Отрицание.

Раб страстей, я в унынье глубоком – увы! Альтаир сидит в майхане, в самом дальнем углу, и сквозь полупьяное марево слушает песни и разговоры разгулявшихся посетителей. Слушание – это не только главный источник информации, нужной или ненужной, смотря, как распорядишься. Это прекрасный способ не оставаться наедине с самим собой. В майхане песни и танцы, здравницы и тихие жалобы на житье и судьбу, объяснения в вечной любви и дружбе, а через секунду ссоры и проклятия. Вокруг Альтаира зона отчуждения. Словно бы кто-то очертил углем по полу и приказал другим не переступать. Даже хозяин неохотно приносит новый кувшин вина засидевшемуся посетителю в белом капюшоне. Альтаир пьет, но опьянеть окончательно у него не получается. Он четко понимает, что сегодня ему нужно не это. Сумасшедшая луна в небесах сияет злым светом. Робер тоже не спит, несмотря на поздний час. Много дел: много бумаг, которые нужно прочесть, много приказов, которые нужно обдумать, много тяжелых мыслей, от которых нужно сбежать во что бы то ни стало. На столе идеальная чистота. Яшмовая чернильница полна свежих чернил, связка очиненных перьев, тонко смолотый песок. А вокруг стула, на котором за столом сидит Робер, – завал книг, выписок, отчетов, свитков, записок, сломанных перьев и даже драный кусок шелка с посланием из Китая. У Робера от усталости стучит в висках, а в глаза словно песку насыпали, но он упрямо разбирает замысловатые закорючки то одного текста, то другого, даже не разбирая языка, на котором читает. На столе трещат дорогие восковые свечи. Роберу не нравится запах масла от пузатых и низких, чадящих светильников, которые он презрительно называет масленками. В прорези узкого окна - луна, яркая, как золотая монета, зло скалится бешеным зверем, но пересветить дрожащее пламя свечей ей не удается. Жизнь прожив, сожалею о многом – увы! Тихие поскребывания сапог по стене Альтаиру скрыть трудно, так что в окне его уже встречает острие тяжелого меча. Ночью вообще трудней скрыть что-либо, нежели шумным и суетным днем. Особенно дурные желания. Робер встречается взглядом с замершим Альтаиром, бесстрашно улегшимся грудиной и локтями на подоконник, и обессилено опускает свой меч. Им не нужно слов друг от друга, тел вполне достаточно. Робер неспешно сгребает документацию в объемный сундук, стоящий рядом со столом, Альтаир собирает сломанные перья тремя быстрыми наклонами и выкидывает их в широкую напольную вазу у стеллажа с книгами, уже чувствуя за своей спиной большое и горячее тело Робера. Неясно, кто кого хочет сильнее, неясно, кто это первым затеял, все ответы теряют актуальность, а вопросы не задаются. Альтаира нисколько не смущает тот факт, что ему приходится чуть закидывать голову, а Роберу не очень нравится нависать над другими. Но для лидера большой рост – большой плюс в глазах черни. Поцелуй долог и нежен, ласки неторопливы, а тела тесно прижаты друг к другу. У Альтаира уже стоит мучительно-тесно прижатый штанами член. Робер чувствует это и самодовольно хмыкает, не прекращая прикусывать кожу на смуглой шее Альтаира, чей капюшон уже опущен, а взгляд бесцельно блуждает по скудно обставленной комнате. Робер, в отличии от Альтаира, неспешен, обстоятелен и даже в очень возбужденном состоянии крайне меток, кидая их одежды через плечо прямо на стул, так ни разу и не промахнувшись. Тело у Альтаира гибкое, угловатое и смуглое, иссушенные тяжелыми тренировками мышцы выпуклы, и поэтому кажется, что если сталь и коснется этой плоти, то сама скорее разломится от удара, словно гнилая палка. Скользить ладонями по такому неподатливому телу, с силой сминая твердые мышцы в полуласке-полупроверке на прочность, Роберу доставляет несоизмеримое ни с чем удовольствие. Альтаир тоже в долгу не остается, с силой разминая его широкие плечи, грудь и спину, где шрамов так же много, как и на его собственном теле. У Альтаира есть особенно любимый, прямо над левым соском Робера. Укус-поцелуй, снова укус и снова поцелуй делают их обоих яростными и жадными, а в глазах зажигается голодное пламя. Альтаир разворачивается и тянет своего врага на себя до тех пор, пока обнаженными ягодицами не упирается в край стола. Остается только чуть присесть на стол и медленно развести бедра, словно бы предлагая себя, хотя на самом деле, кто тут кого имеет… Альтаиру нравится, когда его почти грубо швыряют спиной на стол, подхватывая у самой поверхности, и от этого еще шире разводит бедра, издевательски улыбаясь прямо в лицо Роберу. На растягивания времени почти нет, а трахаться хочется до звона в яйцах, но Робер все же находит в себе силы торопливо растянуть наглого, нахального, улыбающегося в никуда ассасина. И когда Робер входит в Альтаира, то улыбка превращается в оскал. Еще одно отличие - Альтаир не может тихо. Ему надо буквально сказать всему миру, как ему сейчас хорошо. Робер привычно зажимает ему рот ладонью, позволяя себе лишь чуть углубить свое дыхание. Биение крови в ушах почти не застит разум, и Робер отрешенно рассматривает лицо Альтаира, который блаженно закрывает глаза каждый раз, когда Робер задвигает ему особенно жестко. А когда от паха по всему телу начинают гулять горячечные волны, Роберов контроль отключается, а Альтаир, чуть позже, буквально перестает дышать, беззвучно кончая, и слыша на периферии шумные вдохи и выдохи Робера. Даже если простит меня бог милосердный, Стыдно будет стоять перед богом – увы! Одеваются они в спешке, не замечая и не желая замечать друг друга. Робер вновь садится за свой стол, выбирает перо и вслушивается в шарканье сапог по подоконнику, убеждая себя в том, что ничего этого не было. Ничего не было.