О проблеме исчезновения соловьёв

— Дай угадаю, ты снова забыл ключи в ящике стола? — раздражённо фыркнула беловолосая девчушка, обеими руками уперевшись в проём железной двери. Получив в ответ лишь виноватый вздох, та отступила в квартиру, освободив проход. — Если так и дальше пойдёт, их могут украсть и проникнуть к нам домой. Нельзя оставлять такие вещи в местах, где они находятся в общем доступе. Ты ведь не хочешь, чтобы наш дом обворовали? — Знаешь ведь, что нет, — устало отозвался седовласый мужчина, разувшись и уйдя в кухню. — Если я допущу нечто подобное, моей карьере в конной полиции светит не лучшее будущее, а то и вовсе уничтожение. Цири, довольная собой, ехидно улыбнулась и последовала за своим приёмным отцом. Тот уже шарил в холодильнике, наспех накинув фартук. Поняв, что ничего нормального придумать не может, горе-родитель обернулся на девочку. — Что будешь? Та минуту молча сидела, уставившись на дверь и мыча, думая как ответить. — Рис. С овощами. Как ты всегда делаешь. Геральт лишь кивнул своей маленькой дочери, и достав всё нужное, принялся за готовку. Не смотря на усталость после смены, он очень сосредоточенно относился к каждому своему действию. Даже с таким простым «заказом» мужчина старался довести всё до идеала, что получалось нередко. Вообще, тот в основном готовил острую пищу, в точности зная, что и как. Подобные блюда очень любил его близкий друг, поэтому седовласому приходилось едва ли не каждый приём пищи ходить к нему и готовить. Хотя, парень иногда сам заглядывал в гости в самый разгар трапезы и позднее присоединяясь к ней. Но теперь его больше не бывает здесь. Уже как месяц ни слуху, ни духу. По крайней мере, в этой квартире. Цири, придвинув поближе стул, забралась на подоконник, с интересом разглядывая суматоху на улице. Время сейчас было около семи часов вечера, и большинство людей спешило домой после долгой работы. Кто-то с чемоданами дожидался такси до аэропорта, очевидно получив отпуск. А некоторые, избегая семьи, в кругу коллег направлялся в бар, дабы хорошенько расслабиться с кружкой пива. Однако, девочка думала совсем не об этом. Сегодня она выглядела весьма отстранённой, хоть и старалась вести себя как прежде. — А помнишь, какие чудесные эклеры он всегда с собой приносил? — Внезапно начала та. — У тебя тогда отломилась шоколадная глазурь и ты обманом заставил его стряхнуть свою. — Ага, как уж тут забыть, — со вздохом отозвался седовласый, аккуратно нарезая морковь. — Три часа тогда пришлось полы оттирать. — Помнишь, как мы все вместе уехали в лес на турбазу, перепутали дома и чуть друг друга не потеряли? — Тогда ты ещё чуть не утонула, но чужая собака каким-то чудом вытянула тебя обратно. Это было в Ольшине. — А потом буквально на следующий день в Неготине запретили плавать. В ответ послышалось лишь хмыканье, и вскоре повисла тишина. — Помнишь, как после его концерта мы троём пошли в кофейню и долго потом гуляли по всем улицам и набережным? — Да… Белый волк приблизительно догадывался, к чему клонит дочь. Она, очевидно, пыталась пробудить в нём приятные воспоминания и вынудить извиниться. Уже прошло около пяти лет с того момента, как Геральт потерял лучшего друга Лютика и бывшую возлюбленную Йеннифер. Всё произошло почти что одновременно. Конфликт с брюнеткой по поводу отношений вызвал у полицейского бурю эмоций, после чего тот сорвался на первого попавшегося. Тоесть, беднягу Юлиана. С того случая некогда жизнерадостный шатен не выходил на связь. Каждое сообщение и звонок игнорировалось, а когда виноватый приходит к нему, то сразу же прогонялся соседями парня. Вот так он постепенно терял надежду, пока окончательно не сдался. — Так что же случилось? Нам ведь было так весело вместе! — В голосе девочки отчётливо звучало отчаяние, непонимание и печаль с лёгкой примесью ностальгии. — Неужели ты… Только притворялся, что рад всё это время? — Цири… — Он ведь скучает по