Все шрамы - это чьи-то ошибки

Это был обычный осенний вечер в Годриковой впадине. За окнами лил ледяной дождь, своими острыми каплями неприятно царапая кожу прохожих, завывал сильный ветер, выворачивающий зонты наизнанку, и бежали по грунтовой дороге ручьи воды, появившиеся за время дождя. В одном из домов на самой окраине городка отец читал книжку своей единственной дочери. Маленькая Лили с огромным интересом слушала сказку о трёх братьях, ни разу не перебив отца. Желтоватый свет магловского ночника выхватывал из темноты лицо семилетней девочки, удивительным образом бликуя в её шоколадных глазах. Она плотно укуталась в плед, будто защищаясь от бушующей за окном стихии. Лили Поттер боялась грозы, в отличие от её отца, боявшегося только одного — потерять свою семью. Это было его сокровище, не имевшее цены, единственное, о чём он думал, когда отправлялся с другими аврорами перехватывать особо опасных тёмных магов, убивающих отнюдь не непростительными. Империус и Авада — не для них. Они пытали, выведывали нужную информацию, а потом, вдоволь насладившись мучениями жертвы, болью, которую она испытывала от Круциатуса, десятков неизвестных заклинаний и ударов ногами, а иногда и не только, дробили каким-то заклятьем шейные позвонки, кидая в ближайшую подворотню умирать. Медленная, мучительная — Гарри бы претерпел такую смерть. Но он боялся другого: мести этих группировок, боялся, что они придут за самым ценным — за Джинни, Альбусом, Джеймсом или Лили. Этого он бы не пережил. Сказка заканчивалась, а ливень лишь усиливался, заставляя Лили бегать глазами по комнате в поисках укрытия надёжнее, чем просто плед. Гарри заметил это и обнял напуганную дочурку. — Ты боишься, Лил? — Теперь нет, — она по-детски чмокнула отца в щёку. — Фу, пап, ты колючий! Гарри улыбнулся. Девочка скорчила надутую гримасу и отвернулась, взяв огромные, с её точки зрения, руки отца в свои крохотные ладошки. Это была только их игра: она должна была успеть отдёрнуть руку до того, как Гарри сожмёт её в кулак. Это им никогда не надоедало. Лили уже много раз видела розоватое вытянутое пятно на левой руке папы во время этой игры, но боялась спросить, откуда оно. Мама когда-то говорила ей, что некоторые папины шрамы напоминают ему о худших событиях его жизни. Но на этот раз интерес взял верх. — Пап, а откуда это пятно? Гарри развернул правую ладонь тыльной стороной к себе и дочери. — Это? — Нет, на другой руке. Он понял, о каком пятне речь. Шрам от чёрного пера всё ещё был заметен на бледной коже, выписывая на руке уже едва читаемое «Я не должен лгать». — Уверена, что хочешь знать? — Да, — девочка снова повернулась к нему лицом. — Когда-то, когда мы с твоей мамой ещё только учились, в Хогвартсе часто менялись преподаватели по защите от тёмных искусств. Одним из них была Долорес Амбридж. Злая на своих родителей за то, что они лишили её магии чистой крови... — Но ведь такой магии нет! Ты же сам рассказывал про бабушку и то, что она была лучшей ученицей курса, одной из троих учеников Хогвартса, которые смогли сварить идеальный напиток живой смерти. — Да, Лил, такой магии не бывает. Но некоторые чистокровные рода считают, что они лучше других просто потому, что в их жилах течёт якобы «чистая волшебная кровь». Так вот, эта Амбридж стала сначала генеральным инспектором Хогвартса, а потом и директором. Она же придумала самое жестокое наказание на тот момент — чёрное перо. Оно писало только кровью человека, который его держит, при этом выцарапывая на руке слова. Мне велено было писать «я не должен лгать». Лили сделала серьёзное лицо, переваривая полученную информацию. Спустя полминуты она спросила: — А что же ты такое сказал, пап? — Правду. Я упомянул имя Волан-де-Морта на уроке, сказал, что он вернулся. — Тебя наказали... За правду? — Да. — То есть, правду говорить нельзя? Если бы Гарри что-то пил, он бы поперхнулся. С одной стороны она правильно размышляет, но с другой — в корне неправа. — Нет, Лилс, правду говорить необходимо, но только тогда, когда это уместно. — А это когда? — Ну, например, ты же не скажешь Розе, что ей не идут веснушки, когда рядом есть ещё кто-то? — Я ей и так это никогда не скажу. Это некультурно. — Вот. А при режиме министерства «некультурным» считалось упоминание Волан-де-Морта. — То есть, говорить правду нужно с умом? — Правильно понимаешь. — Но это же было