Don't go away mad (just go away)

Саманте шестнадцать. Родители в очередной деловой поездке в Европу, которая затянется на месяц. Католическая школа и количество домашних заданий не дают продохнуть. Вечерами она возвращается в огромный для неё, богато обставленный родительский дом, в котором экономка уже давно ей почти вторая мать, и садится за уроки, чтобы утром снова отправиться в школу. Саманта знает, что должна быть гордостью родителей, гордостью учителей, должна учиться так, чтобы ни одна B не промелькнула в её табеле. Ей удается успевать и по точным наукам, и в американской литературе, но отец и мать лишь бросают взгляд на её отметки и выделяют ещё немного карманных денег. Она собирает тетради, чтобы положить их в шкафчик.  — Пойдешь сегодня с нами на концерт? — Шейла Вудли присаживается на соседнюю парту, и её юбка, и без того коротковатая, подскакивает ещё выше. — В Whiskey-a-Go-Go играет новая группа, и они отпадные! Родители бы посадили Саманту под домашний арест, если бы узнали, что она хотя бы проходила мимо «гнезда разврата» в Западном Голливуде. А если бы поняли, что она с интересом прислушивается к рок-музыке, звучащей из каждого утюга, то заперли бы её дома до конца дней. В школе ей постоянно внушают, что рок-музыка — это путь разврата и падения во тьму. Мать считает так же, и отец с ней согласен. Рок-музыка смущает девичьи души и утаскивает их на дорогу, ведущую в Ад. Саманта могла бы всё это выдать Шейле, заработать себе клеймо дурочки и блаженной и навсегда избавиться от подобных приглашений. Она всего лишь качает головой:  — Но мне совсем нечего надеть…  — Это не беда, — смеется Шейла. — Мы с тобой явно носим один размер! Родители в Европе, а слуги в шесть вечера уходят домой, и Саманта соглашается. Ей хочется почувствовать свободу, но в одиночестве она побоялась бы и нос на улицу высунуть, а не то что рядом с печально известным «Сансет стрип Виски» показаться. Но с ней будет Шейла, а, значит, всё не так уж и страшно, правда? В семь вечера она выбирается через черный вход, а на улице её уже ловит Шейла. В отличие от Сэм, у неё уже есть своя машина и свобода делать всё, что ей захочется, если она обещает закончить престижную школу. Собственно, их вроде как дружба с Самантой и строится на том, что Сэм пишет за Шейлу эссе по литературе и помогает с контрольными. Возможно, сейчас Вудли пытается её своеобразно отблагодарить. Гардеробная у Шейлы заполнена всяческой одеждой, у Саманты, несмотря на богатство её родителей, столько и нет. Она теряется, глядя на всё великолепие — от джинсовых шорт, больше похожих на трусы, до длинных платьев в пол, которые, казалось бы, школьницам носить не положено. Шейла снова смеется, заметив её смятение, и подходит к вешалкам. Не глядя, снимает оттуда черные леггинсы и алую блузку без рукавов, зато с глубоким вырезом, сует Саманте в руки.  — В мини ты не оденешься, но вот это подойдет. И тяжелые ботинки… какой у тебя, говоришь, размер? Обувь Шейлы оказывается чуть великовата, но это не пугает Сэм. У неё не получается соотнести обычную и скромную себя с той девчонкой, которую она видит в зеркале. Шейла завила и начесала ей волосы, подвела ей глаза и губы, и, Боже святый, Саманта не узнает себя совершенно.  — Я выгляжу, как шлюха, — выдает она, сглатывая. Одно хорошо: если кто-то из знакомых увидит её на улице, нипочем не узнает. Зачем она согласилась? Зачем позволила вырядить себя, как девчонку легкого поведения? Саманта знает ответ: ей втайне хочется быть как все. Втайне она хочет, чтобы на неё не смотрели, как на дурочку, цитирующую Библию и учащуюся в католической школе, а, значит, с ней каши не сваришь. И в глубине души ей хочется узнать, от чего её так оберегают родители. Они ведь не узнают. Не узнают, правда? Один разочек.  — Не дури, — фыркает Шейла и забрасывает в рот подушечку жвачки. — Там все будут так выглядеть, ты ещё как скромница. Пошли, а то опоздаем! — она хватает Сэм за руку, оттягивает от зеркала. — Девчонки наверняка уже там. У Mötley Crüe офигенный басист, я хочу его трахнуть сегодня! Ну да ты его увидишь. У Саманты уши в трубочку сворачиваются от того, что говорит Шейла, но той явно наплевать, она просто рассказывает, как отсасывала у какого-то парня на прошлом концерте и напилась так, что не помнит, как до дома добралась. В клуб очередь змеится аж до следующего перекрестка, но Шейла тянет Сэм к самому её началу.  — Шейла Вудли, — представляется она. — Томми должен был добавить меня в список. Сэм думает, что описалась бы от ужаса, просто стоя рядом с таким громилой, но Вудли разговаривает с ним, как со своим шофером, и тот просматривает неровным почерком накорябанные списки, затем кивает лысой, как бильярдный шар, головой:  — Да, Шейла Вудли плюс один. Проходите, — никаких тебе билетов или чего-то ещё. Шейла тянет Сэм в клуб, с непривычки тёмный, пропахший потом, алкоголем и сигаретами.  — Ты что-нибудь будешь? — она указывает в сторону бара. — Да, нахрен, кому я предлагаю, — Шейла фыркает, заметив ступор Саманты, закатывает глаза. — Я куплю тебе пиво. Алкоголь — тоже грех. Родители так говорят. Саманта и без того чувствует себя не в своей тарелке, смущается, хочет сбежать, но остается, потому что Шейла пихает ей в руки бокал с пенящимся и холодным пивом, а музыка гремит из колонок, и под неё хочется притаптывать ногой…. двигаться, в общем.  — Выходите, чуваки! — кричит какой-то парень в толпе. Клуб заполняется людьми, Шейла тащит Сэм к бару и усаживает на один из свободных стульев.  — Незачем торчать среди всех этих, — она ухмыляется. — Кого надо, музыканты и так заметят. Вероятно, Шейла напялила короткие джинсовые шорты и шелковый топ с вырезом именно для того, чтобы заметили. Тёмные волосы она тоже начесала, но завивать не стала, а накрасилась куда агрессивнее, чем Саманта. В какой-то степени Сэм это успокаивает. На фоне Вудли она смотрится почти пуританкой. Первым, кого Сэм видит — это невысокий мужчина в кожаных штанах, он подключает свою гитару. На лице — несколько полос, нарисованных то ли черной краской, то ли сажей, и толпа приветствует его воплями. Следующим за барабаны садится высоченный тощий парень с огромным начесом темных волос на голове. Шейла толкает Саманту в бок.  — Вот там, — шипит она Сэм на ухо, — Никки Сикс! На сцене ещё один высокий и довольно крепкий с виду парень возится со шнурами от ещё одной гитары. Шейла на него слюной капает настолько открыто, что Саманте становится неловко, она утыкается в свой стакан с пивом, но отпить так и не решается. Пиво пахнет как-то странно, даже неприятно, и пить его не очень-то хочется. Парень, за которого зацепилась Шейла, поворачивается к публике лицом: черные волосы, падающие на глаза, те же нарисованные полосы на щеках, что и у гитариста, и ухмылка человека, который знает, чего стоит. Не то чтобы Саманта разбиралась в мужчинах, она ведь учится в католической школе для девочек, и она — хорошая дочь, на свидания не ходит, но какое-то внутреннее смутное ощущение, что этому — Никки? — палец в рот не клади, откусит не только его, но и руку по самое плечо, ворочается за ребрами. Зато, кажется, девчонкам в первом ряду наплевать, они радостно визжат, перекрывая играющую в баре музыку. Никки ухмыляется, смотрит поверх их голов на бар, и Шейла выпрямляется так, что её грудь едва из топика не вываливается. С таким же успехом она просто могла в белье прийти; Саманте за неё даже стыдно. Никки подмигивает, то ли Шейле, то ли кому-то ещё, то ли вообще просто так, и Вудли улыбается.  — Сегодня будет моим, — кричит она Сэм на ухо. — Зря я, что ли, его окучиваю уже третий концерт? Сэм думает, что в шестнадцать Шейле не стоило бы вообще — как она выразилась? — «окучивать» парня, а стоило бы подумать об учебе и о будущем, но молчит, потому что не привыкла высказываться, если её не спрашивают. Просто что-то в этом ей кажется неправильным. Так же, как она сама кажется чужой в этом клубе, пусть Шейла и вырядила её так же, как здесь одеты другие девчонки. Музыку выключают, когда музыканты уходят куда-то за сцену; свет гаснет, чтобы вновь разгореться цветными пятнами. Сэм, никогда прежде не бывавшая в барах и на рок-концертах, приоткрывает от удивления рот: ей всё это вдруг кажется безумно красивым и зрелищным, хоть и странным. Под громкие вопли зрителей на сцену вылетает тот самый высоченный лохматый парень, голый по пояс и в черно-белых кожаных штанах, обтягивающих тощие ноги. Сэм вообще не представляет, как он может двигаться в такой узкой одежде, а он садится за барабаны и выдает короткую и настолько громкую дробь, что ей хочется зажать уши.  — Это Томми! — Шейла орет ей в самое ухо, и Саманта думает, что домой точно вернется глухой. — Я его сто лет знаю! Девичий визг при виде Никки перекрывает её какие-то последние слова, а потом децибелы и вовсе почти рвут барабанные перепонки, стоит из-за кулис на сцену выскочить невысокому худощавому блондину в обтягивающих кожаных брюках и полосатой жилетке на голое тело. Девчонки в первых рядах тянутся к нему, как загипнотизированные, как змеи тянутся на мелодию факирской дудочки, а он облизывает губы и поворачивается так, что свет падает ему на лицо. Саманта вздрагивает, сжимает в ладонях стакан. В горле пересыхает, и, кажется, что воздух проходит по разгоряченному нёбу наждачкой. У парня на сцене светлые, падающие на плечи волосы и лицо ангела, но в глазах таится нечто тёмное. Сэм таращится на него, как таращилась бы на посланника Дьявола, вздумай он явиться, и ей хочется… она понятия не имеет, чего ей хочется. Она только и может, что продолжать по-глупому пялиться на вокалиста; он усмехается, растягивая губы. В том, как он двигается, есть что-то глубоко порочное, низменное. Что-то, что наверняка не понравилось бы Сэм, если бы она была по-настоящему приличной девушкой. Ей кажется, что в груди становится тесно, и сердце бьется загнанной птицей. Шейла, наконец, отрывает взгляд от Никки, поворачивается к Сэм, прослеживает, куда Саманта смотрит, и хохочет, пока кричит ей в самое ухо:  — Да ты на Винни запала, детка! Мне тебя жаль! Саманте и самой себя жаль, потому что она чувствует себя какой-то дурочкой. Внутри всё будто в мясорубке переворачивается, смешивается, и хочется то ли бежать прочь, то ли остаться, а бездна приглашающее распахивает пасть. Она с трудом помнит, как пережила концерт, как слезла с барного стула — стакан с пивом так и остался нетронутым — и собралась к выходу, часы показывали одиннадцать вечера. Инстинкт самосохранения отчаянно сигналил, что нужно уходить, пока вся толпа тянется на улицу, но Шейла перехватывает Сэм за руку.  — Куда это ты? — она выпила достаточно и, кажется, готова к приключениям. — Бросишь меня тут? — она пьяно хихикает. — Томми позвал меня на бэкстейдж, ты приглашена по умолчанию.  — Уже поздно, — Саманта протестует, потому что чувствует, как всё в её жизни переворачивается с ног на голову, и она этого не хочет, она бы сейчас всё отдала, чтобы отказаться от этого похода и остаться дома, но способа вернуть сделанное ещё не придумали.  — Завтра суббота, — фыркает Вудли, — а твои родители в отъезде. Они к тебе, что, охрану приставили? Саманта мотает головой: родители доверяют ей, они знают, что она не сделает ничего противозаконного, но ей шестнадцать, и она в рок-клубе, а, значит, она уже что-то сделала, и, значит, хотя мама и папа об этом не знают, она — уже не хорошая дочь. Мутное чувство стыда поднимается в груди, и Сэм аж подташнивает.  — Мне нужно идти.  — Скажешь предкам, что оставалась ночевать у меня, — ухмыляется Шейла. — Ты и останешься, только нам с Никки не мешай, ладно? Сэм затравленно озирается. Видит, как гитаристы сматывают шнуры и убирают инструменты, и как к Сиксу липнет сразу несколько девчонок, и как Томми, заметив Шейлу, машет ей рукой. Интуитивно Саманта понимает, что происходит что-то, что изменит весь её мир, и она этого не хочет.  — Пошли, — Шейла тащит её за руку, и Сэм проклинает своё безволие, когда оказывается на бэкстейдже. Вудли с объятиями бросается тощему барабанщику на шею. Вокруг полно каких-то странных парней, девчонок в мини-юбках и топах, похожих на лифчики. Саманта прячет руки за спину. Со сцены возвращается Никки, он широко улыбается, отпивает долгий глоток из бутылки, которую подхватывает с пола, и протягивает руки к какой-то девчонке с длинными черными волосами, собранными в небрежный хвост. Девчонка улыбается так же радостно и запрыгивает на него; они оба теряют равновесие и падают на продавленный диванчик, занимающий большую часть гримерки. Кажется, у Шейлы только что в тартарары полетели все её планы. Вудли явно и сама это понимает, потому что кривится, глядя на девчонку на коленях у Никки — они даже не целуются, а просто сидят, прислонившись друг к другу лбами, как сидели бы друзья, но даже Саманта смутно чувствует, что здесь Шейле места нет. Шейла не теряется, флиртует с Томми, а Сэм отступает назад, намереваясь исчезнуть, выбраться на улицу, а там… поймать такси, наверное? Просто поехать домой. Она делает ещё шаг… И спиной наталкивается на кого-то, подскакивает в испуге, оборачивается.  — Уже уходишь? — у блондина-вокалиста улыбка лисья и лукавая, и от того, как он с головы до ног её оглядывает, у Сэм начинают гореть щеки и уши. Потому что приличный молодой человек не будет смотреть так на девушку. Так, будто он уже мысленно раздел её, и…  — Я туалет искала, — предлог так себе, но другого нет.  — Так тебя проводить? — вокалист как-то совсем уж неприлично вскидывает бровь.  — Н-нет… — Боже, помоги ей. Саманта чувствует себя настолько не в своей тарелке, что, кажется, заливается краской до самого лба. В животе робко вспыхивает незнакомое прежде тепло. — Я думаю, я как-нибудь сама…  — Я — Винс, кстати, — он не протягивает ей руку, как делают при знакомстве, а ещё он стоит слишком близко, и Саманте приходится сделать шаг назад, чтобы не стоять с ним нос к носу. Он в жизни такой же невысокий, каким кажется на сцене, и худощавый, ребра пересчитать можно, но не тощий, как их барабанщик, совсем нет. Сэм кажется, разглядывать его некрасиво, но ничего не может с собой поделать. — А ты кто, малышка?  — С-Саманта… — вряд ли хоть одна из девчонок, что тут с музыкантами находятся, так же глупо заикается, как она. — Мне правда пора идти… Как ошпаренная, Саманта выскакивает обратно в пустынный клуб, сердце колотится о грудную клетку. Она вообще понятия не имеет, что с ней происходит, она просто спешит на улицу и ловит первое попавшееся такси, называет домашний адрес. Она точно знает, что совершила что-то очень плохое. Что-то, за что на неё будут гневаться и Бог, и родители. Сэм не думает, что рок-музыка — это музыка Дьявола, но она думает, что девушки, которые так и вились вокруг Mötley Crüe, явно продают свою душу. Добровольно швыряют её в котел с кипящим маслом ради пары благосклонных взглядов и быстрого секса. И даже Шейла, которая, вообще-то, в католической школе учится, наплевала на всё, потому что один из смертных грехов — похоть — ей застилает глаза. Дома Сэм находит свои четки и молится, но молитва не приносит успокоения. Раньше общение с Господом, пусть и такое одностороннее, дарило мир её душе, но сейчас, в «Сансет стрип Виски» она видела тех, с кем окружающие обращались, как с богами, на которых молились, которым были готовы отдать всё, от последней сигареты до девственности. И это, определенно, грех ещё больший, ибо нельзя творить себе кумира. Нельзя смотреть на кого-то, как смотрел бы на Бога. Но, пока Сэм добиралась в такси домой, ощущение странного тепла в животе успело превратиться в тонкую, но неприятную боль, а сердце никак не хотело успокаиваться. Она вспоминает лисью усмешку Винса и молится ещё усерднее — она всё ещё понятия не имеет, что значат эти чувства, но это что-то плохое. Молитва не помогает.