Ты будешь помнить?

      Столица Небраски встретила Хелширскую банду палящим солнцем. Лето в этом году выдалось жарким — днем температура поднималась до сорока градусов, а то и выше; в такой погоде лошади не выдерживали те маршруты, которые раньше преодолевались за несколько часов. В связи с этим Калебу и его парням приходилось делать более длительные и частые остановки, чтобы дать животным отдохнуть и самим не свариться заживо.       Линкольн, практически не тронутый не так давно прошедшей гражданской войной, выглядел привлекательно для усталых после долгой погони путников. К тому же, отсюда было совсем недалеко до тюрьмы Хелшир — после последней провалившейся Калебом миссии, стоившей ему слишком дорогого, он не стал повторять свою ошибку еще раз. Отпустив бандитов в свободное плавание по столице до ближайшего борделя, он отдал приказ двоим своим самым — Куинн боялся проговаривать это слово вслух — верным парням: отвезти схваченного ими разыскиваемого мужчину до тюрьмы и передать в руки начальнику. Сам же Калеб, скалясь от боли в ноющем колене, совсем не хотел показываться тому на глаза.       Это было первое — «проверочное», как его назвал сам Куинн — задание после долгого и мучительного восстановления, которое должно было показать, сможет ли Калеб и дальше выполнять роль личной гончей начальника тюрьмы, все также наполняя тюрьму отловленными преступниками, или сам окажется по ту сторону решетки. Мужчина, которого разыскивали практически по всем штатам США, оказался Джеком Уолкером — крайне изворотливым и хитрым конокрадом. Он, не стесняясь, крал лошадей даже у зазевавшихся богачей, а затем испарялся, будто его никогда не существовало. Самая большая сложность в поимке беглеца была в том, что никто не мог составить его точный портрет: показания очевидцев часто разнились, а множество листовок, развешанных по улицам, только еще больше запутывали следы. Каким-то неведомым образом лошади сами давались Джеку в руки без сопротивления, вдобавок действовал конокрад очень осторожно — пик его активности приходился на темное время суток. Поймать его при таком раскладе было практически невозможно.       Знал об этом и Калеб, и начальник тюрьмы, давший ему такое задание.       Куинн не мог знать наверняка, с какой целью тюремщик приказал ему поймать Уолкера — то ли тот был абсолютно уверен, что Калеб — один из лучших, находившихся у него в своеобразном подчинении, который просто обязан был достичь успеха и набить карманы того золотом, то ли это был очередной повод унизить Калеба перед тем, как упечь его самого в тюрьму.       В любом случае, в этот раз фортуна благоволила ирландцу, если произошедшее можно было назвать удачей. Калеб вышел на Уолкера совершенно случайно — оказавшись в маленьком городке без названия на границе штатов Колорадо и Небраски, Куинн и его парни устроили здесь ночлег. А Джек, очевидно, разнюхавший про то, что на него ведется охота, да еще и личным псом тюремщика, который недавно пережил операцию на ногу, решил напоследок насолить Калебу и украсть его любимого вороного коня у того прямо под носом.       Стоит ли говорить о том, что наглость Уолкера стоила ему свободы, вывихнутой руки и выбитого зуба?       Карей, статный жеребец Куинна, был буквально соткан из противоречий — на лоснящееся здоровым блеском тело и темную длинную гриву даже обычные прохожие часто обращали внимание. Однако характер животного оставлял желать лучшего — прошлые хозяева Карея отдали его Калебу, не запросив платы — настолько строптивым был этот жеребец. Ирландцу потребовалось несколько месяцев и методичных подходов на то, чтобы укротить коня, но результат того стоил — Карей стал верным спутником. И давался в руки исключительно своему хозяину.       В этом и заключался просчет Джека. Несмотря на то, что Карея можно было бы легко продать — здоровые молодые жеребцы во все времена были в почете — Уолкер даже не предположил того, что этот конь может не захотеть пойти к нему в руки. Так что недовольное ржание жеребца быстро разбудило сначала Калеба, а затем и всех остальных его парней. Куинн, как не пытался впопыхах нацепить это чертово приспособление на колено, снятое перед коротким сном, победить его в темноте ночи он так и не смог, поэтому, сильно прихрамывая, он добрался до Джека в тот момент, когда бандиты уже скрутили конокрада. И оставил на его морде несколько крепких ударов в челюсть.       Казалось, все закончилось как нельзя лучше — конокрад, совершивший самонадеянную ошибку, был пойман без особых усилий, Карей остался у Калеба, а сам Куинн успешно выполнил испытание тюремщика, доказав тем самым свою пригодность к дальнейшей работе. Однако в душе у Калеба все клокотало от ярости и бессилия. Боль в колене и хруст раздробленной челюсти теперь до конца жизни будет напоминать ему о роковой ошибке.       В тот злополучный день, когда Куинн думал, будто наконец-то поймал говнюка Миллера, он зазря позволил себе слишком рано расслабиться: по итогу тот ускользнул прямо у него из-под носа — немногочисленные остатки его людей, проследившие за маршрутом Калеба, воспользовались поднявшейся песчаной бурей, проникли в охраняемый нетрезвыми бандитами амбар, и, приведя Миллера в чувства, помогли тому сбежать. Поэтому наутро Куинна ждало лишь примятое тяжелой тушей контрабандиста сено и новый приступ гнева.       Миллер не стал терять времени и, очутившись на свободе, быстро продолжил свой путь к Нью-Мексико, а там поторопился залечь на дно. Еще несколько месяцев Хелширская банда во главе с Калебом пытались найти хоть малейший след контрабандиста, но попытки не увенчались успехом — мерзавец далеко оказался не глуп и не так самоуверен в отличие от того же Уолкера, и не оставил после себя ровным счетом ничего, за что Куинну можно было бы зацепиться.       С того момента Калеб стал одержим Миллером и, когда ему удалось напасть на его след аж в Оклахоме, Куинн, не раздумывая, вновь собрал всю Хелширскую банду в обновленном составе с не так давно пойманными Калебом же преступниками, и бросился в очередную погоню.       