Наташка

— Нателла. — Это что ещё за имя такое? Ты по-нормальному, по-русски скажи — Наташка. — Глаза у деда страшенные. Маньячные. А ещё — очки на цепочке и сальные чёрные волосы без признаков седины. Удивительно: в его-то возрасте. Лоб потный, слегка загорелый. Жара, июнь. — Наташка ведь? — Да хоть Даздрапермой зови, денежку плати только. Нателла выдувает пузырь из жевательной резинки и поправляет воротник атласного бирюзового платья. Зря она упаковалась. Жара, июнь. Дед сажает её в потрёпанный жигуль на заднее сиденье. В аккурат между лыжами (июнь!) и подрамниками (так они, кажется, называются?). На переднем сиденье едет какая-то мазня. Нателла прищуривается и читает: — Гэ-вэ-нэ… Это что это — гэвэнэ? — «Гвидон» значит. Гвидон Вишневский. Имя у меня такое. Нарекли меня так при рождении. Нателла фыркает: — А ещё над моим именем потешался. Дедуська, блин… Её привозят в глухомань. То ли хутор на отшибе, то ли какой-то леспромхоз. Наверное, такой персонаж только в таком месте и может жить — думает она. Он сам как леший, этот дед. Обросший весь, как чёрт, худой, даже, откровенно сказать, дохлый. Глаза хитрые. Нет, извращенцы так не глядят. У извращенцев как раз взгляд спокойный, грустный и злой, как у гадюки. У малевальщика не такой: в одно мгновение — печальный, в другое — развесёлый. — Мне, — говорит, — натурщица нужна, понимаешь? Будешь приезжать ко мне, в ромашках в неглиже валяться, и фи-ить — свободна. А я тебе за это, — и суёт в руку купюру, аккуратненько так, и ладонь её в своей сжимает. Руки у него тёплые, сухие, даже слишком. Мозолистые. Он курит трубку и тасует в руках листы бумаги, вроде той, в какую посылки заворачивают. Нателла кивает, заводит руки за спину и расстёгивает молнию на платье. — И помаду сотри — ни к чему она. Мешает. Нателла послушно утирает губы протянутой бумажной салфеткой с розочками. — Наташка, Наташка, Наташка… — зовёт он её. Всегда Наташка. За эту неделю она уже даже успевает забыть, что она вообще-то Нателла. И что путана — тоже почти забывает. Дед травит байки: то про Байкал, то про какую-то Строгановку. Рассказывает, как готовили кашу… только вот где? То ли в Карелии, то ли ещё где. Ну, в общем, готовили кашу на костре, а как садились есть, вся она в секунду покрывалась мошкарой. А Нателла вспоминает тараканов в киселе на квартире бывшего мужа, мотает короткостриженными волосами и покрывается гусиной кожей. — Наташка, а ну сиди смирно! — говорит он, выглядывая из-за холста. Нателла смотрит на тёмную икону в углу. Кажется, древнюю, как мир, страшную икону. И ей вспоминается деревня в окрестностях Ульяновска, ковёр на стене, дядька Гена, подвыпивший и весёлый. И укушенный какой-то странной, чисто русской, может даже исконно волжанской, прошедшей ещё от бурлаков, разухабистой тоской. — Наташка, маленькая моя, — говорил он, качая её на коленях. Тогда она и правда была маленькой, а потом… Потом вымахала под метр восемьдесят. Ножища такая, что нормальные туфли хрен найдёшь. Она ходила в музыкальную школу. Недолго, года два, кажется. Народное пение: «Я любила сокыла, красивыва, высокыва…» — ну и так далее. У неё были две жиденькие косы, чёрные, длиннющие — ниже поясницы. А ещё — ноги-палки и руки-прутики. Она сутулилась и стеснялась улыбаться из-за огромадного рта. Царевна-лягушка — её тётка звала. Она была некрасивым ребёнком, эта Наташка. Нателла другая. — Да не смотри! Не смотри, дура, кому говорю! Вспугнёшь моё… это, как его… вдохновение. Вот потом сиди, лови его, как радиоантенна, как… таракашка своими усиками. На холсте, за