Лето в Мюнхене. Зарисовка

      Можно закатать рукава по самый локоть, открыть настежь скрипучее окно или положить на макушку мокрую тряпку — легче дышать в небольшом кабинете на третьем этаже ангарной пристройки не станет. Какой там работать — выжить бы.       Эду ещё повезло — он сидел чуть сбоку от распахнутой оконной рамы и, в отличие от Ганса, прилипшего щекой к лежащему на большом столе чертежу, свежий воздух до него ещё добирался. И, если бы не грохот из дизельной, доносящийся с первого этажа — условия работы можно было бы назвать вполне сносными. Но, сказать по-правде, расписывать технические условия на почти законченном документе хотелось сейчас значительно меньше, чем пару глотков воды со льдом.       Конструктором в небольшое бюро при аэродроме удалось устроиться по чистой случайности. Одной слякотной весной старина Оберт, по доброй памяти, рассказал об Элрике какому-то знакомому из лаборатории при институте, а уж тот порекомендовал юношу директору аэродрома Шляйсхайм на севере города. Неожиданное, но достаточно выгодное предложение в реалиях безработицы послевоенной Германии не подразумевало такой роскоши как отказ.       И Эду пришлось снова окунуться с головой в мир механики и сопромата, которые он с горем пополам осваивал в Румынии. Окончательно понять удалось только одно: все эти техники-механики — однозначно чокнутые. А ведь есть ещё и аэродинамики — эти вообще очень странно мыслят. Если наклеивание шёлковых лент на фюзеляж ещё можно понять, то испытание выструганной из дерева модели в «воздуходувке» Циолковского оставалось для Эдварда непостижимой тайной. Как при помощи гирек, рычажного механизма и системы заполненных подкрашенной водой трубочек они умудряются сделать вывод о пригодности той или иной формы профиля крыла? И ведь строчат по десять листов рекомендаций, строят графики…       — Того, кто вытащил мне пружину из линейки — Шульц, только что вернувшийся из штамповочного цеха, быстрыми и широкими шагами влетел в кабинет, резко бросив на стол рядом с Гансом стопку переплетённых в картонные корочки техпроцессов, — я буду лично в отдельном адском котле кипятить!       — Если бы не стучал ей вчера по столу, когда расчёт на прочность не оправдал возвышенных надежд, может и не вылетела бы пружинка, — подал голос разбуженный грохотом Ганс, отрывая потную щеку от чертежа.       — Кстати, об этом — в дальнем углу кабинета из-за наваленных подозрительно неустойчивой горой справочников выглянул взъерошенный Нойманн. Он всё утро потратил на заливку тушью сборочного чертежа для двигательного отсека,  и выглядел как вполне довольный проделанной работой человек. — я твою пружинку вчера из-под стеллажа выудил. Вон там, на полке, возьми.       — А что это? — Эдвард, в поисках предлога увильнуть от работы, подошёл к только что принесённым документам.       — А это, мой дорогой коллега, …Чёрт! — Выругался Щульц, ожидаемо выронив из рук части разбираемой на ходу логарифмической линейки. — Это… — Три деревянные плашки, два полупрозрачных куска гнутой пластмассы и злополучная пружинка, поднятые в спешке и, под недовольное ворчание Ганса, россыпью легли на стол — невыполнимые в условиях нашего КБ процессы. Надо пересмотреть конструкцию и сказать рабочим что всё-таки делать вместо профилей с подсечками.       — А причём тут я? — Ганс, опасливо, словно боясь, что стопка документов может укусить, подцепил ногтем картонную обложку и тут же скривился, глядя на свою фамилию в углу листа.       — Поскольку чертежи на эти детали составлял ты, то тебе и править, — Шульц похлопал обреченно закатившего глаза Ганса по плечу и выудил из кармана брюк сигарету. — И карту изменений заполни.       А Эдвард ещё жаловался на чрезмерное бумагомарательство в своё бытие гос-алхимиком. Всё познаётся в сравнении. Раньше — раз в месяц приносишь листов пять сочинённого в поезде отчёта в штаб — и гуляй дальше. А теперь? На каждый оформленный чертеж ещё по три бумажки заполнить изволь, пробегись по всей территории, чтобы нужные тебе люди свои подписи под всем этим поставили. И — кульминация сей трагикомедии — большой штамп на чертеже с ярко-фиолетовым «подлинник» в двойной рамке. И всё это, в лучшем случае, раз в десять дней, а то и чаще.       — Мартин, — Элрик, обойдя по дуге давно знакомое представление под названием «спихни всю работу на коллегу», подошёл к построившему настоящие баррикады из книг на своём столе Нойманну, — а где у тебя вчера вечером бумаги по пропиткам лежали? — спросил парень, с интересом всматриваясь в наполовину свисающий со стола чертеж.       — Да тут где-то, погоди, — Нойманн засуетился, перекладывая массивные справочники, вороша папки (даже пару раз под стол заглянул). — Слушай, Эдвард, сходи посмотри, может шеф в архив занёс?       Эд тяжело вздохнул. Спускаться вниз и плестись в другой конец ангара до архива желания не было. А если нужные бумажки действительно забрал герр Кнеллер, то их уже будет проще считать утерянными, чем найти — понятия начальника о правильном хранении документов отличались от общепринятых. Кнеллер просто сваливал всё в кучу, надеясь, что само как-нибудь рассосётся.       Мерное тарахтение электрогенератора сменилось грохотом падающих на матрицы штамповочных молотов. Пройдя вдоль стены мимо стоящего в ряд оборудования, Элрик вышел через небольшую дверь, очутившись в сборочном цехе. На стапелях стояли, выпячивая рёбра-нервюры, каркасы крыльев, уже почти готовые к стыковке с собираемым чуть поодаль ферменным фюзеляжем. Душный воздух пах опилками и краской так сильно, что глаза начинали предательски слезиться.       Сквозняк, резко ударивший в лицо при открытии двери в архив показался просто манной небесной. На старом обшарпанном столе зашуршали от ветра бумаги.       — Почему ещё не готово распределение давления по сечениям? Вечно вас, аэродинамиков пинать под зад нужно! — раздался полный возмущения голос, стоило войти в помещение, заставленное стеллажами с расставленными на них раздутыми папками, туго перетянутыми тонкими бечёвками.       В узкий проход высунулась растрёпанная пепельная макушка человека, прожившего, казалось не один век, но так и не утратившего в строгом взгляде некой толики рассеянности:       — А, так это ты, Элрик.       — И Вам доброго дня, герр Кнеллер, — приветственно, с нотками сарказма кивнул Эд, бегло просматривая бумаги, сваленные в одну кучу с пустыми папками и картонными корочками. — Вы не видели случайно последнее заключение по пропиткам?       — То, которое для деревянного силового каркаса?       — Оно самое.       Мужчина подошёл к стопке папок, придерживающей раскрытое окно, и выудил оттуда с десяток сшитых толстой ниткой листов.       -Держи. Эх, молодёжь, что бы без меня делали?       «Скоре всего, держали бы архив в порядке» — подумал парень, глядя на самодовольно ухмыляющегося начальника, но вслух лишь поблагодарил за помощь.       — Скажи, — раздалось сзади, когда Эд уже собрался было идти обратно — Хайдерих сегодня появляться тут вообще думал?       — Он сейчас в лаборатории в университете, но, думаю, после обеда придёт.       — Хорошо, если так. Он там что-то намудрил с системой подачи топлива, на производстве сделали как попало и теперь трубки к двигателю не протянуть. Вон, там, смотри, — мужчина указал через открытую дверь на стрелу подъёмника, замершую над каркасом фюзеляжа — снимать сейчас будут.       Крюки зацепились за рым-болты, тросы натянулись, поднимая двигатель из носового отсека. Казалось бы, всё идёт как положено, но Кнеллер заметно нервничал:        — Вот идиоты! — Крикнул он, быстрыми шагами направляясь вглубь цеха. — Направлять за вас кто будет?       Эдвард вышел следом, прикрыл дверь, обернулся…и с ужасом в глазах уставился на развернувшееся под сводом ангара безобразие.       Двигатель раскачивался на стальных тросах как маятник, внизу бегали рабочие, безрезультатно размахивая руками. По громким крикам было непонятно — то ли заело подъёмный механизм, то ли виноват нетрезвый монтажник, нарушивший все мыслимые и немыслимые нормы и правила. Но искать сейчас виноватых бесполезно — не выдержало одно крепление. Тишину, пришедшую на смену грохоту, глухому звону и скрежету крана, разбил шипящий мат главного конструктора.

