Чёртов идеал

       Глэм закрывает глаза, надеясь, что всё будет хорошо. Хорошо. У него всегда всё хорошо. Хорошая семья, хорошие друзья, хороший дом, хорошая.. жизнь? Вполне, однако, как посмотреть. Если брать в расчёт "здесь и сейчас", то Глэм действительно жил счастливо, у него просто не было причин обратному, его всё устраивало. Кроме одного маленького, но важного аспекта своей личности - боязни спать. Да, это смешно, взрослый мужчина боялся закрыть глаза и провалиться в бездну сновидений или просто приятной пустоты. Это глупо. Глэм говорил себе это каждый вечер, ежедневно, понимая, что это просто несерьёзно - у всех если и есть страхи, то они нормальные, их можно проанализировать, а он... А он как всегда, белая ворона. Так было раньше, так продолжается и до сих пор.        Глэм выдыхает и желает Виктории спокойной ночи. Женщина привычно целует его в уголок губ "вежливым поцелуем", который ещё давно выучила, когда готовилась к первому свиданию с блондином.. Ну, первым после больницы. Байкер знает о фобии мужа, но никогда не делает на ней акцент. А зачем? Если Глэм не считает нужным это обсуждать, она не будет настаивать. Не смотря на всю свою жёсткость и мужественность, Вики сразу отдала главное место в семье Глэму. - Спокойной, Глэм, - Виктория отворачивается и быстро вырубается, всё же сегодняшняя драка в её баре была на удивление масштабная, пришлось ей принять в ней участие, чтобы хоть как-то разнять двух разозлённых байкеров. Мужчина гасит свет и надевает повязку на глаза, отворачиваясь к окну. Спокойно, Глэм, тебе же надо отдохнуть?        - Какая же ты бездарность! Единственный сын и такое позорище! - Густав не обращал внимание на кровь и бил руку сына так, что Себастьян где-то в подсознании удивился, как линейка ещё не сломалась. Какая жалость, в консерватории ему поставили пять с минусом. Не важно, что он сыграл целый концерт лучше всех, не важно, что партия была сложная, это не важно. Важен минус, который так выделялся в дневнике среди чистых "отлично". Этот минус для Густава был равносилен клейму на нём - идеальная семья с сыном-бездарем, не желающим ничего делать. Себастьян вздохнул и закрыл глаза, сильно их зажмурив. Крики отца он давно не слушал - ему было всё равно, честно. Он не считал себя тёмным пятном на истории их семьи и уж тем более отвратительным музыкантом, нет. Он давно понял, что если отец считает иначе, не стоит его переубеждать, Густав останется при своём мнении, даже не уступив для вежливости. Повезёт, если после этого запястье не будут украшать пара свежих шрамов. По его щеке вдруг скатилась слеза, и он с ужасом распахнут голубые и блеклые глаза. - Хватит ныть, ничтожество! Твои манипуляции не сработают, никто к тебе жалости не испытывает! - ну да, конечно. Себастья знал, что за дверью стоит Лидия и мать, которые не закрывают его от отца, только из настоящего страха перед Густавом, но он не винил их, сам понимая, что окажись на его месте та же Лидия, он бы не стал за неё заступаться по тем же причинам. Но вдруг всё затихло. Музыкант уже успел вновь закрыть глаза, поэтому сначала подумал, что снова слишком ушёл в размышления и потерял связь с окружающим миром, но нет. Даже рука перестала болеть, да что там - он резко начал её чувствовать, хотя неделю было обратное. Он осмотрелся, но ничего не увидел, кроме белого паркета под ногами и света откуда-то сверху него. В радиусе метров двух он ещё видел паркет, но дальше была только чёрная пустота. Глянув на руку, по которой, похоже, отец проверял прочность линейки, он с удивлением обнаружил напульсник. Быстро оглядев себя, блондин понял, что сейчас он