нагромождением линий и пятен — девчонка со взглядом обиженного дитятки из-под насупленных бровей. Высветленные волосы, напудренное лицо, а где-то там под слоем пудры — веснушки. А он и не знает. — Эй, дед, а чё у меня губы синие? А нос чё на щеке лежит? И красный, как у алкаша? — Э-эх, молчала бы, раз в искусстве ничего не смыслишь… То же мне, критик нашёлся! Это называется экспрессионизм. Я пишу своё эмоциональное состояние, понимаешь ты, голова садовая? — Хм, а я тут при чём, интересно знать? — Тобой я вдохновляюсь, чтобы выплеснуть эмоцию, превратить её в чистый и сверкающий поток космической энергии… — Ой всё! Началось… Она ёрзает, и железная койка скрипит. Душно. Где-то под потолком летает жирная и очень громкая муха. Вишневский проводит шершавыми пальцами по кружевным бретелькам её комбинации. Она смотрит на свои бледные колени в едва заметную крапинку и думает, как легко они разводились всё это время, стоило только перед глазами замаячить купюре позеленее. Когда ты тупая, необразованная и алчная деваха — ничего больше не остаётся. — Ну что ты застыл? Да не буду я за секс с тебя деньги брать. Ты мне и так уже заплатил дай господи. И главное, за что — за фигню какую-то. Нателла вынимает у него изо рта трубку и затягивается — крепко, очень крепко. Понятно теперь, чего его так штырит. Он тянет бретельки её комбинации вниз и оглаживает покрытые веснушками плечи. Она утыкается ему в шею и смеётся: — А он ещё живой? Нет, она не будет спрашивать, сколько ему лет. Потому что ей двадцать три, а ему наверное лет сто. Нет, он совсем не дряхлый, просто, судя по манере речи и всяким рассказам про гимназию и плетение лаптей, не меньше ста. — Наташка, — говорит он, прижимая её к груди. — Была у нас в гимназии тоже Наташка. Первая моя любовь. Прочитал я, помнится, тогда «Первую любовь» Тургенева и ходил как в одно место ужаленный. А уж Наташка эта… такая вертихвостка была. Навроде тебя. Меня не замечала. Всю голову мне скрутила, до сих пор на место поставить не могу. — А потом? — Что «потом»? — Потом с ней что случилось? — Да что с ней могло случиться… Замуж вышла. Променяла меня на какого-то… жандарма. Мужчины в форме ей, видите ли, нравятся. Нателла выскальзывает из-под одеяла, подходит к залитому солнцем окну. Полдень. Шмели. Жара. Всё ещё жара. А ведь обещали же дожди, кажется, к концу месяца. Берёт в рот сигарету и чиркает трофейной зажигалкой с черепом. В такую жару курить, конечно, не охота, но привычка — после секса же. — А у меня, — говорит он, — клубника подошла. Скоро малина подойдёт. Приезжай собирать… если, конечно, хочешь. — Хм… нужна мне твоя малина. Вишневский пожимает костлявыми плечами. Нателла смотрит на него краем глаза, потом — в окно, на пасущихся во дворе кур. Вспоминает, как ездили на Волгу купаться, как копали картошку, как бабушка пекла блины, как Наташку фотографировали на фоне красного запорожца с рыжим цыплёнком в руках. — Тогда можешь не приезжать больше, — хмурится он. — Картина-то закончена. Через неделю он удивляется. Улыбается хитро, попыхивая своей трубочкой: — Приехала, значит? — и вдруг мрачнеет. — А у меня клубника-то отошла уже. Опоздала ты, Наташка-какашка. — Нужна мне твоя клубника, — по-прежнему говорит Нателла. — Ну ничего, на луг пойдём. Луговая-то подошла. Она впервые ночует у него. Хлипкая марля на окне не спасает от комаров. Они играют в очко при свете керосиновой лампы — «я, Наташка, электричество экономлю», — и она вспоминает, как гадали на женихов с двоюродной сестрой. Ей всегда выпадали то короли треф, то пиковые