Неподобающие сны

Проснувшись, Лань Чжань не спешил двигаться, вслушиваясь в щебет самых ранних птиц за окном. Тело практически не ощущалось. Наконец он сел — и вздохнул: в паху чувствовалось влажное пятно. Снова. Прикрыв на мгновение глаза, он встал и направился к бочке для омовения. Рядом стоял таз с приготовленной ещё вечером водой, и Лань Чжань поспешно умылся. Вода, соприкасаясь с разгорячённой кожей, казалась почти ледяной. Он разделся, смочив полотенце, вытер им семя — от холодных прикосновений кожа покрылась мурашками, — облачился и уже затем ополоснул ночную рубашку. Это началось две недели назад и теперь происходило каждую ночь. И каждое утро Ванцзи душило смущение. Прошло уже около четырёх лет, как Сичэнь рассказал ему, что такое иногда случается, подчеркнул, что это нормально для юношеского организма, но с тех пор Лань Чжаню пришлось столкнуться с этим… явлением лишь несколько раз. Точнее, так было до недавнего времени. И Лань Чжань решительно не понимал, отчего всё так обернулось. В его жизни будто бы ничего не изменилось, ничто не должно было вызывать таких последствий. Даже снов, о которых говорил Сичэнь, вовсе не было. Ванцзи стал уделять медитации целый час перед сном, однако и это не помогало. Сначала он порывался просить у Лань Цижэня наказания — не поясняя, конечно, в чём заключался проступок, — однако, вспомнив в подробностях давнишнюю беседу с братом, передумал. Всё же он не делал ничего предосудительного, ничего недостойного. С юношеским телом такое случается, вот и всё. Логические размышления помогали успокоить угрызения совести, что просыпались вместе с ним каждое утро, но ничего не могли поделать с неловкостью, которую Ванцзи теперь испытывал слишком часто. *** День был подобен любому другому — до тех самых пор, пока Вэй Усянь, перешедший сегодня все границы в своих шалостях, не стал говорить вещи столь непозволительные, что Лань Цижэнь, забыв о правилах, обязывающих всегда оставаться спокойным и сдерживать гнев, запустил в него несколькими свитками, прежде чем выгнать, приказав тысячу раз переписать правила. Лань Чжань совсем не удивился, когда дядя велел ему присмотреть за Вэй Усянем, всё-таки иначе тот, несомненно, попытался бы выкрутиться, исхитрился бы избежать наказания. Думал Ванцзи, впрочем, не об этом. Тихий-тихий внутренний голос говорил — а скорее даже шептал — что в словах Вэй Усяня есть смысл. Энергия — это всегда энергия, и разумно применять имеющиеся ресурсы, а не разбрасываться ими. Но это противоречило всему, что Ванцзи знал, и он решительно отбросил такие размышления. Правила придумали не просто так, от светлого пути отступать нельзя. Ненависть, тёмную энергию невозможно применить во благо, а значит, их нужно трансформировать или уничтожать — и только так. Как и ожидалось, Вэй Усянь пошёл вовсе не в библиотеку. Ванцзи обнаружил его возле одного из водопадов и, не церемонясь, за руку отвёл отбывать наказание. Пока они шли, сердце отчего-то стучало быстро-быстро — Лань Чжань заключил, что в фехтовании Усянь всё же хорош, раз даже столь короткая схватка с ним так разгоняла кровь по жилам. В библиотеке Лань Чжань постарался сосредоточиться на учёбе, но это оказалось не так просто. Рядом с Усянем ощущение неловкости необъяснимым образом возрастало, а оттого внимание распылялось, едва удавалось сконцентрироваться. Стало ещё сложнее, когда Усянь подошёл к нему и завёл свою нескончаемую болтовню. Он говорил, что приносит извинения, но по лицу было очевидно — он ничуть не сожалеет. Впрочем, он выдал это и словами: принялся утверждать, что и ему, Ванцзи, следовало бы быть более сдержанным. Наглец. А сердце тем временем вновь ускорило бег. Понимая, что и без того уже поддался эмоциям, Лань Чжань решил не спорить, бросил только: — Ты абсолютно не раскаиваешься. А Усянь продолжал: — Раскаиваюсь. Прости-прости, — настаивал он, принявшись вдруг размешивать чернила. — Скажу столько, сколько ты хочешь, могу говорить, стоя на коленях, — рассмеялся он. Почему же этот Вэй Усянь никак не остановится? От возмущения у Ванцзи по спине пробежали мурашки. Не желая больше выслушивать подобное, он применил Заклинание закрытого рта. Желаемая тишина не наступила, но недовольное мычание игнорировать было легче. Вскоре Усянь всё же затих и вернулся на место переписывать правила дальше. *** Лань Чжань проснулся посреди ночи от резкого удовольствия. Ощущение было новым и ни на что непохожим, и несколько мгновений он лежал, не дыша, осознавая, что сейчас испытал. По телу разлилась приятная истома — отголоски такой же Ванцзи порой чувствовал по утрам с тех пор, как… это началось. Он понял, что весь покрыт испариной, хотя в цзинши вовсе не жарко. Дыхание было тяжёлым, словно после долгой тренировки. Рука сама собой потянулась к паху, и Лань Чжань шумно вдохнул: плоть всё ещё была чувствительной. Вот, значит, как это ощущается. Ванцзи