не Себастьян, а Глэм. Тот самый Глэм с длинными и пушистыми белыми волосами, многочисленным пирсингом и джинсовой одеждой. - Чучело, - резко сказал голос Густава прямо над ухом. Мужчина шарахнулся от него и обернулся. Постаревший и ещё более обозлённый, Густав всё равно был на высоте. Идеальным оставалось всё - от слегка залаченных коротких волос до начищенных дорогущим кремом ботинок. - Иногда я и правда не жалею, что ты сбежал, - усмехнулся он. Парень вскинул бровь, пытаясь унять дрожь, сцепливая руки за спиной, - смотря на тебя, я даже доволен, что осталась только Лидия. Твоя рыжая мужеподобная сука ничто по сравнению с ней, даже не понимаю, что ты в ней нашёл. Хамло, совершенно не приспособленное к общественной жизни, разве что в кругу таких же агрессивных патлатых обезьян с их орущим металлоломом. Твои сыновья не лучше. Старший ещё более-менее нормальный, а младший... Станет как ты или тот оборванец, как там его... "Чес" - на автомате понял Глэм. Голова кружилась, его тошнило и начинало крупно трясти.. уйти, спрятаться, оказаться от него как можно дальше, да! Но как только он захотел развернуться и бежать, он не смог даже вздохнуть. Себастьян... Себастьян?! Да, теперь вместо напульсников на руках багровели и кровили шрамы, вместо джинсовой безрукавки была белая рубашка с галстуком-бабочкой, волосы вновь стали короткими и залаченными... - РУКУ, СЕБАСТЬЯН!РУКУ, ГЛЭМ! - закричал скрипач, доставая из внутреннего кармана пиджака линейку...        - Глэм, твою мать, Глэм! - Виктория тщетно пыталась разбудить задыхающегося блондина. Вики, плюнув на всю осторожность, дала ему пощёчину, вложив в неё как можно больше силы. Мужчина тут же вылетел из кровати с коротким вскриком, мгновенно приходя в сознание и одновременно уворачиваясь от последующих ударов, но не Виктории. Сорвав повязку с глаз, он тяжело дыша и дрожащими руками вцепившись в подоконник, пытался проморгаться, только чтобы не видеть лицо, перекошенное и побледневшее от ярости и ненависти. Прошло около минуты и лишь тогда музыкант смог более-менее прийти в себя и осознать, где он находится. Всё ещё пытаясь утихомирить дыхание и стирая с лица слёзы, которые и не думали отступать, он перебрался на край кровати, постепенно успокаиваясь. Вот почему он боялся спать. Бездна сновидений слишком часто превращалась в бездну кошмаров и пережитков прошлого. Ещё до знакомства с Викторией, иногда даже до знакомства с Чесноком... Густав умер, однако Глэм... однако Себастьян продолжал его бояться. Бояться его недовольства, остаться беззащитным, когда тебе никто не поможет.. Но главное - бояться сходства с ним. Неделю назад он чуть не разорвал Ди, когда тот не смог сделать чистый звук на гитаре. За что? Мальчик просто хотел выучить пару песен для успеха среди сверстников, ничего такого, Глэм и сам это понимал. Просто для него музыка это гораздо большее, чем "пара песен". Она убивала его скрипкой, но тут же залечивала гитарой; выжигала экзаменами, но успокаивала концертами; она сломала его, но тут же собрала заново, добавив что-то железное... металлическое, украсив серьгами, напульсниками и косметикой. Музыка сделала из уставшего, несчастного и ненавидящего Себастьяна всегда бодрого, счастливого и любящего Глэма. Ему просто было обидно, что сын этого не понимает. Просто то, что навсегда осталось от Себастьяна вырвалось из него.        