вальты. Когда возвращается домой, на квартиру, долго не может уснуть. Рано утром опрокидывает стопку коньяка и заявляется в Канарейку. — Я хочу уехать, — говорит она главному и уже слышит, как лают и рычат собаки, отрывая с её боков куски мяса. — Отпусти меня. — Ты что, мать, с дуба рухнула? — Нет, — почему-то говорит она, будто не понимает сарказма. — Нет? Так я могу тебе это устроить… — Отворачивается и добавляет тихо: — Сука… Даже когда он повышает голос, его лицо равнодушно спокойное. За тёмными очками решительно ничего невозможно разглядеть. Мало кто видел его без очков. Она видела: зрелище не для слабонервных. Он сжимает её руку, так, будто хочет оставить отпечаток своей, а потом командует, тихо, спокойно: — Вон пошла. Вон пошла, чтоб я тебя больше здесь не видел. Увижу — это… собачкам скормлю. Маленькая моя. И всё? И, к своему удивлению, Нателла понимает, что действительно… всё. Она надевает косынку в горошек и садится на электричку. Много дачников — в панамках, косынках — нынче едет за город. Впервые за долгое время она не пудрит лицо и видит свои веснушки в бледном отражении стекла. Сколько это продолжается, она не помнит. Может две недели, может три. Запахи краски, даммарного лака и этого… как его… вайтспирита… въедаются в кожу. Ей кажется, вся её одежда уже провоняля ими, но она по-прежнему летает к этому чокнутому Вишневскому на крыльях ветра, как в медовый месяц, пока однажды не слышит за спиной стальной голос с характерным «аканьем»: — Ну здарова, мать. — Серебристое покрытие иномарки неприятно блестит на солнце. Его очки всё такие же непроницаемые, губы едва заметно кривятся в улыбке. — Эвона ты куда забралась. Ну как поживаешь, рассказывай. Нателла так быстро идёт по щебёнке, что у неё подворачивается каблук и рвётся тонкий ремешок туфли. Сердце подскакивает к горлу. — Ну, садись в машину, что ли. Поговорим по душам. — Он снимает перчатку и хватает её за запястье. Рука у него ледяная, пальцы как сосульки. На среднем пальце — серебряный перстень, закрывающий синюю букву И. Его помощничек — рядом, на заднем сиденье — шуршит импортным презервативом. Её дерут так, что мозги, кажется, вылетают вместе со слюной и соплями. По внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое, и очень не хочется думать, что это — кровь. Нателла поправляет чёлку сломанным ногтем, втаптывая в грязь два доллара, брошенных ей на прощание. Отрывает подкладку от юбки и высмаркивает остатки спермы из носа. Когда приходит к Вишневскому, улыбается и говорит: — Эй, дед, это я! Он стоит, опираясь на дубовый стол, так, будто сейчас упадёт. И она гадает, то ли он пьян, то ли давление опять подскочило. — Ах это ты! — гремит он адским, замогильным голосом, от которого она вздрагивает и передёргивает плечами. — Эй, ты чего? У тебя давление, что ли? Нателла кидается к серванту, искать долбаный клофелин, но его нет. Оборачивается на деда: он сжимает в кулаке упаковку таблеток. — Ну что… Нателла?! — впервые называет он её, и его чёрные глаза сверкают молниями из-под косматых бровей. К ногам катятся ягоды красной смородины, и она давит их носком туфли. Керосиновая лампа разлетается по досчатому полу вдребезги, от неё загорается тюль. Портрет Царевны-лягушки ломается об угол мольберта. Вишневский заходится в приступе… стенокардии? Она вынимает осколок из ладони, грохает калиткой и бежит по размытой дороге, подставляя лицо ледяному ливню. Мокрые пряди прилипают к щекам. Её никто не окликает. Ну и хорошо. Ну и замечательно. Лишь бы только не слышать больше это имя — Нателла.