К тому времени Миллер успел найти новых людей, которые корыстно (или бескорыстно) согласились помочь ему отбиться от преследователей: он знал, что Куинн не оставит его в покое, а затишье бывает лишь перед бурей. Головорезы Миллера превышали численность Хелширской банды минимум в два, а то и в три раза, но дрались они гораздо хуже. Еще бы — под руководством Калеба были одни из самых отъявленных бандитов, которые бились не на жизнь, а на смерть.       Тем не менее, банду Куинна брали числом, погодными условиями и количеством амуниции, несоизмеримой со снаряжением парней Калеба. Патроны быстро кончились; во внезапно начавшейся песчаной буре целиться было практически невозможно — пули летели вхолостую, а гарпунное ружье Куинна и вовсе оказалось бесполезным. Миллер мог легко улизнуть снова, а Калеб в свою очередь не мог позволить себе такую роскошь. Поэтому, приняв опрометчивое решение, Куинн быстро оседлал Карея и, прихватив новичков с собой, бросился вдогонку за контрабандистом, пригибаясь от летящих вслед пуль.       Калеб прекрасно понимал, что бросает своих людей на смерть — без руководящей силы бандиты либо начнут разбегаться, кто куда, осознавая, что неравный бой изначально был проигран, либо наоборот начнут идти напролом, и получат пулю в лоб. Он лишь надеялся на благоразумие лучших из них: по его подсчетам они должны будут ретироваться, заметив, что Куинна нет на поле боя, а более слабых повести за собой, отделавшись минимальными потерями.       Желание прыгнуть выше головы, как и излишняя самоуверенность, приправленная щепоткой эгоизма, никогда не сулили Калебу ничего хорошего. Так было и в этот раз — Куинн, последовав за Миллером в каньон, сам загнал себя в ловушку — головорезы подготовили засаду, практически такую же, как сам ирланднец организовывал для контрабандиста в прошлый раз. Они опять оказались в меньшинстве. Калеб до последнего отстреливался из-за высокого камня до того момента, пока в револьвере не кончились патроны. Вскоре и у двоих его людей было пусто. Чертова западня сгущала краски.       Миллер оказался на удивление неплохим стрелком, а продолжительная погоня, песок, застилавший глаза, и пуля, неожиданно попавшая Калебу в плечо, изрядно измотали его. Он, поспешив, неловко высунулся из-за укрытия, и в тот же момент получил еще одну пулю в челюсть, сразившую его. От неожиданности момента, усталости и резко настигшей боли ноги Куинна подкосились: он упал навзничь, откашливая песок и собственную кровь.       Калеб, держась за щеку ладонью в тщетной попытке остановить кровь, ясно понимал лишь одно: он проиграл. Поставил на кон слишком многое, заигрался, и теперь будет расплачиваться за это жизнью.       Когда Миллер торжествующе подошел к Куинну и его людям, которые давно сдались и сидели с поднятыми вверх руками, он предложил головорезам простую сделку: либо они умирают в знак верности своему главарю вместе с ним, либо присоединяются к банде контрабандиста. Понятие верности в преступных кругах было чем-то очень далеким, так что, разумеется, преступники выбрали второе, и через минуту над Калебом торжествующе стояло уже не пять, а семь человек, которых он еле различал — от боли перед глазами плыло.       «Чертовы шавки».       Первый удар пришелся по и без того изнывающей челюсти — Куинн согнулся от боли чуть ли не напополам, пытаясь закрыть лицо локтями, как его когда-то давно учил отец. Другой мужчина ударил Куинна в солнечное сплетение — Калеб снова зашелся кашлем; песок под ним очень быстро окрасился в красный. По правде говоря, он не первый раз оказывался один против всех, но впервые его действительно могли убить. Сил отмахиваться уже не оставалось — с каждым ударом ирландец терял связь с реальностью, надеясь на то, что от боли скоро потеряет сознание.       Но и на быструю смерть рассчитывать Калебу не пришлось — когда шавки Миллера вдоволь назабавлялись с едва дышащим Куинном, контрабандист сам подошел к нему и оттащил того за грудки, кинув спиной на соседний камень. Куинн тяжело сипел — кровь залила его лицо, плащ и рубашку, а плечо горело огнем. Миллер, присевший на корточки рядом с Калебом, ударил ирландца по щеке, чтобы тот пребывал в сознании. Краем глаза Куинн заметил, как контрабандист крутит в руке его же револьвер.       — Хорошее оружие, — признался Миллер. — За него на черном рынке отвалят крупную сумму. Как и за твоего жеребца.       Не в силах даже пошевелить пальцами, Калеб едва смог перевести взгляд на то, как один из людей контрабандиста прилагал усилия, чтобы совладать с Кареем, пытаясь удержать того за поводья, но в одиночку так и не справился: конь успешно лягнул того в грудь, но когда на него навалились сразу трое мужчин, Карей недовольно заржал и, в конечном итоге, оказался повержен.       — Строптивый черт, — хищно усмехаясь, продолжил Миллер. — Прямо как его хозяин.       Удар рукоятью револьвера пришелся Куинну в висок; тот лишь застонал от боли, закрывая глаза. Однако еще несколькими шлепками по больной щеке Миллер удерживал Калеба в этом мире.       — Ну, куда же ты, Куинн! Мы еще не договорили. Не смей отключаться.       Нахмурив брови и в очередной раз кашлянув кровью, ирландец оскалился. Сдаться врагу, увидеть то, как он чувствует вкус победы, было тем, на что Куинн пойти не мог. Он был готов сражаться до последнего с честью, нежели умереть трусом.       — Ты навлек на себя смерть, когда решил пойти против меня, — прохрипел Калеб, сплюнув слюну, смешанную с кровью, в сторону. Эти слова вызвали на лице Миллера лишь кривую усмешку.       — Да что ты? Кажется, ты сейчас гораздо ближе к смерти, чем я, гончая тюремщика, — задорно проговорил контрабандист, вставая с колен и выпрямляясь перед мужчиной во весь рост. В таком положении Куинн чувствовал себя еще более униженным. — Жил как никому не нужный пес и сдохнешь как никому не нужный пес, Калеб!       