***

      — Парни, — едва переступив порог окликнул Эд инженеров в кабинете, — там на сборке обтяжной пресс полетел.       — Как это — полетел? — Шульц, самодовольно рассевшийся на подоконнике, едва не выронил из рук шило, которым дырявил под сшивку края на документах.       — Сразу во все четыре стороны, — съязвил парень, устало опускаясь на стул и откладывая в сторону принесённые с архива бумаги. — На него двигатель краном уронили. Пресс покорёжило, от двигателя одно название. Кнеллер требует тебя на оценку ущерба и масштаба восстановительных работ.       — У-у, — сочувствующе протянул Ганс, туша сигарету о дно массивной пепельницы, бывшей когда-то частью масло-насоса. — Крепись.       Уж кто-кто, а герр Кнеллер в гневе был страшен. Он вообще человек был очень экспрессивный — его боялись даже когда тот был в благостном расположении духа. Что говорить теперь — когда почти два месяца работ пошли коту под хвост. Точнее крану под стрелу.       Шульц отобрал у Ганса пепельницу и прижал ей недошитые бумаги, чтобы не разлетелись.       — Никто компанию составить не хочет? — как-то обреченно спросил он стоя на пороге.       — Нет, — отрезал Ганс, делая вид, что увлечённо чиркает карандашом по чистому листу. — Возьми Мартина.       — Я сам сейчас бумаги утверждать пойду, — отказался Нойманн совсем прячась за завалами на столе.       — Уж прости, — пожал плечами Эд на молящий взгляд суматошного коллеги — но ругани Кнеллера я за сегодня наслушался с лихвой.       И Шульц ушёл, сутулясь и молясь всем богам о наименее мучительной смерти.       — Пресс полетел, двигатель полетел… — Задумчиво протянул Нойманн сворачивая чертежи и зажимая их подмышкой. — Один самолёт только всё никак полететь не может!       — До обеда полчаса, думаешь тебе одобрят чертежи? — С усмешкой приподнял бровь Ганс, заполняя ещё пахнущий типографской краской бланк.       — Шайссе! * Правда что ли обед скоро?       — Не думаю, что в сложившейся ситуации Кнеллер хоть кого-то отпустит на обед. — Горько вздохнул Эдвард. — А уж когда Альфонс придёт — такая беготня начнётся — не до твоих чертежей будет.       — Надеюсь, он возьмёт что-нибудь перекусить. — Как-то уж совсем невесело пробормотал Ганс.