Поникший мужчина сидел и давил в себе всхлипы, впрочем, не всегда успешно. - Снова он? - Виктория вздохнула и села рядом с ним, - Глэм, не молчи, это бесполезно. Да он и сам это понимал, но извечная жуткая улыбка давила на него, не давая права голоса. Не в таких темах. Вики выдохнула - разговор будет долгим. ,,Подожди немного" - прошептала она и скрылась за дверью. Вернувшись минут через десять, она тихо вошла в их спальную, прикрывая ногой дверь. Время было около часа и дети давно спали в другом крыле дома, но это не значило что можно перемещаться и говорить в полную громкость, в конце концов, им ещё в школу. Байкерша поставила перед удивлённым Глэмом бокал несладкого чая и тарелку с чуть тёплыми чесночными тарталетками - всё, как он любит, и присела рядом. Дождавшись, пока музыкант отхлебнёт чай, женщина начала говорить. - Знаешь, Глэм, моя семья и я никогда не крутились в высоких кругах, не были известны чем-то высоким и престижным, поэтому красиво вести базар я не умею. Но ты должен знать одно - тебе нечего бояться, - музыкант хотел её перебить, но Виктория подняла ладонь, - нет, мы поговорим об этом. Если так не хочешь, можешь просто меня послушать. Да. Да, он ни во что тебя не ставил, да бил, ненавидел,.. но это прошло. Понимаешь? Этого больше не будет, никогда. Он умер, так же как и Себастьян. А знаешь, кто остался жив? Кто справился со всем дерьмом, кто не сломался и выдержал всё? Глэм. Это тот самый Глэм, который с Чесноком выступал в блевотных клубах с небольшой, но преданной аудиторией. Это тот Глэм, который лазил по помойкам для частей макетов, который никогда не сдавался, который охрененный музыкант. Это тот Глэм, с которым счастлива я, Хэви и Ди. Это ты. Хватит бояться прошлого, на нём нужно учиться. Ты справился, выжил, теперь тебе нужно отдохнуть. А знаешь, что самое главное? Ты вообще не похож на этого выродка. Ты самый умный чел, которого я встречала. Тебя не хочется придушить, как моего бывшего, кинуть на деньги, как тех лохов из бара, тебя ударить-то не хочется - совесть замучает... Хотя нет, иногда хочется, но рука не поднимается, - по-доброму усмехнувшись, добавила Виктория.        Блондин редко её видел такой. Грубая и иногда по-настоящему страшная, Виктория почти всегда не позволяла себе другого. Как он держал спокойную улыбку и холодный взгляд, она держала ехидный оскал и уверенность в глазах. Про них подходило выражение:,, Сошлись волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень, не столь различны меж собой". Почему не столь различны? Потому, что ломали себя, чтобы не давать внутреннему Я стать главным. Она никогда не позволяла себе грусти, тем более слёз, Глэм вообще, если честно, не помнил, чтобы она за всё их знакомство проронила хоть одну слезинку. Сейчас же она была другой. Отложив тарталетки и чай, музыкант обнял её, позволяя себе не глушить слёзы. Виктория аккуратно гладила его по волосам, смотря куда-то в пустоту, когда услышала голос Глэма: - Расскажи о своём детстве. Чёрт, чего? Это вообще не входило в её планы, зачем? - Сейчас, ах, уже поздно, милый, может, завтра? - изображая сонливость и делано зевая, предложила Вики, хотя спать ей резко расхотелось. - Завтра ты найдёшь оправдания для отложения диалога, -Глэм действительно хорошо читал людей, на столько, что Викторию это иногда пугало. - Это вообще неинтересная и скучная тема... - Вики. - Падла, - сжала зубы байкерша, - ну ладно, только кратко - уже поздно. Что ты хочешь услышать - биографию семьи или моё детство? - Всё, дорогая. ,,Вот сука," - Конечно, Виктория напряглась, она ненавидела эту тему. Не совсем благополучная семья, раздражающее окружение, тяжёлая учёба - она не возвращалась к этому в мыслях уже очень давно, но, видимо, время пришло... - Ну, а чё там рассказывать? Росла я в обычной семье, где отец пропадал на выходных с друзьями по кабакам, а на неделе на работе, мать