тебе… — Цири, я пытался говорить с ним. Если бы Лютику было бы так плохо, он давно бы вышел на контакт. Малышка соскочила на пол и подступила к отцу, осторожно беря его ладони в свои. — Пап… Его состояние ухудшается с каждым днём. Он буквально не может подняться с больничной койки. Единственное, что ему доступно: сесть или лечь обратно. Врачи говорят, что… шанс смерти очень высокий. Лютику очень и очень больно. Ты нужен ему как никогда. Сказать, что седовласый был удивлён, ничего не сказать. Янтарные глаза заметно округлились, стоило только ему услышать эти новости. А ведь он даже не думал о том, что с его другом может произойти нечто подобное. Артист всегда казался ему жизнерадостным и здоровым юношей, даже не думающем о заботах взрослого мира. Леттенхоф, словно ребёнок, проживал всё своё время в праздности, уделяя время лишь тому, чему и кому хочет. Непостоянный и игривый, как солнечный зайчик, он казался совершенно не подверженным болезням. Порядком успокоившись и приняв информацию, мужчина с отцовской строгостью нахмурился. — Значит ты была у него, не предупредив меня? Беловласая стыдливо потупила взгляд и хотела уже убрать руки, однако ладони патрульного этому помешали. — Я не хотела тратить твои деньги на такси, пока ты работаешь… — Как тебя вообще пропустили? — В больнице я сказала, что иду к дяде. Родитель хотел спросить что-то ещё, однако стоило только начать фразу, его прервал звонок. Мужчина отпустил Цири, и вернувшись к готовке, приготовился слушать. В процессе разговора выяснилось, что его служебную лошадь на время увезли в ветеринарную клинику из-за проблем со зрением и Геральту нужно подписать некоторые документы для начала лечения. Ужин уже был практически готов, поэтому только сбросив трубку, патрульный суетливо направился в парадную. — Я вернусь только ближе к ночи, можешь сразу ложиться спать. Нолан скоро подъедет забрать меня. Цири понимающе кивнула, молча наблюдая за сборами отца. Однако, что-то печальное читалось в её взгляде, что-то, что заставило патрульного напоследок произнести: — Если приём ещё открыт, я зайду к Юлиану. Девчушка тут же приободрилась и даже повеселела. Она знала, что если папа пообещает, то всеми силами будет стараться выполнить. Когда седовласый ступил за порог, малышка приблизилась к нему и на прощание легонько поцеловала в щёку. Мужчина же потрепал дочь по голове, слегка ероша её светлые локоны. Как только дверь захлопнулась, полицейский спустился по лестнице вниз, довольно быстро для своего возраста минуя три этажа. А выйдя на улицу, тут же запрыгнул в машину знакомого таксиста, который нередко работал на людей из участка. Парень за рулём кротко поприветствовал клиента мимолётным рукопожатием и тронулся с места. Дорога заняла около полутора часов. Всё это время оба спутника молчали. Лишь автомобильное радио с небольшими помехами играло песни каких-то старых знаменитостей вроде Саманты Фокс и Билли Оушена. Полицейский не особо в это вникал, не проявляя совершенно никакого интереса. Он был поглощён своими мыслями, рассуждая по поводу сказанных приёмной дочерью слов. Действительно, за всё время попыток связаться с Юлианом, идея о посещении больниц ни разу не посещала виноватого. Госпитали для него словно перестали существовать вовсе. Не смотря на беспокойство, белый волк и подумать не мог о таком ужасном сценарии. Чтобы Лютик вот так… Казалось, происходящее с юношей попросту невозможно. От рассуждений Геральта прервал резкий и громкий хлопок двери автомобиля. Номан уже ступил на тротуар, ожидая пока его пассажир выйдет наружу вслед за ним. Ветеринарный центр находился примерно в пяти шагах от места остановки, а значит особого смысла спешить не было. Осторожно выбравшись из кабины, седовласый направила к дверям клиники, совершенно позабыв об оставленном позади попутчике Лурье. Задержаться пришлось действительно надолго. Бумаг на подпись было не так много, однако прежде