Мужчина, стоявший рядом с Миллером, на глазах у Куинна перезарядил его револьвер, и передал обратно в руки контрабандисту. Тот, недолго думая, наставил оружие на Калеба, дыхание которого становилось все тише.       — Какого это, интересно, умереть от пули из собственного револьвера?       Миллер на мгновение замешкался, рассматривая позолоченное обрамление оружия. Нет, тратить на шавку тюремщика смертельную пулю было неразумно. В голове у контрабандиста появилась другая… более изощренная мысль.       — Хотя… Знаешь, Калеб, подарить тебе быструю смерть будет слишком легко. Я хочу, чтобы ты помучился. Я тоже мучился, когда ты поднасрал в мои планы и убил моих людей!       С торжествующим видом Миллер приставил к левому колену Калеба револьвер; большой палец, скользнувший по спусковому крючку, в конечном итоге нажал на курок сначала один, затем второй раз. Куинн, еле находившийся в сознании, не сразу понял, что произошло, пока ногу не пронзила острая боль. Стиснув зубы, ирландец мучительно заорал на потеху Миллеру и его людям. Ничто не веселило преступников так, как страдания умирающего.       Не желая тратить драгоценное время дольше, Миллер, даже не бросив взгляда на истекающего кровью Калеба, пошел от него прочь.       — Босс, а не опасно оставлять его здесь? — засуетился один из головорезов, мгновениями назад предавший Калеба. Пускай, он знал Куинна недолго, но даже в таком положении ирландец вызывал у мужчины страх. Бандит был уверен, если Калеб выживет, то достанет его даже из-под земли. И размозжит говнюку голову. Такова была цена предательства.       — Посмотри вокруг — до ближайшего города еще ехать и ехать, а здесь такая глушь, что найдут его разве что стервятники, — усмехнулся Миллер, ободряюще похлопав мужчину по плечу. — Он нежилец.       Калебу хватило сил проследить взглядом за Миллером и его людьми: они быстро запрыгнули на лошадей, которые подняли в воздух взвесь песка и пыли, и исчезли в тот момент, когда болевой шок, потеря крови и усталость забрали его в иной, как ему казалось, мир.       Однако Куинн и подумать не мог, что свет, который должен был оказаться его путеводной звездой по ту сторону, был светом ярко горящей керосиновой лампы, а сам он лежал на чьей-то наскоро сделанной из груды сена и простыней постели. Когда едва живой ирландец с кряхтением попытался приподняться, его тут же уложили обратно целых три пары рук, пускай в этом и не было нужды: после такой обильной потери крови Калеб был предельно слаб, так что даже без чужой помощи свалился бы обратно, не в состоянии даже сесть на кровати.       По прошествии времени Калеб отчаянно пытался ухватиться хоть за малейшее воспоминание о дальнейших событиях того дня, но они каждый раз ускользали у него из рук, словно согретый солнцем песок. Ничего удивительного в этом не было: большую часть времени в каньоне Куинн провел в агонии, захлебываясь кровью. Помнил он лишь из ниоткуда взявшиеся женские руки на плечах, а затем — полный отчаяния крик. Через какое-то время чужие ладони, более сильные, подхватили бездыханное тело, именуемое Калебом Куинном, и бросили на что-то мягкое; впрочем, ирландец уже не особо что-либо чувствовал, кроме раздирающей все тело боли. Под размеренный цокот лошадиных копыт сознание, наконец, покинуло Куинна; с какой-то немой благодарностью он провалился в небытие.       Пришел в себя Калеб уже с наскоро перемотанным бинтами лицом, с жуткой конструкцией на левой ноге, в домике никому не известного хирурга на краю Оклахомы, под удивленные, но радостные взгляды спасших его людей.       Как выяснил Куинн позже, остался в живых он по воле случая: пожилая семейная пара — Калеб всю оставшуюся жизнь жалел, что не спросил у них тогда их имена, — преодолевавшая долгий путь из одного штата в другой на повозке, в которой они провозили все свои сбережения, в абсолютной пустоши услышала возгласы о помощи. Вместе пара приняла решение подъехать ближе, и увиденное повергло их в шок — молодая девушка лет тридцати сидела у дороги и, срывая голос, кричала, пытаясь хоть как-то привлечь внимание. На ее коленях покоился бездыханный мужчина: поначалу, старики подумали, что тот мертв — его крови было так много, что весь подол серого платья дамы оказался целиком залит ею. Завидев откликнувшихся людей на ее вопли, она, не имея возможности встать, растерла окровавленными пальцами слезы по своему лицу.       — Тебя из этой передряги вытащила какая-то девушка. Красивая, с острыми скулами. И странной короткой прической — я не видела никогда такой: может быть, новая мода на материках? — призналась старуха, когда Куинн более или менее пришел в себя после произошедшего, приобретя способность снова связно говорить. — Она весь путь так крепко держала тебя за руку — видимо, боялась, что ты не выживешь. Тебе это о чем-нибудь говорит? Ты знаешь ее?       В тот момент Калеб, зацепившись за возникший перед глазами образ, вспомнил незнакомку, явившуюся к нему в баре Сильвертона, аккурат после первой поимки Миллера. Когда Куинн прокрутил в голове сказанную девушкой в тот вечер, как казалось тогда Куинну, полнейшую ересь, картинка сложилась и будто бы обрела четкость. Вместе с тем вопросов становилось больше, чем ответов. Казалось, ее смех, отпечатавшийся где-то глубоко в сознании Куинна, все громче звенел у ирландца в ушах.       «Знатно же достанется такому лицу…»       «…но настоятельно советую поберечь ногу».       Калеб умел врать и делал это более чем хорошо — ложь была неотъемлемой частью тех, кто так отчаянно хватался за жизнь; однако впервые он ощутил укол совести после сказанной пожилой паре неправды.       — Нет… Нет, я не знаю кем была эта девушка. Должно быть, сама Фортуна во плоти вытащила меня с того света.       Пожилая пара поделилась тем, что загадочная девушка, стоило повозке достичь въезда в первый город на границе, попросила остановиться, чтобы сойти с пути: создавалось впечатление, будто что-то мешало ей двигаться дальше. Не в силах остановить поток беззвучных слез, незнакомка бегло сняла странно расположенные на ушах серьги и протянула старухе, перекладывая их из своих окровавленных дрожащих ладоней в руки той.       — Возьмите, они золотые, — едва справляясь с дрожью в голосе, проговорила она. — Никто не будет оказывать помощь в этих краях бесплатно — предложите их в качестве награды. Умоляю, поторопитесь: не дайте ему погибнуть.       Чтобы не ворошить и без того смутные чувства Калеба, старуха не стала упоминать то, с какой горечью на лице незнакомка провожала повозку с бездыханным телом Куинна. Не стала она говорить и про то, что эти серьги — это все, что у нее было.       Как и просила того незнакомка — золотые украшения были переданы хирургу, к которому привезли едва живого ирландца. Тот оказался не слишком приветливым мужчиной, но свое дело знал, да и платы за помощь не взял — посчитал грехом грабить пожилых людей и человека, который одной ногой был на том свете. Старики все же дождались окончания операции и того момента, когда ирландец, которого заранее похоронили, подаст первые признаки жизни, а затем продолжили свое путешествие, посчитав долг выполненным.       Мужчина, прооперировавший Калеба, сказал, что тому крупно повезло: если бы он остался еще хоть на пару часов под палящим солнцем, то вряд ли бы смог сидеть здесь и разговаривать с ним.       — Ты тот еще везучий ублюдок, Куинн, — усмехнувшись, признался тот. — Если бы не та девка, твое тело уже сожрали бы стервятники.       Хирург объяснил ирландцу, что роковые выстрелы, оставленные Миллером, раздробили коленную чашечку — он постарался собрать его колено, как только смог, однако предупредил сразу: здесь чуда ждать не стоило. С очень высокой вероятностью ортез с этого дня станет лучшим другом Калеба и останется таковым до конца жизни — ублюдок Миллер обеспечил Куинну хромоту.       С лицом дела обстояли не лучше: пуля раздробила челюсть, и ее смещение было слишком сильным, чтобы привести щеку Куинна в первоначальный вид.       Восстановление заняло у Калеба почти шесть недель; на пятой Хелширская банда — вернее то, что от нее осталось — все же нашла своего главаря, ошарашив того не самыми приятными новостями.       — Миллер сбежал, босс. С концами, видать, — начал один из громил, недовольно поглядывая на с трудом сгибающуюся в колене ногу Куинна. — А еще тюремщик активно разыскивает тебя. Думал, что ты в бега бросился, пока мы ему все не объяснили.       — Долго же вы ему это объясняли, — презрительно бросил ирландец, со стоном выпрямляясь на стуле. Он еще не до конца привык к ортезу, а ходьба даже на небольшие расстояния доставляла ему боль.       — Он сказал привезти тебя обратно в Хелшир для заключения под стражу, — продолжил тот. — Сказал, что ему не нужны бесполезные полудохлые псы, босс.       Бесполезный полудохлый пес. Да, именно таковым Калеб себя и чувствовал, отлеживаясь здесь, в глуши, уже второй месяц. Сломленный и израненный. Куинн вспомнил про Карея — и ярость еще сильнее заполнила его разум. Мысль о мести ублюдку Миллеру еще никогда не была такой сладкой.       — Мне нужно время, — отрезал Калеб. Он понимал, что смысла торговаться не было — правила игры устанавливал не он, но все же решил рискнуть.       — Он просил передать, что у него нет времени, — со вздохом пробормотал громила. — И он не будет ждать. Если ты через неделю не появишься в «Хелшире», он сам найдет тебя здесь, только заявится сюда с кандалами.       В очередной раз Калебу не оставили выбора: спустя пять дней — еще два он отсчитал про запас на дорогу с больной ногой — ирландец покинул гостеприимный дом хирурга. Куинн заплатил ему из денег, привезенных членами банды; тот поколебался, но все же забрал положенную ему плату. В обмен на это мужчина отдал Калебу женские золотые серьги, переданные ему старухой.       — На случай, если вдруг снова встретишь ту девку, — ухмыляясь, пояснил он, — не забудь поблагодарить ее как следует!       Мужчина, попытавшись развеселить ирландца, показал тому неприличный жест. Калеб лишь покачал головой — ему сейчас было не до шуток. А уж тем более не до плотских утех.       Тем не менее, всю дорогу до Хелшира мысли Куинна раз за разом возвращались к той самой незнакомке. Была ли она его ангелом-хранителем или воплощением дьявола на земле? Калеб понять не мог. Ее появление было столь неожиданным и спонтанным, что Куинн задавался вопросом: сулила ли она ему одну лишь удачу или, как всадник апокалипсиса, появлялась лишь тогда, когда в его жизни должно было произойти что-то непоправимое? Он хотел изучить ее, словно самую сложную в его жизни загадку, но из подсказок было лишь это ничего не значащее украшение. Калеб даже имени ее не знал.       Ирландец с первых мгновений, когда золотые сережки оказались у него в руках, почувствовал, что они каким-то магическим образом успокаивают его и даже — Калеб считал это самовнушением — притупляют боль, поэтому взял в привычку перекладывать их из руки в руку, достав из внутреннего кармана новехонького жилета. Этим он занимался и сейчас, после того как ноги привели его в наполненный ирландцами бордель.       По правде говоря, Куинн бывал в таких заведениях довольно редко — плотские утехи интересовали его исключительно, когда того требовала физиология. Калеб даже не помнил, когда в последний раз занимался любовью. Проститутки, сами того желая, были исключительно игрушками для удовлетворения потребностей за определенную плату. Куинн старался относиться к этому проще, но, замечая совсем молоденьких девочек среди разукрашенных шлюх, его воротило: он даже не мог представить, каким гребанным извращенцем надо быть… чтобы возлежать на одной постели с ребенком.       Калеб на этот раз находился тут по одной простой причине: большая часть его парней, уставшая от тяжелой дороги до Линкольна, решила провести свободное время под юбками у дам легкого поведения. Да и больная нога Куинна с каждой секундой все сильнее напоминала ирландцу о том, что ему отдых нужен не меньше воздуха. Ближайшим местом, где можно было как следует накатить, а затем безопасно провести ночь, был этот бордель. Калеб надеялся, что его нынешний внешний вид отпугнет падших женщин, и он сможет спокойно занять свое место у барной стойки, пока его не вырубит от выпитого алкоголя.       