была истеричкой, водила хахалей прямо в квартиру. Не то, чтобы у нас не было денег, нет, они были, но, скажем, сходить в боулинг посреди недели мы не могли, экономили, но не слишком жёстко. У меня нет ни сестёр, ни братьев, но моих придурков-одноклассников мне хватало. Пацаны были либо ботаны, либо школьная гопота, в обществе последних я и крутилась, а девки все были крысы и шалавы с завышенным самомнением. Терпеть их не могла. По началу друзей у меня не было, были просто пацаны, с которыми общалась. Подростками были - эти друзья начали меня кидать. Помню, был у меня один друг, ха, вспоминать смешно - подставил меня перед своими корешами, так меня у дома подкараулили и нос мне сломали... - Сколько тебе было? - тихо спросил Глэм, со странной тихой интонацией, благо Виктория ударилась в воспоминания и не заметила. - Четырнадцать, - усмехнулась женщина, - потом, лет в шестнадцать пацаны выросли. Во всех смыслах, - Виктория замолчала. Перед глазами всплыли парни, её друзья, которые за волосы тащат её в какую-то подворотню. Один из них, Клэнси кажется, ударил её под дых, чтобы не упиралась. - Меня пытались изнасиловать, - продолжила после минутного молчания байкерша, - хорошо тогда мать к директору вызвали, я одну девчонку ударила, и она пришла пораньше. Она увидела, что меня пытаются куда-то оттащить, и они вместе с директором помогли мне. Меня потом ещё много раз опрокидывали на деньги, но вот с изнасилованием было только один раз - я не стала писать заяву, меня бы отмудохали так, что никакой мотоцикл мне был бы не нужен. Девки всегда надо мной стебались в крысу, у меня же до семнадцати парня не было. Почему в крысу? Я всегда била первой, меня боялись. Сначала мне это не нравилось, но потом я втянулась. С родителями я общалась, только если надо было сказать, что их вызывают к директору - с отношениями и учёбой у меня не срослось. Я была хорошисткой, но иногда мне в конец надоедала учёба и я забивала на неё. Выросла, как восемнадцать исполнилась - съехала от родителей и никогда больше с ними не разговаривала. В универе работала без перерыва, училась заочно, тогда накопила на байк, познакомилась со многими ребятами, с которыми общаюсь и сейчас, ну, а дальше ты знаешь. Глэм, молчавший всё это время вдруг прижал к себе женщину. Он столько всего не знал, оказывается, Виктории было не лучше него. - Виктория... Мне так жаль, я- - Глэм, - Вики спокойно улыбнулась, - это прошлое, оно уже прошло. Не стоит этому придавать значение, я не сержусь. Мужчина посмотрел на неё и снова удивился тому, какая она сильная. Дело даже не в бицухе, а в её спокойствии. Её подставил приятель из-за чего ей сломали нос в ЧЕТЫРНАДЦАТЬ, твою налево, лет, её друзья, те, кому она доверяла попытались её изнасиловать, её обманывали, кидали, она никогда толком не разговаривала с родителями до восемнадцати лет, а потом и совсем оборвала с ними контакт... и сейчас она улыбается, успокаивая его. Он держит в руках тарелку с его любимыми чесночными тарталетками и бокал с несладким чаем, которые приготовлены ею для Глэма. В другом крыле спят два прекрасных мальчика, которых она родила, у неё есть свой бар...        На утро у них будет болеть спина, и, возможно, конечности, но какое им дело, если сейчас, лёжа на краю кровати и обняв друг друга они счастливы? - Я люблю тебя, Виктория. - Удивишься, но ответ аналогичный: я тебя тоже, Глэм. Да, он старался быть идеальным, тот самый чёртов идеал, который так усердно создавался его отцом. Но всё же Себастьян/Глэм понял сквозь время одну вещь - чтобы быть счастливым, не нужно быть идеальным. Кажется, уже заснувшая Виктория согласна.