чем полицейский нашёл нужное отделение прошло достаточно времени. Да и к тому же, пришлось ждать хирурга с перерыва около 25 минут. Он, видите ли, ну не мог отлучиться из курилки, пока сигарета не сгорит полностью. Но даже не смотря на такое не очень профессиональное поведение, доктор Рей оказался весьма хорошим специалистом. В отличии от других врачей он объяснял недуг максимально доступным языком, стараясь чтобы клиенты всё поняли. По итогу, седовласый подписал соглашение на операцию и ещё пару нужных справок. Там же в центре ему временно предложили другую лошадь, однако мужчина отклонил попытки, настаивая на отпуске, пока его любимица не встанет на ноги. Геральт, едва только покинув территорию, кинулся к машине. Таксист мирно покуривал ментоловые сигареты, облокотившись на одну из дверей. Увидев вернувшегося клиента, тот отошёл, разрешая мужчине сесть на водительское кресло, пока поездка ещё не спланирована. Полицейский спокойно сел на уступленное ему место. Всё это время они провели в полной тишине: Номан молча наслаждался своей не очень полезной привычкой, а седовласый увлёкся перепиской с Цири. Она, едва только поняв планы приёмного отца, сообщила ему адрес онкологии и часы их работы. Как оказалось, белый волк вполне мог успеть проведать Лютика. Отлично. Увидев улыбку на лице пассажира, Лурье лишь потушили сигару, в последствии затоптав. — Куда? — Лишь спросил он, понимая, что работе быть. Патрульный тут же зачитал расположение больницы, которое сообщила ему дочь и пересел обратно на сиденье позади. Водитель же с улыбкой запрыгнул на своё место, заведя машину и выезжая с парковки. Всю дорогу попутчики обсуждали почти всё. То пробки на дорогах, то смысл жизни. Беловласый потерял счёт всем осуждённым темам. Однако, он не мог не отметить, что нашёл неплохого собеседника. Номан умел даже серьёзные вещи рассказывать с юмором и довольно смешно. По окончанию пути таксист, узнав куда приехал, пожелал удачи, выразив своё сожаление. Как только машина скрылась за ближайшим поворотом, а полицейский поспешил в здание. Всё это время мужчина только и делал, что думал о больном друге. Он помнил Юлиана ещё мальчишкой. Столь неуклюжим и рассеянным парень, за всё время знакомства был, наверное, лишь в день их встречи. Тогда Геральту выпало патрулировать лесополосу, прилегающую к парку. По началу ничего не предвещало беды, спокойная атмосфера безлюдного леса приятно расслабляла. Только изредка звучало мелодичное чириканье птиц, шум ветра и редкое пофыркивание Плотвы. Время будто остановилось. Место это, казалось, даже не было замечено людьми: ни дорог, ни шума. Лишь природа. Поэтому, приходилось пробираться по узким тропам, засыпанными сухой хвоей и песком. В какой-то момент тишину прервал резкий хруст веток. Как и наездник, животное заметно напряглось, ожидая угрозы, но… зрелище, увиденное тогда не равнялось даже с лёгким испугом. В сердце проснулась жалость, когда на глаза предстал потрепанный парнишка не старше двадцати. Взъерошенный и уставший он тащил перед собой «коня» — обычный двухколёсный велосипед, какие бывают у доставщиков ресторанных блюд на дом. Конечно, как и обязывает работа, седовласый остановил его. Спешившись, там же провёл небольшой допрос по классическому сценарию: кто, откуда, куда, с какой целью. Личность была подтверждена как некий Юлиан Леттенхофф. По рассказам его самого, выяснилась родовитость их семьи, якобы большая знатность в веках так 13-14. Но, как бы там ни было, сейчас шатен жил совершенно простой жизнью, где основной заработок исходил от отца. Оба родителя работали до вечера, а юноша оказался весьма приличным ребёнком. Ни разу не стоял на учёте и не бунтарил. Золото, а не наследник. По этой же причиние, он и получил «цветочную» кличку, словно подчёркивающую невинность парня. Сам он работал на небольшую пекарню за два района отсюда, и отвозя очередной заказ, заблудился в чужой