груди, с растрепанными волосами и капельками пота на висках. Эрвин запечатлел эту картину, отер рот тыльной стороной ладони и, удовлетворенный, сел на кровать, прикрывая глаза. Его самого потряхивало, и напряжение не спадало, пока Леви не опустился тяжестью на его колени. Узкая ладонь легла на шею Эрвина сзади и надавила, позволяя властвующему хриплым от перенесенного только что оргазма шепотом коснуться припухших губ.  — Могу я проверить ваш билет? Эрвин сглотнул, когда свободная рука Леви проникла под ремень и коснулась разгоряченной кожи. — Да, — выдавил он ошарашенно и, осмелев, добавил низко, окрашивая интонацию порнографическим душком. — Вы ищете его там, где нужно. Эрвин проснулся от нестерпимого жара. Его щеки пылали, рубашка прилипла к телу, и, что хуже всего, было очень тесно в брюках. Он накрыл ладонью вздымающийся бугор, стиснул зубы и встал так резко, что закружилась голова. Что это было? Фантазия, галлюцинация уставшего сознания? Или настоящий сон? Приснится же такое! Он все еще находился в поезде, за окном расстилалась непроглядная темень, попутчики спали — свет горел только рядом с купе проводника. Путь был чист. Накинув на плечи пиджак и на всякий случай прикрыв его полой компрометирующую зону, Эрвин стремительно двинулся к туалету. Краем глаза видел склонившегося над бумагами Леви в своем уголке, отчего ускорил шаг, залетел пулей в место уединения и выдохнул, когда задвижка щелкнула. Ладони легли на раковину, жесткие глаза всматривались в отражение в зеркале. «Что происходит, Эрвин?» — спрашивал он себя. Он взрослый, состоявшийся мужчина. Кандидат наук, в конце концов. Он не мог позволить себе происходящего. Плеснуть холодной водой в лицо не помогло, но Эрвин знал, что поможет. Резко качнуло, пришлось расставить ноги, чтобы не потерять равновесие. Глаза прикрылись, а ладонь сама потянулась к паху. Эрвин выдохнул, когда она проникла под белье и коснулась напряженной плоти, свободной рукой уцепился за раковину, голова безвольно склонилась над грудью. Движение пальцами как спасение, и натяжение стало растекаться по телу приятным предвкушением. Мигающие перед глазами картины из увиденной фантазии становились яркими, почти осязаемыми. За этим последовал взрыв, всеобъемлющая судорога, в глазах искрило — Эрвин закусил ткань пиджака на плече, и его наконец отпустило. Тело, словно глина, стало мягким и податливым, щеки горели, и ему было так плевать на все… До того момента, пока ручка двери не дернулась снаружи. Сердце, уже набравшее темп, зашлось с новой скоростью. Эрвин спешно помыл руки, привел себя в порядок, пригладил волосы и открыл дверь, чтобы не навлечь на себя подозрений. И тут же столкнулся глазами с Леви. Тот сделал непонятное движение бровями и лишь сухо уведомил.  — Мы въезжаем в санитарную зону, я должен закрыть эту дверь. Эрвин кивнул и, не проронив ни слова, прошел мимо. Он спиной чувствовал обращенный вслед взгляд.  — Вы в порядке? — донеслось из-за плеча.  — Что? — он медленно развернулся, а в голове било боем: черт, Эрвин, где ты спалился?  — У вас лицо горит. Жар? Если нужны таблетки, можете подойти ко мне.  — Нет, спасибо, — заверил его Эрвин, натянуто улыбаясь. — Просто устал. Эта поездка как десять часов концентрированного адреналина. Настоящий ураган, наводнение, пожар. Конец света, от которого не спастись. Эрвин больше не способен был бороться со стихией. Он сидел у окна, опустошенный, потерянный, и смотрел за тем, как на востоке занимается рассвет. Он прожил за эти десять часов недели и вышел на перрон другим человеком. Это была последняя остановка перед Варшавой, и она была недолгой, поэтому он не взял пальто, рассчитывал только стрельнуть сигарету у кого-нибудь, чтобы реализовать возможность отпустить себя. К его беде на перроне они с Леви оказались только вдвоем. Новых пассажиров не было, и проводник сразу предупредил бессонного пассажира:  — Стоянка десять минут.  — Хорошо, я просто постою. Предрассветная дымка окутала станцию, Эрвин дышал полной грудью, пряча руки в карманах, и покрывался мурашками от каждого порыва неласкового осеннего ветра. Тревога не отпускала его, потому что спиной он чувствовал человека, в каком-то смысле перевернувшего его жизнь за одну ночь. Он знал, что должен что-то сделать.  — У вас есть в продаже сигареты?  — Есть, но я не могу продать их сейчас. Леви должен был оставаться здесь до конца стоянки, и Эрвин знал это, но ощутил необходимость зацепиться хоть за что-то. На работе Леви совсем не походил на человека, который не спал всю ночь. На нем была все та же парадная форма, белые перчатки и фуражка — на фоне этого великолепия появившаяся внезапно из неоткуда пачка ягодного Винстона показалась Эрвину дикой, ярко контрастирующей с идеально выверенным образом.  — Могу только предложить угоститься.  — Спасибо. Эрвин не смог скрыть удивления, его пальцы тряслись, когда, закрывая огонь от ветра, он подкурил от зажигалки Леви. Тот огляделся по сторонам и закурил сам, наперекор правилам, держа при этом сигарету чудаковато — сжимая меж большим и указательным пальцем левой руки в белой перчатке. Разделявшее их расстояние казалось непреодолимым, но Эрвину приятнее было думать, что они курят вместе. И чтобы утолить свою жалкую потребность в чьем-то, хотя здесь конкретно — в обществе Леви, он, стараясь казаться непринужденным, спросил.  — Вы давно работаете на железной дороге? Взгляд его, направленный прямо, выражал отстраненное спокойствие, будто в пейзаже, состоящем исключительно из серых домов, был скрыт какой-то таинственный смысл.  — Пятнадцать лет с небольшим.  — Серьезный срок. Что держит здесь?  — Люди, — не задумываясь ответил тот и выдохнул дымом, задирая подбородок вверх, когда мимо пронесся товарняк, отбирая драгоценное время на разговор. Стоянка подошла к концу. Следующей станцией значилась «Варшава Центральная». Эрвин так и не спросил номер — знал, что его пошлют далеко и надолго. Не в той стране он открыл для себя истину своей ориентации, и желание сблизиться с незнакомым мужчиной, пропущенное через мрачный, но здравый рассудок, проснувшийся с наступившим утром, стерлось из разума, пусть и маячило где-то на границе подсознания. Зато запомнилась фамилия Левия. Он ярко виделась перед глазами, и Эрвин быстро записал ее в телефон, чтобы потом пропустить через все существующие возможности интернета. Он спустился на перрон в шумной Варшаве последним пассажиром. Уже уходя только неловко развернулся и протянул Леви руку. Тот не сразу понял, что от него хотят.  — Вы настоящий профессионал. Спасибо за поездку, — выдал Эрвин на одном дыхании. Ладонь Леви отозвалась в его огромной руке крепким пожатием, и это чувство несло Эрвина прочь, пока он не успел сделать что-то неуместное, или что-то лишнее сказать. За два дня конференции Леви не выходил у него из головы. И эти мысли не сопровождались стыдом, как было раньше — теперь это походило на манию. Он видел его в каждом мужчине невысокого роста с черными волосами и похожей походкой, искал глазами в рядах сидящих перед собой преподавателей и студентов. Тогда Эрвин механически выступил на заседании и неохотно заводил деловые связи после. В отеле мониторил соцсети, но нигде не находил ни единого человека с таким именем и фамилией. Гулял по городу не из побуждения посмотреть исторические места — надеялся встретить Леви на улице или в баре, где он топил свою тоску. К последнему дню командировки надежда угасла. Он ехал обратно поездом, хотя изначально не планировал. Вокзал был такой же серый, как по приезде. Ничто не внушало радости, даже возвращение домой не казалось желанным — там его никто не ждал. Эрвин вышел на перрон задолго до отправления, в этот раз рассчитывал быть первым и оказался у ожидающего поезда даже раньше проводников. Тоскливо прогуливался вдоль состава, вглядываясь в окна — что он рассчитывал там увидеть? Проводники готовили свои вагоны к отправлению, и сердце забилось чаще, когда в одном из окон Эрвин приметил знакомый затылок. Он не поверил своим глазам и прищурился. Глянул на билет, потом — на табличку, закрепленную за окном вагона. Это был его вагон. А проводником был Леви. Тот поправил фуражку и как ни в чем не бывало вышел в тамбур. Дверь распахнулась. Он узнал Эрвина свысока. А когда приземлился, ловким движением спрыгнув с подножки, одернул форму — улыбнулся одним уголком губ, едва заметно, и протянул руку. — Как поездка? — буднично поинтересовался он. Эрвин, словно зачарованный, протянул ладонь в ответ и пожал руку Леви. — Теперь… Замечательно. — Очень рад, — просто ответил тот. — И все же я бы попросил ваш билет. Щеки Эрвина полыхнули румянцем, он одернул руку и просунул ее во внутренний карман пальто. Коротко усмехнулся сам себе — от Леви это не ускользнуло. — Кажется, он был где-то здесь. — Не торопитесь, — мягко попросил Леви. Его глаза прищурились, будто выглядывая что-то вдалеке. — У нас с вами ещё много времени.