Приглушенная живая музыка, наигранный женский смех, прерываемый кокетливым хохотанием, шорох поднимающихся юбок… Все это никаким образом не трогало Куинна, пока тот, как того и хотел, осушал один стакан виски за другим в отчаянной попытке унять боль. Новые кожаные штаны были достаточно удобными и приятными внешне, но в них было ужасно жарко под палящим солнцем: из-за этого ему казалось, будто колено горит огнем. Хотелось поскорее снять одежду и отправиться наверх, чтобы провалиться в беспокойный сон, но перед этим ему жизненно необходимо нужно было выпить. Много выпить.       Алкоголь был всегда крайне противоречивым способом расслабиться — на одних он действовал именно так, позволяя забыться на какое-то время, а другие наоборот становились раздраженными и часто позволяли себе то, что в обыденной жизни им было недоступно в силу собственных принципов. Настроение Калеба колебалось от одной крайности к другой, напрямую завися от того, какие именно мысли одолевали его в конкретный момент.       Разум на этот раз сыграл с Куинном злую шутку: коварный, он зацепился за воспоминание о том, как Миллер наставляет на бездыханного Калеба револьвер, стреляя снова и снова… Он всего на секунду прикрыл глаза, но даже за такое короткое мгновение в ушах гулом раздался звук выстрелов. По спине Калеба пробежала волна мурашек: вздрогнув, он снова распахнул глаза, сверля взглядом стоящий перед собой полупустой стакан с виски. Левая нога, на которую он практически не опирался, отдавала постепенно отступавшей тянущей болью, стоило Куинну влить в себя еще порцию алкоголя.       Калеб, не особо соображая, что именно делает, достал из кармана жилета золотые сережки, перебирая их между пальцев. Это действие умалило гнев, но ненадолго — перед захмелевшим взглядом возник образ незнакомки: ее платье, руки и лицо были полностью красными от крови. Его крови. Она смотрела куда-то сквозь него и что-то кричала, но беззвучно; однако по губам ирландец смог прочитать лишь:       «Калеб!»       От прикосновения чужой руки к собственному плечу, Куинн, вырванный из своих мыслей, неловко дернулся. Он хотел было предупредительно зарычать, повернув голову, но на это ему уже не хватало сил, да и пышногрудая девушка вряд ли представляла для него опасность. Калеб посмотрел на нее с какой-то смесью недовольства и разочарования.       Возможно, он просто не хотел признаваться себе в том, что надеялся увидеть вместо нее кого-то другого.       Несмотря на то, что Куинн никоим образом не отреагировал на внезапно появившуюся компанию, девчушка все равно уверенно подсела за стул рядом с ним, выставляя локоть вперед, чтобы опереться подбородком на ладонь. У нее было миловидное личико — в меру смазливое, чтобы конкурировать с другими, более молодыми дамами в негласной борьбе за клиентов; вульгарно открытое приторно-розовое платье выгодно подчеркивало фигуру. А еще Калеб заметил ее беглый изучающий взгляд. Такой был только у одного типа людей. Скорее всего, именно украшение, лежавшее в ладони у Куинна, привлекло ее внимание, раз она решила сунуться к нелюдимому ирландцу.       «Воришка?»       — Милая побрякушка, — начала она, заигрывающе приподняв уголок губ. — Могу я примерить?       Возможно, если бы у Калеба было иное настроение, а чувства, обострившиеся от влитого в себя виски, с такой точностью не подмечали детали, то Куинн ответил бы на эту дерзость не меньшим флиртом. И, скорее всего, их недолгое знакомство окончилось бы в постели.       — Нет, — отрезал Калеб, сощурившись и недовольно накрыв пальцем украшение. Он был не в настроении мириться с надоедливым обществом проститутки, пускай она и была женщиной. На данный момент это мало его волновало. — Руки прочь.       Обычно Куинн, впитавший с молоком матери уважение к слабому полу, никогда не позволял себе грубить даже шлюхам, вне зависимости от того, насколько падшими те были. Однако долгий путь до Линкольна, алкоголь, боль в ноге и хруст раздробленной челюсти сделали его более нетерпимым, чем всегда. Вдобавок такого наглого вмешательства в личное пространство в тот момент, когда Калеб больше всего хотел побыть один, он простить не мог.       Проститутку, однако, полученный отказ раззадорил лишь еще больше и, осмелев, она прижалась выпирающими из-под корсета грудями к руке Калеба; ее ладонь плавно скользнула под пальцы Куинна, разжимая их, чтобы добраться до интересующих ее сережек.       — Не будь таким суровым, mo chick*! — губы девушки скользнули по кожаному плащу на плече. — Я примерю разочек и сразу отдам!       Услышав не слишком методичный ирландский из уст этой проститутки, Калеб удивленно вскинул брови: этот бордель взращивал не просто шлюх, а отменных манипуляторов, способных распознать и с необычайной легкостью не только задрать юбку платья, но и надавить на слабое место. Секундного промедления было достаточно. Калеб, потерявший бдительность, не сразу заметил, что в его кожаной перчатке больше не было золотого украшения.       Распутная девка, крутившаяся на стуле рядом с ним, с какой-то необычайной быстротой умудрилась нацепить их себе на уши, вертя головой перед Калебом, будто перед зеркалом.       Он не мог поверить в то, что купился на этот дешевый спектакль. Проститутка заполучила дорогое по всех смыслах украшение, и теперь собиралась ретироваться. К счастью, пышные юбки помешали ей встать достаточно быстро, и Куинн, сделав резкий выпад, пятерней в ту же секунду оказался у девки в волосах, до боли стискивая их на затылке. Даже когда та вскрикнула от боли, на что, разумеется, обратил внимание и бармен, наблюдавший за этой сценой, и другие посетители, сидевшие неподалеку, Калеб не ослабил хватку. Стискивая зубы от гнева, он проговорил злобным шепотом ей в лицо:       — Верни мне чертовы серьги.       