местности. Лютик ещё много о себе говорил, но самой излюбленной темой голубоглазого была его мечта. Большинство времени он только и рассказывал о том, как желает посвятить жизнь музыке. «Важно оставить что-то после себя. Что-то, чтобы тебя запомнили. Я не хочу быть одним из тысячи одинаковых, как пылинка. Хочу, чтобы обо мне помнили, » — сказал юноша в тот день. И он смог. Действительно, за несколько лет ему удалось наконец выйти на сцену с удачным дебютом. Публика восприняла молодого артиста с тёплыми объятиями. Даже если популярности подобное не принесло, Юлиан не отчаялся. Шатен был доволен собой, своим стремлением. Эстрада не изменила характер: он всё ещё был тем рассеянным доставщиком, имеющим лишь дешёвую однушку, велосипед и гитару. Музыкант никогда не забывал о знакомом из полиции и очень часто заходил к нему в участок после смены. Приходилось конечно часами торчать на улице, будь то дождь, град или солнечный зной. Но Леттенхофф, словно верный пёс, всегда дожидался Геральта, после сопровождая его домой. Раньше подобные поступки седовласого раздражали, но теперь… Теперь он корил себя за то, как не дорожил проведёнными вместе моментами. Светлые больничные коридоры, казалось, сдавливали со всех сторон. Приветливые для всех стены пастельных цветов выглядели тюрьмой. Даже растения, впихнутые практически в каждый угол, не улучшали ситуацию. Так ли это для всех посетителей умирающих, или потёмки самого Геральта? Чёрт знает. Не ему об этом судить, когда чуть ли не каждые пять минут слышится стук каталки по плитке. И это только первый этаж из пяти. Клиника была устроена таким образом, что палаты располагались в зависимости от степени летальности. Чем выше, тем серьёзнее. На последнем же находились койки тех, кого уже не спасти. Именно туда люди приходили прощаться с больными перед смертью, подбодрить или наоборот, поскорее переписать имущество на себя. Мужчина порядком волновался, не выглядит ли он странно: в рабочей форме поднимается к смертникам, по пути обойдя весь персонал включая работников морга, не сообразив воспользоваться планом здания. Но, лифт всё же оказался пустым и напряжение постепенно отступило, сменившись отчаянием. В голову снова закрались мысли о погибающем Лютике, который, словно снег, тихонько покидал жизнь. Пока спокойно, эти холодные пушинки радуют глаз, искрятся на солнце. Однако, стоит подуть ветру, и всё это мигом исчезает, словно подожженное факелом. То былое счастье мгновенно тает на глазах, и как бы не хотелось за него зацепиться — всё бессмысленно. Оказывается, люди правду говорят: не ценишь, пока не потеряешь. Казалось, Юлиан, словно единственный луч солнца, будет светить всегда, наполняя жизнь приятным теплом и беззаботностью, но нет. Даже чему-то подобному суждено умереть. Предначертано погрузиться во тьму, вечную и одинаковую для всех, но догоняющую в разных темпах. Идя к одним едва передвигаясь, она будет буквально лететь к другим, а иногда изначально существует рядом, без нужды настигать. Воспоминания, словно цунами, захлёстывали полностью, всё сильнее с каждым этажом. Достигнув наконец своей точки, полицейский ступил наружу из лифта, с детским удивлением осматриваясь. Это место выглядело весьма жизнерадостно в отличии от того, что и кого оно хранит. Единственной отрадой было большое окно, выходящее на город. Этакая достопримечательность, хоть сувениры на эту тему покупай. Казалось, будто абсолютно все, кто могли, повылезали из палат только ради него. И то понятно: ведь эта больница, по сути, станет их гробом. Люди, лежащие здесь годами не видели улиц вживую, не узнали мира и вкуса новой пищи. Они, словно трёхлетние, толпились у стеклянной рамы. Кто-то любовался, кто-то проклинал. А кто-то, вывезя сюда всю семью, делал последние совместные фотографии, натягивая лживые улыбки. Даже тяжелобольные в этот миг старались снова почувствовать что-либо. Былую радость или интерес к