aidios

Цветы увядают под его пальцами, превращаясь в остов того, что некогда было живым; они увядают, стоит ему только оказаться к ним слишком близко, и сворачивают пожухлые, испепелённые отсутствием ушедшей враз жизни лепестки, стоит ему коснуться пальцем цветка – Персефона увядает в подземном царстве, на берегах Стикса, бесплотные тени чуют живое и выпивают своё, тщатся ухватить, утянуть, едва она наклоняется над тёмной, без дна, водой, и не было бы рядом его, она растворилась бы вовсе в окружении призраков и мареве Стигийских болот. Суровый Танатос не может рассмешить тонкостанный цветок с налитых солнцем лугов. Коварный Гипнос не подступится к ней, памятуя тяжёлый предостерегающий взгляд владыки. Цветы умирают, оборачиваясь редким металлом и драгоценными камнями по его воле; в его власти вечность против долгого умирания сорванными здесь, как где бы то ни было ещё, и вечность любования против памяти запахов её прежнего мира – она не приемлет вечности против мимолётности отзвучавшей девичьей песни. Гранатовые зёрна в его ладони мерцают заточённым внутри пламенем подземного царства; одно, другое, третье, зёрнышки исчезают в бледных, некогда алым налитых, губах Персефоны; исчезают, запечатывая владение ею, вечность, не понятую – ещё – и не понимаемую всё ею. До самой расселины в верхний мир он провожает её, поддерживая под локоть на крутой последней ступени; она выпархивает птицей из силка; она вернётся, и что такое долгие полугоды для не имеющего времени, Кербер покорно склоняет оскаленные пасти, каплет пеной на голый камень ступеней, сопровождая властелина в путь в страну Амелета. Увядшие цветы оборачиваются драгоценными цветами тончайшей работы, тонкие золочёные стебли тянутся в горном хрустале воды налитой рукой покинувшей подземное царство прозрачной воды, прорезные лепестки с крохотными алмазами росы сияют жизнью, какой не найти во владениях полных бременем колосьев Деметры. Персефона, вернувшись, бережно ставит корзину свежих душистых трав подле ложа, смотрит осуждающе – ни слова о вероломстве отпустившего к матери нелюбимого мужа – и гневно, пресекая преступление им порога чертогов царицы, накрывает ладонями нежные нарциссы, тщетно стремясь сохранить в вечности мимолётность земных созданий. Аид улыбается тонко, зная, что следующее безвременье Персефона проведёт здесь. Слеза, задержавшись на границе, стекает росой.