Не дождавшись никакого отклика на свои действия, Куинн, пытаясь показать, что настроен как никогда серьезно, тряхнул проститутку за волосы снова.       — Сейчас же.       Впервые за очень долгое время Калеб смотрел в глаза девицы, быстро наполнившиеся слезами, безо всякого сострадания. Несмотря на то, что это была представительница женского пола, она преследовала корыстные цели и должна была усвоить этот урок. Никто не любит, когда их обводят вокруг пальца.       Когда кулак Куинна разжался, проститутка, быстрее пули, дрожащими руками сняла с себя серьги и кинула их ирландцу. Они со стуком прокатились по барной стойке, но Калеб легко подловил их. Кажется, добрая часть бара наблюдала за развернувшимся представлением, но Куинну было все равно. Важно было лишь то, что эта ничего не значащая для остальных побрякушка снова оказалась у Калеба.       — Забирай свою дешёвку! Больной ублюдок!       Куинн даже не проводил девицу взглядом. А вот его настиг осуждающий взгляд бармена, который на протянутый ирландцем пустой стакан из-под виски ответил отказом.       — Мистер, вам хватит. Настоятельно рекомендую занять спальню наверху, пока о случившемся не узнала хозяйка борделя. Своим поведением вы распугиваете клиентов и девочек.       «Девочек? Да это настоящие воры!»       Калеб хотел было проигнорировать не сдавшийся никому монолог этого хамовитого парнишки, но виски в его стакане закончился раньше, чем он дошел до той отметки, когда ему было бы совсем уж плевать на происходящее. Поэтому Куинн поднял захмелевший взгляд на бармена: тот был совсем молод, а озорные голубые глаза подсказали Калебу, что он был не так прост, каким казался. Про таких обычно говорят, что язык доведет до петли.       Куинн, нахмурившись, зажал в зубах сигару, которую только что закурил от керосиновой лампы.       — Тебя как зовут, парниша?       — Джим, — удивленно ответил тот.       — Приятно познакомиться, считай. А теперь… Не пошел бы ты нахер, Джим?       Калеб хоть и съязвил ему с превеликим удовольствием, специально сбросив пепел на идеально выдраенную барную стойку, тем не менее посчитал, что предложение было разумным, и поспешил им воспользоваться, с трудом опускаясь на больную ногу, чтобы, прихрамывая, пройти к лестнице, ведущей наверх.       Путь оказался не таким уж и легким для человека, выпившего практически залпом почти бутылку виски, да еще и с ортезом на ноге. Витиеватость ступеней вскружила Калебу голову; навстречу ему, заливисто хихикая, друг за другом бежали две девушки — одна держалась за подругу со спины, пока та, быстро преодолевая лестницу, стремилась вниз, придерживая юбки платья руками. Поравнявшись с Куинном, они, тем не менее, сделали паузу и на мгновение замолкли, минуя ирландца. Видимо, суровый внешний вид сыграл ему на руку: впервые в жизни Калеб радовался тому, что выглядит так хреново. Вступать в еще один конфликт с проститутками сейчас ему хотелось меньше всего.       Оказавшись на втором этаже, Калеб был затянут в пучину разврата: из приоткрытых дверей тут и там слышались мужские и женские стоны удовольствия, а кое-где даже вскрики и шлепки. Куинн, в поисках свободной комнаты, случайно наткнулся на одного из своих ребят и поспешил отвести взгляд: тот, грубо подминая под себя проститутку, не жалея сил вжимал ее тело в кровать, осыпая неизвестно кого проклятиями на ирландском.       Калеб понимал, что в спальной зоне борделя без сопровождения какой-либо девицы выглядел крайне странно. Однако волновал его сейчас лишь вопрос наличия незанятого никем пространства: ему хотелось поскорее найти место, где можно было снять чертов ортез и прилечь. Пройдя больше половины этажа, Куинн испустил разочарованный стон. Неужели здесь не было ни одной пустой спальни?       На счастье ирландца, последняя комната в конце коридора встретила его непривычной тишиной и чистыми простынями: Калеб, в пальцах одной руки держа непотушенную сигару, завалился внутрь без раздумий, сразу же захлопнув за собой дверь. Как будто эта спальня ждала именно его. Здесь не было ни единого намека на похоть, да и основное буйство красок разврата было достаточно далеко, так что Куинн слышал стоны и прочие подобные звуки где-то вдали, а разум, поддетый хмельной пеленой, плохо различал отдельные звуки — все происходящее для Калеба слилось в один долгий гул.       С облегченным выдохом Куинн поспешил стянуть с плеч помятый, пыльный после долгой дороги плащ, небрежно кинув тот на застеленную постель. Руки наспех сняли с головы кожаную ковбойскую шляпу, а затем вслепую пробежали по груди, расстегивая пуговицу за пуговицей на подогнанном под фигуру жилете. Количество застежек и узлов заставили Калеба повозиться: даже проститутка сейчас справилась бы с его одеждой в разы быстрее. Однако мысли Куинна сейчас были зациклены на конкретной девушке, как бы он не пытался это отрицать: золотые сережки вновь оказались у него в ладони, стоило ему опуститься в стоящее рядом с кроватью кресло.       Ощутив украшение в руках без мешающих осязанию перчаток, Калеб даже умудрился забыть, что пытался быстрее попасть в спальню для того, чтобы снять ортез и лечь спать. С взглядом знатока в ювелирных украшениях, которым Куинн, несомненно, не был, он все пытался понять, что такого особенного было в этой безделушке, раз за разом возвращающей образ загадочной незнакомки перед глазами? Вместе с легкостью в больном колене Калеб ощутил какую-то непривычную для него тоску по несбыточному. Если бы была возможность встретиться с ней еще раз, он бы так многое сказал ей…       Дым от сигары, зажатой между зубов, повело в сторону, как только в дверь спальни Калеба раздался стук. Захмелевший и усталый разум выделил этот звук четче всего остального потока звуков. С плохо скрываемым раздражением Куинн нахмурился — тот, кто решил помешать ему в желанный момент одиночества был либо чересчур храбрым, либо крайне глупым. Тем не менее, Калеб оставался рациональным и вдумчивым человеком даже под градусом алкоголя: он понимал, что после устроенного им в баре, проститутки вряд ли бы стали пытать удачу с пьяным ирландцем снова. Единственным, кто знал о том, что Куинн ушел сюда, были его парни из Хелширской банды. Калеб мысленно закатил глаза, представляя, как Буч, один из основных любителей помахать кулаками, прибежал хвастаться затеянной в борделе дракой.       