существованию. Но на деле их было не так много: большинство всё же не получило возможности снова встать на ноги или покинуть палату хоть на секунду. «Интересно, а он смог бы?» — промелькнуло в голове Геральта. Палат оказалось действительно много, однако внимания на это мужчина совершенно не обращал. Примерно через пару минут его должен был встретить лечащий врач, у которого раньше наблюдался Лютик. Ещё задолго до того, как надежда на выздоровление пропала. Доктор Мортон подошёл чуть позже обещанного срока. Совершенно неприметный мужчина шведской внешности в больничном халате, он издалека разглядел посетителя по специфичному виду. Разбудив заснувшего на ближайшей кушетке патрульного, онколог тут же начал с главного, начиная путь к палате бывшего своего пациента. — Вы ведь знаете, что парню осталось чуть меньше недели? — С лёгким акцентом обратился врач. Однако, этот вопрос привёл седовласого в ступор. Он и слова не слышал о том, что Леттенхофф скоро погибнет. По крайней мере, так рано. Мужчина надеялся на срок в месяц-два. Но, даже не смотря на это, Геральт лишь кивнул, стараясь контролировать своё волнение. — Мы перевели его сюда весьма давно, поскольку все попыткии провалились. В среднем, шанс выздоровления у его возрастной группы довльно высок — 70%, но… Вышло так, что Юлиан умудрился попасть к остальным 30. Химиотерапии помогали лишь по началу, и то с таким усилием, что парень едва не облысел в первый же день. Мы ко многим способам прибегали, пока не поняли бесполезность всего этого. — Мортон заметил переживание посетителя. — Не волнуйтесь, сейчас он вглядит как вполне обычный человек, за исключением классических симптомов лейкоза. Если бы не капельницы с прочим оборудованием, беднягу сложно отличить от здорового человека. Геральт лишь промолчал, с заметной грустью проходясь взглядом по стенам коридора. Некоторые двери палат были открыты. В них родственники уже прощались с погибшими. Кто-то спокойно стоял рядом, а кто-то опустился на колени и в истерике рыдал возле трупа, едва не долбясь головой о тело. Отчаянный вой разносился по этажу, пугая до дрожи. Если не знать, что это лишь онкогематологическое отделение, по крикам можно вполне спутать с Адом. Видя чужую боль, у седовласого самого сжималось сердце. Он даже думать не мог, что через какие-то считанные дни так же станет свидетелем смерти друга. Конечно, если Лютик позволит ему находиться рядом после той ссоры несколько лет назад. — Вы ведь его приятель, верно? Думаю, Юлиан ждёт вас, как родную мать. Даже если он и отговаривал меня от посещений, уверен, парню требуется поддержка. Не очень легко жить, зная точную дату своей погибели. — Не думаю, что он захочет меня видеть. — Подавленно отозвался полицейский, переводя взгляд на собеседника. — В последнюю встречу между нами произошёл конфликт, а после мы не виделись около пяти лет. Я здесь чтобы извиниться. Не могу жить с вечным угрызением совести, особенно когда на плечах приёмная дочь. Голова не тем забита. Доктор Мортон понимающе кивнул. — Да, во время поступления к нам парень был весьма подавлен. Настолько, что к нему даже хотели выслать психолога, но получили отказ… Понимаю, это не совсем та тема, какой я должен интересоваться, — Мужчина принялся вытирать линзы очков краем рукава. — но что случилось в тот день? — Это личное. Не могу сказать об этом первому встречному, особенно учитывая то, как могу испортить свою репутацию. Остальной путь до палаты прошёл в полном молчании. Никто не решался поднять ещё какую-либо тему, явно смущаясь от повисшей тишины. Достигнув двери с нужным номером, доктор Мортон остановился возле неё, инстинктивно уже положив ладонь на ручку двери. — Мы на месте, сэр. — Уже более официальным тоном объявил тот, выпрямив плечи, словно дворецкий или любой другой барский прислужник. — Спасибо. Я немедленно вызову персонал, если что-то произойдёт. Лечащий врач сперва заглянул внутрь, и