сел и несколько минут просто глубоко дышал, приводя мысли в порядок. Затем встал и направился к бочке для омовения. *** Неловкость в присутствии Вэй Усяня стала ещё сильнее. Стоило немалых усилий удерживать себя от мыслей о том, происходит ли подобное с ним, и как он реагирует, и что делает… Но Лань Чжань воспитал в себе выдающийся самоконтроль и потому думал об учёбе, успешно прогоняя неподобающие образы. И когда на третий день Усянь положил перед ним портрет, Ванцзи был погружён в книгу. Чужой голос, однако, моментально вернул его к реальности. На рисунке — простом, но изящном — Лань Чжань без труда узнал себя и, к своему удивлению, понял, что ему приятно. В груди разлилось тепло. — Скукота, да? Думаю, что ты сказал бы «скукота», — начал Усянь, не дождавшись, что он заговорит. — Но можешь развить мысль и сказать что-нибудь ещё. — Унылая ужасная скукота, — взволнованный и не понимающий причину волнения, Ванцзи не желал показывать истинные чувства. — Целых два слова. Спасибо тебе, — притворно скучающим голосом ответил Усянь, пока Лань Чжань снова открывал книгу. Стоило увидеть бесстыдный рисунок — и перед внутренним взором стали проноситься картины даже более откровенные. Картины, на которых был он сам и… Вэй Усянь. Тот самый Вэй Усянь, что сейчас, не таясь, заливался смехом. Бесстыдник! Лань Чжань отбросил книгу, но избавиться от видений не мог. Они заполнили разум — яркие, волнующие и совершенно неподобающие. И вдруг Ванцзи осознал, что это — сны, которые, как он полагал, ему не снились. Стыд и возмущение смешались, усиливая друг друга. — Вэй Ин! — воскликнул он, не замечая, что назвал Усяня по имени. — Я за него, ага! — смеялся тот, ни капли не смущаясь. Не придумав ничего лучше, Лань Чжань схватил Бичэнь. — Эй, Лань Чжань! Держи себя в руках, — в видениях, что не желали уходить, в руках Лань Чжань держал Усяня, и было сложно понять, пытается ли тот сейчас воззвать к голосу разума или поддевает. Так или иначе, он продолжил, и это прозвучало уже явной издёвкой: — Я сегодня тоже схватился за меч. Тебе книги не жаль? — Бессовестный, — Лань Чжань с трудом сдерживал гнев. Как Усянь посмел? Как сам он мог помышлять, пусть и во сне, о вещах столь непристойных? Да ещё с кем! — А таких дел тоже нужно стыдиться? — Усянь всё подливал масла в огонь. — Не говори мне, что не читал. Я не поверю. Ванцзи действительно не читал, но имело ли это значение, если сны его оказались куда хуже того, что он увидел сегодня? — А ну, выйдем, разберёмся, — услышал Лань Чжань свой голос. Схватка на мечах и впрямь казалась сейчас выходом. Точно если он победит Усяня, то победит и свои помыслы, вернёт утраченную добродетель. — Нет-нет-нет. В Юньшэне запрещено драться, разве ты не знаешь? — прикрылся Усянь правилами, словно бы не сам постоянно их нарушал. Терпение подвело Ванцзи, и он принялся рвать злосчастный рисунок, чтобы дать хоть какой-то выход собственным чувствам. — Лань Чжань! Не надо, не надо, не надо! — Усянь запротестовал, но ничего не мог поделать. — Ай-ай-ай! Обрывки разлетелись по комнате, но стереть из памяти постыдные образы это не помогло. — Лань Чжань! — Усянь поймал кусочек бумаги и запричитал: — Лань Чжань, попросту расточаешь добро. Ты правда… Лань Чжань не мог больше смотреть на него, не мог слышать его голос — перед глазами так и стояли картины из снов. — Проваливай, — не выдержал он. Но Усянь как будто оскорбился: — Ну ты даёшь, Лань Чжань. Говорят, что ты благородный человек, блестящее сокровище, образец манер. Я сегодня не увидел ничего особенного, — он увлёкся и явно не собирался останавливаться. — В Юньшэне запрещено скандалить. А ты прогоняешь меня! Нужно было сейчас же остаться одному, и Лань Чжань обнажил меч. Это подействовало. — Ухожу, ухожу, всё, — вздохнул Усянь неохотно. — Ухожу по-хорошему. Провожать не надо. Ванцзи не назвал бы это «по-хорошему», но Усянь действительно ушёл, а это было уже что-то. Вернув Бичэнь в ножны, Лань Чжань долго стоял, не двигаясь, и пытался восстановить спокойствие и ясность разума. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Снова и снова. Наконец в мыслях воцарилась тишина. Ванцзи был поражён тем, что скрывалось в глубинах его сознания, и когда эмоции улеглись, накатила слабость. Такую же он ощущал, когда случалось сильно простыть. Двигаясь медленно-медленно, точно от резких движений хрупкое равновесие, к которому он пришёл, могло тут же рассыпаться, Ванцзи собрал обрывки рисунка. Затем тщательно проверил всю комнату, пока не убедился, что не осталось ни клочка. Не хватало только, чтобы кто-то из учеников обнаружил здесь это бесстыдство. Закончив, Лань Чжань направился в цзинши — сразу сжечь непотребство. Наблюдая за тем, как огонь жадно поглощает бумагу, Лань Чжань наконец почувствовал покой. Однако скоро взгляд его упал на постель, и он понял вдруг, что близится вечер и ему вновь предстоит уснуть.