Самый длинный тоннель в мире

      Открывшаяся в августе 1895-го года железнодорожная линия, соединяющая итальянский Милан и швейцарский Бриг, пролегала через Годдардский тоннель — самый длинный в мире на тот момент; двадцать минут полной темноты были частью ее таинственного обаяния. Железнодорожные власти немедленно окрестили это место «Тоннелем влюбленных», уверяя публику, что подобное мероприятие весьма романтично и совсем не связано с экономией на газовых фонарях. Поначалу публика побаивалась, но вскоре привыкла, и теперь каждый зимний сезон свет европейского общества отправлялся в Альпы лечить мнимые и реальные болезни в швейцарских лечебницах, а каждое лето возвращался в Италию погреться на солнышке.       Сейчас было начало зимы: воздух уже звенел чистотой, дамы облачились в модные меховые шубки, а поезд «Милан-Бриг» горделиво пыхтел на перроне, обещая прокатить с ветерком до самых гор. Паровой котел шипел и выпускал облака дыма, проводники зычно объявляли приветствия, чемоданы грохотали по мостовой. Под эти призывные звуки в купе первого класса вошли двое: почтенная пожилая дама и сопровождающий ее светловолосый молодой человек, одетый дорого и ярко, вплоть до зеленого бархатного пиджака и крупного пиона в петлице. Молодой человек выглядел лет на двадцать пять, дама же держалась в том возрасте, когда каждый день рождения у одних родственников вызывает умиление, а у других неизбежно-досадливое «да сколько можно!». Молодой спутник был явно из первых и обращался с ней крайне нежно: терпеливо помог снять роскошную песцовую шубу, усадил у окна, устроив рядом трость, и расставил на столике пузырьки с сердечными каплями. Судя по всему, отношения у них были милейшие, называла она его не иначе как «Алан, мой чудный мальчик». Он же неизменно обращался к ней «дорогая тетушка Эстель», каждый раз наклоняясь и говоря предельно громко, как человеку, на слух которого он не слишком полагался. При первом гудке он разложил газету у нее на коленях, а сам сел напротив и облокотился на небольшой чемоданчик, внимательно рассматривая перрон. Пальцы его выстукивали нетерпеливый ритм на кожаной обивке сиденья.       Вскоре дверь в купе дернулась, и на пороге возникла похожая — и одновременно не похожая — пара: темноволосый аккуратно одетый молодой человек примерно одного возраста с Аланом и леди — явно моложе тетушки Эстель, но такая сухая и морщинистая, словно ее высосали из собственного тела через трубочку.       Кинув один взгляд на Алана и его тетушку, новая пассажирка скривилась.       — Клянусь святыми мощами, Теодор, — сказала она громким шепотом своему спутнику, — если нас еще раз распределят в купе с шотлашками, я предпочту остаться на всю зиму в Милане и умереть от больных нервов.       Ее шепот был достаточно выразителен, чтобы быть услышанным Аланом, однако тот не изменил своей учтивой улыбки и лишь поднялся с приветливым: «Доброе утро, леди Денвилл».       А вот юный Теодор на это болезненно нахмурился:       — Спокойнее, мама, вам нельзя волноваться. Вы же знаете, нас селят с ними, потому что мы, как и они, — британцы…       — Шотландцы — не британцы! — вдруг громко и отчетливо произнесла тетушка Эстель. Когда остальные трое удивленно воззрились на нее, не ожидая от тугой на ухо старушки подобной прыти, она ткнула на что-то, возмутившее ее в газете, и так же скрипуче повторила: — Глупости тут какие пишут про Флетчера, мол, британец стал лучшим на международном матче по регби, хотя всем известно, что он — шотландец. Шотландцы — не британцы!       Леди Денвилл закатила глаза и скривилась сильнее, но под умоляющим взглядом сына все же переступила порог купе. Она позволила Теодору снять ее шубу (что казалась соболиной, но на самом деле была крашеным кроликом), поправила на шее нитку крупного жемчуга (слишком круглого, чтобы быть настоящим) и наконец уселась рядом с тетушкой Эстель (достаточно далеко, чтобы выказать свое неудовольствие соседством).       Теодор сел напротив, рядом с Аланом, и очевидно пытался вести себя непринужденно, однако суетливость, с которой он доставал из кармана книгу, роняя при этом платок, одергивая свой твидовый пиджак и густо краснея, говорили об обратном. Наконец успокоившись, он положил левую руку на сиденье — туда же, где на приличном расстоянии покоилась правая рука Алана, и выдохнул. Сам Алан все это время сидел совершенно расслабленно и не обращал на суету соседа никакого внимания, разве что уголки его губ самую малость — незаметно для окружающих — поползли вверх.       — Я никак не возьму в толк, — возмущалась меж тем леди Денвилл, обращаясь к Алану раздраженно, — чем леди Маккейн так не угодили британцы.       — Простите тетушку, она дама старых порядков, — отвечал ей Алан со всей вежливостью. — В ее времена было не принято любить тех, кто веками вырезал твоих соотечественников, упразднил твой парламент и заключил правительство в экономическое рабство. Что тут скажешь, консерватизм.       — Шотландцы — не британцы! — снова объявила тетушка Эстель, тыча в газету длинным трясущимся пальцем.       Леди Денвилл смерила их обоих презрительным взглядом.       — Вы ведь даже не выглядите шотландцами! — сказала она, оглядывая светлые волосы Алана, его смуглую кожу и густые ресницы.       Сказала она это так громко, что услышала даже тетушка Эстель. Оторвавшись от газеты, она подняла на леди Денвилл выцветшие глаза:       — В сегодняшнем мире вообще нельзя судить о чем-то по внешнему виду, милочка. Некоторые кролики тоже предпочли бы, чтобы их оставили в покое, вместо того, чтобы насильно перекрашивать в соболей, но ведь их мнения не спросили.       Леди Денвилл вспыхнула и открыла рот, чтобы что-то ответить, но ее возмущение заглушил долгий гудок поезда. Снаружи что-то лязгнуло, стукнуло, мерно заскрипели колеса. За окном начал мелькать хмурый пейзаж.       — Слава небесам, мы всегда выбираем разные лечебницы, — бормотала леди Денвилл, привычными движениями выпивая снотворное и доставая из сумочки затычки для ушей. — Три мили между нашей «Юргенфрау» и их «Империалом» позволят мне восстановить расшатанные нервы.       В очередной раз окинув присутствующих ледяным взглядом, она воспользовалась затычками и, устроившись на мягких подушках, откинулась на спинку сиденья. Стало тихо.       Поезд между тем влетел в первый, совсем короткий тоннель. На несколько секунд купе погрузилось в темноту, а затем снова посветлело. Взгляд леди Денвилл к этому времени был уже порядком рассеянным, и только поэтому она не заметила, что щеки ее сына теперь пылали бордовым, страницы книги у него на коленях переворачивались со скоростью, невозможной для чтения, а его левая рука лежала так близко к руке Алана, что пальцы молодых людей едва заметно соприкасались.       Новый тоннель — чуть длиннее первого — нагрянул неожиданно, обрубая все чувства, кроме осязания. Вдох, второй, третий — и снова болезненно-яркий свет. На сей раз можно было заметить, что грудь юного Теодора поднимается так быстро, словно на протяжении всего тоннеля он сдерживал дыхание. Алан же сидел, закинув ногу на ногу. Его красивые губы блестели, а обеспокоенный взгляд устремился на сиденье напротив — но обе дамы спали, леди Денвилл даже похрапывала.       Третий тоннель — тот самый. Поезд резко нырнул, и теперь купе погрузились в глухую темноту надолго. На целых двадцать минут.       Секунды длилась тишина, нарушаемая лишь гулким стуком колес, а потом что-то зашуршало, захрустело, раздался негромкий стон.       — Ох, Алан…       — Теодор, погодите… Стойте, мы сейчас опрокинем сумку! Осторож…       Оглушительный грохот всколыхнул купе.       — Что это? — вскрикнула в последующей тишине леди Денвилл.       — Шотландцы — не британцы! — зычно отозвалась тетушка Эстель, явно реагируя на что-то, увиденное во сне. Гулко стукнула ее трость.        — Превеликий боже! — застонала леди Денвилл. Судя по звукам, она спешно вставляла обратно ушные затычки и устраивалась на подушках. Вскоре она снова захрапела.       На противоположном сиденье, с которого все это время не доносилось ни вдоха, вновь завозились. Два громких шепота то и дело перебивали друг друга.       — Алан, как же я соскучился… Вы — само совершенство, каждый ваш жест, каждая улыбка — верх утонченности и стиля. Ваш запах сводит меня с ума. Я мечтаю о вас каждую ночь…       — Да-да, я тоже дрочу на вас, Теодор.       — Что вы говорите, Алан! Я… ни в коем случае, я не…       — Не дрочите?       — Да нет же, просто столь грубое слово не передает всей гаммы чувств, что вы рождаете в моей груди. Ваши глаза…       — Я несказанно рад вашей чувственной привязанности, мой милый Теодор, но не могли бы вы рассказывать о ней, попутно раздеваясь? У нас слишком мало времени.       — Ох, вы правы, Алан, конечно. Так о чем я?       — О моих глазах, кажется. Позвольте, я помогу вам избавиться от ремня.       — Благодарю вас. Так вот, ваши глаза цвета лучшей цейлонской заварки, а волосы — молочной пены, вместе же вы — воплощение, средоточие всей британской сути, чая с молоком… Ай, зачем вы укусили мой сосок?       — Это предупреждение не говорить хотя бы сейчас о политике. Еще одно слово — и я укушу вас за что-нибудь более чувствительное.       — От вас я снесу даже боль, Алан… Только вы не подумайте, что я восхищаюсь лишь вашими внешними данными. Дерзкий ум — вот ваше достоинство.       — Я пока возьмусь за ваше достоинство, не сочтите за неуважение.       — Будьте так любезны, ох… Так вот, ваш ум покорил меня еще при первой встрече в этом поезде, а уж на что горазд ваш острый язык…       — Разве сейчас он острый?       — Нет, сейчас он мягкий… и жаркий… и — ох боже — совершенно бесстыдный!       — Мне трудно сдержаться, Теодор. Ну что же вы замолкли, мой дорогой, вы хотели перечислить еще что-то из моих достоинств?       — Скорее из ваших умений, Алан. Ох… великие угодники, как вы это делаете?       — Надо просто расслабить горло, я научу вас. А теперь доставайте смазку, ваши чувственные речи распалили меня, как паровой котел. Я страстно жажду, чтобы ваш состав ворвался в мой тоннель…       — Алан! Да вы просто несносны.       — Удивительно, что вы только сейчас пришли к этому заключению. Давайте же, ну? Погодите, что это?       — Смазка.       — Да принюхайтесь, это же сердечные капли тетушки Эстель. Со мной, конечно, скоро приключится инфаркт от вашего промедления, однако применение капель per rectum вряд ли будет эффективным.       — Простите, Алан, это все моя ажитация…       — Засовывайте свою ажитацию в меня и побыстрее! Вот смазка. Можете не стесняться, я готовился.       — Конечно-конечно, я сейчас. О, вы такой жаркий… такой узкий…       — Теодор, вы пытаетесь обесчестить мое ухо.       — Ай! Простите, Алан, ради бога! О, я так виноват…       — Будете умолять о прощении на обратном пути, когда я буду втрахивать вас в этот диван…       — Алан…       — Да-да, втрахивать, а вы будете подставлять мне свой идеальный зад и насаживаться…       — Алан…       — Будете хныкать, сладко умолять отодрать вас, как грязную маленькую шлюш…       — Алан!       — Будет вам, Теодор, вам же нравится, вы еле терпите. Погодите, я вам помогу… Вставляйтесь до упора, одним движением, будьте смелее. Вот так, хороший мальчик. А теперь давайте резче. Ох, быстрее, вжимайтесь мне в ягодицы. Шлепните же, вот так… Как же я люблю, когда вы во мне, такой большой и горячий. Двигайтесь, двигайтесь, заклинаю. Вот, в такт колес, у вас чудесное чувство ритма. Глу… глу… глубже… О, мой друг, уже скоро, уже вот-вот…       — Ах, Алан, любовь моя, у меня нет сил сдерживаться… я… уже…ох! ах! Мм…       — Вы уже?       — Простите меня, Алан, я не оправдал…       — Полно вам. Просто подставьте ваш чудный рот… Шире… ох! И да, вот так языком… о великий боже! Как же хорошо… Да-да, еще, еще оближите… Неужели проглотили? Мой милый Теодор, это чрезвычайно любезно с вашей стороны, вы — настоящий джентльмен. Благодарю вас.       — Что вы, Алан, не стоит благодарности. Для меня это было удовольствие. Могу я предложить вам платок?       — Лучше предложите мне ваши губы.       — Думаете, у нас есть время на поцелуи?       — Время на поцелуи есть всегда.       Некоторое время в купе царила тишина, нарушаемая громким дыханием и шуршанием одежды.       — Алан… послушайте… простите меня за все, что я сейчас наговорил, я помню, в одном из первых писем вы говорили, что чувства для вас — это сиропно-смехотворная горячка. Но рядом с вами я не в силах сохранять спокойствие! И сейчас мое сердце разрывается от мысли, что снова я увижу вас лишь через три месяца — и всего лишь на двадцать минут… Нет, это совершенно невозможно! Решено! Я приеду к вам, пусть даже мне придется идти ночью по снегу, по горам. Между «Империалом» и «Юргенфрау» три мили, я справлюсь…       — Ваша жертвенность весьма мила, дорогой Теодор, но приберегите ее на другой случай; в этот раз от вас потребуется всего лишь постучать в соседнюю дверь.       — Но как же?..       — Я уговорил тетушку Эстель поселиться в «Юргенфрау».       — Как… почему?       — Очевидно, ваша сиропно-смехотворная горячка заразительна, и ее не способен вылечить даже целебный альпийский воздух.       — Ох, Алан!.. Я…       — Тише. Мы выезжаем из тоннеля.       Когда свет обрушился на купе, все было спокойно. Алан и Теодор сидели порознь, но что-то неуловимо объединяло их — пожалуй, это были улыбки, одинаково украшавшие их лица. Проснувшаяся леди Денвилл тоже улыбалась, предвкушая скорейшее расставание с соседями. А у самого окна, прикрыв глаза, улыбалась тетушка Эстель. Возможно, причиной ее улыбки было что-то приятное, что она увидела во сне. А возможно, новенький слуховой аппарат, который ей совсем недавно доставили прямиком из Лондона.