предупредив бывшего пациента о пришедшем госте, удалился. Перед входом седовласый много времени успокаивал себя, стараясь как-то подготовиться к разговору, спустя столько времени. Однако ту ссору тоже стоило учесть. Окончательно собравшись с силами, тот выдохнул и ступил в палату. От представшего взору зрелища больно защипало в сердце. Прямо перед ним на койке, явно с большим трудом, сидел Юлиан, устремив расфокусированный взгляд куда-то в окно. Подключённый ко множеству оборудования и капельницам, певец выглядел едва ли не ожившим трупом. Парень заметно исхудал, а на бледной коже уже достаточно ясно вырисовывались морщины. Даже в день знакомства он не выглядел так болезненно. Потрёпанное тело сильно контрастировало с больничной рубашкой, выглядящей на нём как мешок. Услышав щелчок двери, артист повернул голову в её сторону. Узнав в запыхавшемся полицейском Геральта, Леттенхофф не на шутку удивился, однако тотчас улыбнулся, очень скоро получив ответный жест от пришедшего, хоть и едва заметный. Прежняя инфантильность шатена навеки исчезла, но его ухмылка всё ещё грела душу, вместе с тем раня лишь сильнее. Думать о том, что очень скоро она навсегда смеркнет, было просто невыносимо. Всё же, от хорошего настроения Лютика, на сердце становилось спокойно, словно болезнь — просто плохой сон, а седовласый на самом деле сейчас в объятиях совершенно здорового музыканта. В объятиях совсем родных и таких приятных, каких, кажется, не будет больше никогда. Мужчина наконец подступил ближе, попутно беря попавший под руку табурет и садясь возле койки. Певец же, не в силах долго держаться, прилёг обратно на подушку, дав шее и спине должное время отдыха. Какое-то время оба не знали, о чём говорить. Но, инстинктивно всё же пришлось разбавить повисшую тишину. — Тебе не страшно? — Осторожно произнёс белый волк, переводя взгляд со стены на друга. — Страшно? Вовсе нет. Мне… Мне никак. Тело так ломит… Ощущение, что даже моргать трудно, не то что подняться на ноги или говорить. — Парень прерывисто вздохнул. — Я перестал бояться смерти ещё тогда, когда терапии приостановили. Надежда на выздоровление уже практически исчезла, а все чувства заполнил дискомфорт. Поэтому, когда наступит мой час, я встречу погибель как спасение. Сойдусь с ней лицом к лицу и наконец обрету покой. Эта боль… Наконец меня покинет эта вечная боль… Потом уже ничто не будет тревожить. Только вечная тьма, отсутствие эмоций, всего человеческого. Без понятия, буду ли я в сознании, но всё-таки… После того, что случится, уверен, станет только лучше. Мне довелось провести столько времени в извечных страданиях, я уже слишком измучен и устал от них. Молчание вновь воцарилось в комнате. Слышен лишь тихий хрип Леттенхоффа, которому, кажется, даже дышать было трудно. Но он храбрый юноша. Он не обмяк до конца, по прежнему старался держать себя в руках. — Прости меня за тот случай, — Начал патрульный, очевидно собравшись с мыслями. — Я тогда не уследил за эмоциями и сорвался, даже не задумывась над смыслом сказанного. — Иными словами, я раздражаю тебя, но не так сильно? — Хмыкнул артист, полушутя. — Это приятно слышать, знаешь ли. А ещё приятнее, что ты сейчас здесь, со мной. Не смотря на всё, продолжаешь заботиться даже в такой момент, когда ничего из совершённого не окупится. Я правда ценю это, Геральт. — Мне гораздо спокойнее быть рядом, зная что я могу дать тебе то, чего не хотел раньше. Поэтому не болтай глупостей. Я рад делать для тебя всё, что в моих силах. Юлиан улыбнулся ещё счастливее, чем раньше. По возможности придвинувшись ближе, он протянул свободную от капельниц руку к седовласому, заводя растрёпанные пряди тому за ухо. — Только не говори мне, что бежал сюда. — С наигранной материнской сердитостью пробурчал парень. — Вовсе нет. Я решил доехать сюда поскорее, чтобы успеть до окончания приёмов. Лютик возмущённо поднял брови. — Тоесть, ты заставил Плотву трудиться