Еще один весьма настойчивый стук в дверь все же вынудил Куинна нехотя подняться и, прихрамывая на левую ногу, подойти к двери, звеня шпорами. Только когда он подошел ближе, сознание переварило полученную информацию: звук был частым, а не размашистым, как бьют по двери те крепкие мужчины, что пытаются забрать проигранный карточный долг из твоего дома любым способом. Следовательно, можно было предположить…       Из-за приоткрытой двери показались сначала заинтересованные карие глаза, бегло скользнувшие по фигуре Калеба, а после, стоило Куинну открыть ее нараспашку, и уже знакомая ирландцу девушка в сером платье. Она, будто спешив и нервничая, в неестественном жесте теребила край платья в том месте, где у мужчин на штанах обычно находились карманы. От увиденного Калеб опешил и поначалу подумал, не от алкоголя ли его так помутило? Ему понадобилось моргнуть несколько раз, чтобы полностью убедиться в том, что перед ним стоит не пьяный плод воображения, а вполне себе живая, реальная девушка.       — Вы?..       — Я, — незнакомка улыбнулась так искренне, что у Куинна пересохло в горле. Хотя, может быть, во всем был виноват выпитый виски? — Здравствуй, Калеб.       Ирландец немедля пропустил даму внутрь спальни; обстановка была непривычной и слишком интимной, особенно, когда за девушкой закрылась дверь. Теперь, оказавшись на шаг ближе к незнакомке, он смог лучше рассмотреть ее: взгляд, казалось, утратил былую игривость, какую он запомнил в их первую встречу, и потух; простое платье сохранило на себе следы того рокового дня — кровь Куинна впиталась в дешевую ткань и кое-где проступала слабыми, но заметными разводами.       Она была красива; любой другой, даже самой прекрасной женщине его времени сложно было бы в этом с ней соперничать — гладкая, даже слишком, не тронутая сотнями, а то и тысячами недугов, которые легко можно было подхватить, кожа дышала здоровьем и вынуждала других девушек, коим повезло в этом плане меньше, завидовать ей. Одета незнакомка была просто, но чересчур опрятный вид и необычная прическа выдавали ее с лихвой.       Калеб попытался заглянуть ей в глаза, но ненадолго — не выдержав зрительного контакта, та через секунду отвела взгляд в сторону, сосредоточившись на, несомненно, интересной картине одной из стен спальни, где было изображено совокупление.       Ирландец не сразу вспомнил, что в правой руке, сжатые в пальцах, до сих пор находились золотые серьги. Он протянул их незнакомке; та, с наигранным удивлением посмотрев на украшения, перевела взгляд с лица Куинна на раскрытую ладонь и наоборот.       — Откуда они у вас?       — Хирург, который оперировал меня, отдал их мне. Не стал принимать плату подобным.       — Весьма благородно, — удивленно хмыкнула девушка. Ее взгляд вернулся к изучению Куинна. Она с какой-то горечью сравнивала его нынешний вид с тем, каковым запомнила его тогда, в баре Сильвертона. Конечно, Калеб выглядел лучше, чем живой труп, каким незнакомка видела его в последний раз, но девушка прекрасно понимала… лучше бы всего того, что случилось с ним, не было.       — Не совсем, — мягко усмехнулся ирландец. — Плату он взял потом, деньгами.       Возникла неловкая пауза, которую ни Калеб, ни девушка, не хотели заполнять словами. Она продолжала бессовестно его изучать, стараясь запомнить каждую деталь, словно заранее знала, что ей не суждено долго пробыть с ним, а он, обескураженный, пытался подобрать нужные вопросы, чтобы задать их, пока выдался шанс, но мысль упорно не хотела идти, путаясь в помутненном алкоголе сознании. Видимо, Куинн до сих пор не упускал возможности, что все происходящее сейчас лишь галлюцинации.       — Кажется, они ваши, — неловко начал он. — Лучше будет, если вы заберете их.       — Не нужно, — отрезала незнакомка. — Я видела, как вы чуть не избили за них проститутку в баре. Должно быть, они стали для вас что-то значить.       «А Вы наблюдали?»       «Возможно».       Калеб хотел возразить, но понял, что это было бессмысленно — она читала его, как открытую книгу. А он, напротив, впервые в жизни, чувствовал себя глупым юнцом, не знающим, куда заводит его этот разговор.       — Что же… Получается, это вы мой ангел-хранитель, — не вопрос, утверждение; первая логически сформированная мысль с того момента, как эта дама переступила порог. — Я был бы мертв, если не вы. Позвольте хотя бы узнать ваше имя, миледи.       — Зарина. Меня зовут Зарина.       «Зарина». Калеб с минуту перебирал известные ему английские имена, но ничего похожего он вспомнить не смог. Однако на языке крутилось одно слово; Куинн не знал, откуда оно взялось в его разуме.       — Золотая, верно? Красивое имя, — задумчиво начал ирландец, — и хорошо отражает вас. Ваш свет невозможно не заметить.       Возможно, именно односолодовый виски развязал Калебу язык, а, возможно, близость этой девушки пьянила его хлеще алкоголя. Он едва сдерживал внезапное желание прикоснуться к ее лицу, чтобы провести тыльной стороной ладони по острой скуле, наблюдая за тем, как от его касания она прикроет глаза. Эта мысль была так соблазнительна, что Куинн даже не успел осознать, что между ними вновь повисла тишина.       — Я не должна была вмешиваться, — вдруг призналась она.       — И все же вы вмешались, — верно подметил Калеб. Он не мог проигнорировать то, как Зарина закусила губу, пытаясь увильнуть от ответа. Недаром Куинна прозвали псом — у него был поразительный нюх на людские слабости и, если ему нужно раскопать во всех этих эмоциях правду, рано или поздно, он обязательно должен был ее найти.       Отведенный в сторону взгляд и переминание с ноги на ногу означало одно: Калеб был на верном пути.       — Я не могла оставить вас умирать там, Калеб.       — Но почему? Вы ведь меня даже не знаете, — Куинн сделал к ней шаг навстречу. Алкоголь помог ему стать чересчур храбрым: даже позабыв про боль в колене, он подался вперед и взял ее руку в свою. — Пожалуйста. Я хочу понять.       Манипулирование всегда было «коньком» Калеба после изобретательства; эта уловка сработала так, как он того и хотел: щеки Зарины покрылись румянцем, пускай в слабом свете свечи это было практически незаметно.       — Я… — ее голос предательски дрогнул. Но руки так и остались в крепких ладонях ирландца. — Я и так сказала вам слишком многое. Все должно идти своим чередом.       Вопросительно изогнутая бровь Куинна ничуть не удивила Зарину. Однако удивило ее то, что в следующую секунду ирландец, сильно наклонившись, коснулся губами ее уха. Его темные густые усы щекотали нежную кожу, но девушка не обратила на это внимания.       — Тогда зачем вы здесь?       Зарина, еле найдя в себе силы отстраниться, метнула на ирландца уязвленный взгляд, искренне не понимая, зачем он задает ей такие вопросы в таком месте, находясь в такой опасной близости. Как будто это не было очевидным.       Калеб прекрасно знал, что ответ на его вопрос настолько лежал на поверхности, что только дурак или пьяный не заметил бы его. Он был пьян физически, но трезв на чувства, и поэтому хотел полностью удостовериться в том, что именно эта девушка к нему испытывает.       — Я просто хотела убедиться, что вы живы.       — Только и всего?       Нахальство Калеба не прошло бесследно — равновесие Зарины было нарушено; в ворохе мыслей едва ли удавалось найти хоть что-то, что было бы не связано со стоящим рядом ирландцем. Мысленно послав все случившееся и еще не случившееся куда подальше, девушка быстро преодолела расстояние между ними, приподнявшись на носки. Несмотря на то, что Куинн был чертовски высоким, это не помешало ей порывисто обнять его шею дрожащими ладонями и в нетерпении притянуть в настойчивый поцелуй.       Калеб, рассчитывавший на такой поворот событий, ничуть не удивился, когда пылкие губы накрыли его собственные, и, словно сжалившись над девушкой, склонился сильнее, не разрывая поцелуя. Зарина, побоявшись его стремительных и цепких объятий, отстранилась также быстро, как и прижалась к нему; на раскрасневшемся пуще прежнего лице Куинн прочитал лишь желание зайти дальше, которое она всеми силами подавляла в себе.       — Этого я тем более делать не должна, — запинаясь, проговорила Зарина. Их губы практически соприкасались друг с другом, а дыхание сбилось у них обоих.       Калеб, словно решив еще помучить оказавшуюся в его клетке птицу, только крепче прижал ее к себе одной рукой. По правде говоря, из-за алкоголя и возбуждения он едва стоял на ногах. Однако Куинн в любом состоянии был не из тех, кто легко давал желаемое, поэтому, вызывая у Зарины волну дрожи, опустился колющейся из-за бороды щекой по тонкой шее, оставляя на ней легкий, едва весомый поцелуй. Как же давно Калеб не чувствовал ничего подобного.       — Тогда почему вы не уйдете? — усмехнувшись, заметил ирландец. Для него все происходящее было едва ли игрой, в которой не было победителей и проигравших. Он хотел добиться признания от Зарины, трепещущей от любого его прикосновения к ней.       — Разве вы хотите, чтобы я ушла? — парировала Зарина, практически шепча это в губы Куинна, который, перестав мучить ее шею, все же вернулся лицом к ее лицу.       Они оба знали ответ на этот вопрос. Даже если бы Калеб напрямую сказал ей «нет», это ничего бы не изменило — слова сейчас были совсем не нужны. Так что Куинн, приняв своё поражение, сам притянул ее в долгий, грубый поцелуй, вырывая из груди Зарины удовлетворенный стон.       Калеб не помнил, как они оказались на постели — помнил только наспех стянутую Зариной с его плеч рубашку, тут же улетевшую на пол, а затем, как женские руки мягко опустили его на кровать, случайно или специально задевая свежий шрам, оставшийся от пули одного из людей Миллера. Куинн оскалился, но, боясь спугнуть девушку, сам потянул ее на себя, помогая приподнять юбки, чтобы та оказалась у ирландца на коленях и зарылась ладонями в короткие черные волосы, едва тронутые сединой.       В перерывах между остервенелыми поцелуями и неловкими попытками лишить друг друга одежды, Зарина все же обхватила лицо Калеба ладонями и со всей серьезностью заглянула ему глаза в глаза. Он смотрел на нее с таким обожанием, с каким не смотрел ни на одну девушку в своей жизни, с которой имел близость.       Стоило Зарине выпрямиться, чтобы снять через голову мешающее платье, как ладони Куинна с нетерпением проскользнули под одежду, вдоль обнаженной спины, вызывая толпу мурашек, а затем, в конце концов, коснулись небольшой груди, рефлекторно сжимая пальцами темные бусинки сосков. Она, не ожидав таких резких ласк, прогнулась, но затем, перенимая на себя инициативу, все же заставила Калеба дать ей возможность прошептать ему кое-что очень важное. Зарина знала, что впоследствии Куинн, сидя в каком-нибудь баре на окраине штата, будет перебирать ее слова, прогоняя их в голове не хуже, чем алкоголь через кровь.       «Калеб, я не смогу быть всегда рядом. Впереди тебя ждет еще целая вереница испытаний…»       «…люди будут предавать тебя раз за разом, опуская на самое дно…»       «…но ты — не такой как все. Твой гений найдет свое место, как и твоя месть, просто…»       «…Береги себя».       Наутро от нее останутся одни воспоминания, смятые простыни и золотые серьги, которые Калеб мысленно поклянется хранить до последнего вздоха. Весь следующий день он будет опрашивать обитателей борделя о загадочной девушке с короткой прической по имени Зарина, но никто не сможет помочь ему найти ее. Более того, большинство покрутит пальцем у виска, а за глаза будут говорить, что у пса тюремщика окончательно поехала крыша.       Калеб был уверен: их следующая встреча с загадочной Зариной была лишь вопросом времени. А пока ему оставалось только ждать. И готовить план вендетты говнюку Миллеру.