давно, почему шрам ещё остался? Гарри взял дочь на руки, погасил ночник и повернулся к окну, поставив Лили на подоконник. Она испугалась и подошла ближе к отцу, обхватывая его за плечи. Гарри обнял её одной рукой, а второй показал куда-то за окно. — Видишь на земле впадины от ручейков? — Вижу. — Куда денется вода после дождя? — Высохнет. — Правильно. А дорожки от неё? — Они не высохнут, потому что впечатались в землю. — Вот. Так же и со шрамами: рана когда-нибудь затянется, а шрам может остаться на всю жизнь. — А у меня будут такие шрамы? — Надеюсь, что нет. — Почему? — казалось, девочка была разочарована. — Ведь дорожки на земле в следующий раз помогут кому-нибудь не промочить ноги. — Лил, ты же знаешь, что на ошибках учатся? — Да. — Каждый шрам — это одна ошибка. Чем больше ошибок, тем больше шрамов. — И в чём же ты ошибся, когда получил этот? — Лили отодвинула чуб, которым Гарри усилено скрывал шрам на лбу. — Это была ошибка Волан-де-Морта. Он просчитался, когда решил уб... — Стоит ли говорить это тебе, Лили? Достаточно ли ты взрослая, чтобы понять? — Когда решил что? — Когда решил убить моих родителей и меня. В ту ночь все подумали, что он мёртв. — То есть иногда мы расплачиваемся за чужие ошибки? — Да. — А на тебе много чужих шрамов? — Не думаю. Лилс, если ты когда-то и расплатишься за чужую ошибку, то как угодно, но не так, хорошо? — Хорошо. Пап, а когда вы с мамой учились, вы уже знали, что поженитесь? — Ну, наверное подозревали. — Он не ожидал такого вопроса в разговоре про ошибки. Так, ладно, она всё-таки ещё ребёнок. — Понятно, — Лили устало зевнула. Время шло к десяти часам вечера. Обычно в это время она уже спит. — Всё, заяц, пора спать — Ага, — девочка спустилась с подоконника и легла. Гарри легко взмахнул одеялом, радуясь тому, что сегодня смог уложить дочь спать без приключений. — Спокойной ночи, — мужчина вышел из комнаты, поплотнее закрыв дверь. В гостиной на первом этаже горел ещё не подключённый к сети летучего пороха камин. Напротив на мягком диване сидела Джинни, доделывая очередную статью в спортивную колонку «Ежедневного пророка». Скрип пера по пергаменту, треск дров в камине и утихомиривающаяся стихия за окном звучали в унисон, будто создавая одну картину на троих. Картину осеннего вечера. Гарри подошёл к жене, думая обнять её, но Джинни его опередила. За четырнадцать лет его работы мракоборцем она научилась слышать, как он подкрадывается. А он научился читать её мысли, не используя легилименцию. — Как ты... — Очень просто. — Только не говори, что ты отделался одной сказкой, Гарри. — Ну, одной сказкой и ещё кое-чем. — Чем же? Гарри молча поднял чуб, демонстрируя ненавистный им обоим шрам. — Ты как-то применил его в качестве успокоительного? — Джинни криво улыбнулась. — Нет. Она стала спрашивать про шрамы, а я куда денусь? Оставлю свою единственную дочь наедине с догадками? — И ты рассказал ей про... — Да. — И этот? — она указала на его левую руку. — Да. — Зачем? Ты же мог придумать любую историю со счастливым концом вместо того, чтобы рассказывать ребёнку про то, как погибли его бабушка и дедушка. — Джинн, про этот шрам рассказывают на первом курсе, на уроках истории магии. По-моему, лучше, чтобы она узнала об этом от нас, чем от зануды Бинса, так? — Так, — Джинни вздохнула. — Что будешь делать? — Отдыхать. Если ты не против, то с тобой. Она обняла мужа. Из радиоприёмника послышалась песня «Original Sin». Джинни обожала её. А ещё она обожала танцы, к сожалению для Гарри. — Джин, ты же знаешь что я не... — Ну пожалуйста, Гарри. Только одну песню и я отстану, обещаю! — Тогда мы танцуем не одну, — Гарри нежно поцеловал её и повёл по комнате в такт медленной музыки. За окнами переставал лить дождь, ураган, выворачивающий зонты, стал обычным осенним ветром, а по грунтовой дороге едва тащились мелкие ручейки воды. А знаменитый на весь мир Гарри Поттер кружился в медленном танце с не менее знаменитой Джинни Поттер. Это был их танец, который никто и никогда не увидит. Сейчас они были самыми обычными безумно влюблёнными родителями. Теми, кто никогда не ссорится. Теми, кто не считает года в браке, а просто живёт. Теми, о ком слышал весь мир, но они продолжают жить своей собственной, закрытой ото всех незнакомцев жизнью. Теми, на ком не сосчитать всех шрамов, но они счастливы. Ведь именно эти шрамы делают их теми, кто они есть.