лишние три часа, а потом ещё и стоять у входа без возможности прилечь? Живодёр. — Не наговоривай. Сегодня она работала ровно столько, сколько нужно. Как только моя смена была окончена, наш конюх отвёз её к ветеринару. — Это из-за того пятнышка на левом глазу? Не думал, что всё настолько серьёзно… От прикосновений Леттенхоффа исходил лёгкий холод, а потому полицейский взял его ладонь в свои руки, намереваясь согреть. — Ты мог просто закрыть форточку, знаешь. — Да, но… Кто знает, когда мне ещё подвернётся шанс вот так подержать тебя? — Значит… Ты больше не придёшь? — В глазах Юлиана промелькнула искренняя печаль. — Если судьба позволит, то я обязательно зайду к тебе снова, и не важно что для этого нужно будет сделать. Геральт успокаивающе поглаживал тыльную сторону бледной ладони Лютика большим пальцем, стараясь не задеть гематомы, тёмными пятнами покрывшими тело больного. Потеряв все возможные темы для разговора, он молчал, отстранённым взглядом изучая напольную плитку молочного цвета. Однако, мужчину волновало совершенно не это. Все его мысли были заняты кончиной друга. Патрульный просто не мог поверить в то, что однажды наступит день, когда после работы никто не будет ждать его у двери в участок. Не мог понять того, что потом все его возвращения пройдут в полном одиночестве и тишине. Да, возможно, он попробует вернуть Йеннифер, чтобы окончательно не сойти с ума, но вряд ли подобное осуществимо. Седовласый не чувствовал к ней прежнего влечения, как в день их ссоры. Ни одной мысли о брюнетке не промелькнуло в его голове с тех пор. Ни романтической, ни даже сексуальной. Он списывал все связи на нетрезвое состояние, ставшее виновником произошедшего между ними эроса, прожившего очень мало. Белый волк не видел женщину своей женой или хотя бы, любовницей. Не смотря на проведённое вместе с Йен время, о их совместной жизни не было представления. Лишь воспоминания, которые со временем обязательно потеряются в массе других, более свежих. Но Геральт прекрасно знал: Юлиана он не забудет никогда. Он будет помнить юношу до самой своей смерти, мельком употребляя произнесённые другом фразы, или просто вспоминать его образ, голос, лицо, манеру речи и движения. Возможно даже зайдёт в то кафе на набережной, где иногда задерживался с артистом, наслаждаясь ароматом корицы и прочих кофейных специй. За всё их знакомство Леттенхофф ненароком произносил многое, что может стать хорошей пищей для размышления. Он думал о чём-то простом и одновременно важном, не затрагивая каких-либо громких тем вроде политических конфликтов, массовых истерий или угнетения людей по определённому признаку. Словно ребёнок, порой ведя себя глупо, шатен являлся кем-то большим, в сравнении с впечатлением, которое создаёт. Даже сейчас он вёл себя очень смело, не отчаиваясь. Большинство людей намного старше нуждались бы в терапии, долго не признавали короткого срока жизни, в отличии от этого поющего недоразумения. — Послушай, Юлиан… — Седовласый поднял янтарный взгляд на больного. — Если после смерти всё же есть что-то, ты дай знать, как оно там. Лютик сперва хмыкнул, а затем расплывшись в хитрой ухмылке, вопросительно глянул на полицейского. — Да ну? Неужели мой старик и впрямь волнуется? — Произнёс он с должной насмешкой. — Во первых, мне просто интересно, а во вторых не такой уж я и «старик» в свои 50 с лишним. Белый волк тут же поймал на себе ошарашенный взгляд, резко заменивший прежнюю издёвку. — Я думал тебе около 46 или вроде того… Ты выглядишь намного моложе, чем есть, серьёзно. С кряхтением устроившись на подушке, артист устало выдохнул, смягчаясь. Речь вызывала у него всё большие затруднения, поэтому парень старался как-то иначе выразить своё сожаление по поводу сказанного. — Разумеется, Геральт. Ты будешь первым, до кого я постараюсь всеми силами достучаться в случае чего. Но даже если загробная жизнь — чушь собачья, единственное что меня заботит, так это то, лишь бы умирать было не больно. После всех попыток лечения и ежедневных страданий мне просто хочется отдохнуть от этого. Забыть о своей беспомощности, как о страшном сне. — Мы никогда не узнаем о том, что происходит после смерти, пока сами этого не застанем собственными глазами. Если что… Ты уж дождись меня, ладно? Как раньше возле участка. При любых обстоятельствах. Леттенхофф покорно кивнул, совершенно не протестуя идее снова стать «псом» для патрульного. По сути, он лишь ей и жил, не считая музыки. Прошло, наверное около часа, с тех пор как закончился их последний диалог. Никто не находил, что бы ещё сказать. Сейчас происходил именно тот момент, когда нужно наговориться за всю жизнь, чтобы после не жалеть ни о чём. Но, порой молчание бывает гораздо выразительнее слов. Скулы Геральта заметно напряглись, а губы сжались в тонкую полосу. Вместе с тем, он только крепче держал руку артиста, и не думая отпускать. Мужчина старался уловить каждый жест своего друга, пусть даже самое мелкое движение. Через касание чувствовалось, как пульс умирающего юноши становится всё медленнее, порой пропуская удар и сбивая монотонный ритм. Дыхание Лютика всё чаще искажалось вздохами и хрипами, иногда и вовсе прекращаясь. Ладонь, как наверно, всё тело, заметно охладела. Кожа постепенно становилась всё бледнее, делая частые кровоподтёки ещё ярче. Седовласый понял: вот оно. Вот это мгновение, которое он будет потом с ненавистью, печалью и неумолимой болью вспоминать. Юлиан, очевидно, тоже чувствовал приближение конца, судя по его облегчению и едва уловимой радостью. В глазах белого волка промелькнул испуг и лёгкое волнение. Тот в замешательстве смотрел на друга, словно молча вопрошая, не вызвать ли персонал больницы. Однако в ответ мужчина получил лишь улыбку, мол, «Не надо, в этом уже нет смысла». Господи, как же больно было видеть эту ухмылку. Хотелось удариться головой об пол и закричать что есть силы, завыть, оправдывая прозвище. Сердце разрывало на части, пока Геральт наблюдал за спокойствием юноши перед ним. «Почему? Почему всё должно быть именно так? Почему ты так поступаешь со мной?» — словно снежный ком, вертелось в голове седовласого, нарастая едва ли не до внутреннего вопля. Артист, замечая подобное поведение, как мог, крепче взял белого волка за руку. Он прекрасно понимал, что этот жест — единственное, что музыкант сейчас может сделать для своего старика. Лютику тоже было жалко расставаться с объектом своей любви. А ведь ему так и не удалось рассказать о своих чувствах… Но, может, в «том» мире… Шатен лишь ободряюще кивнул, закрывая глаза. Теперь его голубой, как море, взгляд навеки останется лишь воспоминанием с примесью горечи и ностальгии. — Всё в порядке, Геральт. Я готов. Сжимающая чужую ладонь рука постепенно ослабла, дыхание плавно менялось, становясь более медленным, тяжёлым. Но даже не смотря на лёгкую улыбку, что держалась с огромным трудом, Юлиан всё же пустил слезу. Едва заметная, она осталась на бледной щеке, постепенно высыхая. Лютик постепенно терял возможность к движению, тело словно накрыло волной, парализуя. Однако, он всё ещё слышал голос патрульного, сигналы оборудования и тихое пение птиц за окном. Голос, буквально молящий не оставлять его одного, клянущийся, что обязательно сойдёт с ума от боли, которая словно перешла от умирающего волной. Но парень не мог. Не мог ничего сказать или двинуться. Он лишь с головой погружался в бесконечную, безвыходную тьму. Глядя на такого Леттенхоффа, плакать хотелось самому, но Геральт держался. Он не мог позволить себе окончательно разбиться. Его друг никогда не хотел бы вызвать у седовласого грусть, явившись в его жизнь лучом счастья. Одним единственным, такой желанным и успевшим стать родным. И пока сердце певца не совершило последний удар, прежде чем навсегда остановиться, сидящий рядом белый волк дрожащим голосом прошептал: — Я люблю тебя.