My personal priority

      Тони смотрит внимательно, но не без излюбленной доли скепсиса. Он проходится критическим взглядом по видавшему виды кухонному гарнитуру, настоящий возраст которого выдаёт слегка потрескавшаяся столешница и расшатанная дверца шкафа, словно на зло всем вокруг издающая протяжный скрип; пробегается по немного выцветшим обоям, что уже лет так пять назад потеряли право называться милыми, и морщится, когда наступает на образовавшуюся со временем ямку в полу.       Когда Тони слегка кривит губы, проводя пальцами по поверхности старого деревянного стола с немножко покорёженными ножками, Наташа почти уверена: он не упустит момента сказать, что одни его ботинки, оставленные валяться ещё в коридоре, стоят дороже, чем половина этого чёртового района. Но Тони только негромко фыркает, странно косясь в её сторону и словно желая, чтобы чайник в руках дрогнул, а кипяток перелился через край и намочил рукава светлого свитера.       — Знаешь, — задумчиво начинает он, наконец опускаясь на табуретку в углу, — Могла бы сказать, если Щ.И.Т. так сильно скупится на зарплату своих лучших агентов. А что тогда с обычными, так сказать, рядовыми сверхсекретными работягами? Я, конечно, не занимаюсь благотворительностью свыше нормы, но мог бы подёргать за ниточки и, ну, не знаю. Найти какие-нибудь…       Тони резко замолкает, когда Наташа со звоном опускает на стол две дымящиеся кружки. Благодарит, пододвигая к себе, но пить не торопится, — что ж, этот чай далеко не с Цейлона, может, хочет собраться с духом. Наташа не тот человек, на которого ему бы стоило производить должное впечатление. Вместо этого он внимательно наблюдает, как она опускается на стул напротив и пододвигает второй стакан к себе. Мгновенно нагревшееся стекло обжигает пальцы, но не обращать внимания на подобные мелочи давно вошло в некое подобие привычки.       Вместо этого Наташа немного наклоняется, делает небольшой глоток, обжигающий горло, и поднимает взгляд, в привычном жесте изгибая брови:       — Какие-нибудь? — подталкивает она продолжить мысль. На самом деле, в подобном нет никакого потаённого смысла или очередных шпионских уловок, припрятанных в кармане. Интерес есть интерес, и даже в её случае он иногда берёт своё.       Сложно понять, что происходит в голове у этого человека, а признать это, когда привык читать мысли людей по лицу — ещё сложнее. Для Старка её не совсем выгодное положение — далеко не секрет, поэтому он криво улыбается и пожимает плечами.       — Рычаги давления. Простые люди головы кладут на их заданиях. И, уверен, не для того, чтобы ютиться в коробках три на четыре с обшарпанным потолком и давно отыгравшей своё проводкой, — словно в подтверждение слов, тусклый жёлтый свет несколько раз мигает, заставляя перед глазами бегать тёмные пятна, прежде чем снова вернуться в норму.       — Ты думаешь, было бы лучше отстроить высотку, приделать на фасад своё имя и во всеуслышание объявить адрес? — хмыкает Нат, не удерживаясь от вертевшейся на языке колкости, и делает новый глоток. Она знает, Тони прекрасно понимает и, что главное, принимает её меткую, не лишённую оснований шпильку, а потому сдержанно продолжает, — Поверь, Старк, на моём счёте достаточно средств, чтобы беззаботно провести остаток жизни, отжигая где-нибудь на Ибице, но проблемы мне не нужны.       Тони кивает, глазами говоря, что просто должен был уточнить. Считай, привычка и въевшееся желание быть уверенным, что даже в такие сложные времена старые друзья не загибаются, лишившись своеобразного «финансирования». И берёт в руки стакан, осторожно поднося к губам. Раньше бы она подцепила, мол, проверяешь на наличие яда? Но сейчас Наташа молчит, покачивает в руках свой стакан и пристально вглядывается в лицо, уже почти полвека не сходившее с обложек модных журналов и не дающее прохода в интернете. Но вместо знающего себе цену миллиардера она видит лишь уставшего мужчину, с пролёгшими под глазами глубокими тенями, и едва заметно подрагивающими руками, то и дело тянущимися для того, чтобы помассировать виски и хоть ненадолго облегчить тугую, пульсирующую вспышками боль, о которой Наташа знает не понаслышке.       Потому что сама уже не помнит, когда в последний раз засыпала сама, без помощи снотворного.       — Так, что ты хотела? — в конце-концов, напрямую спрашивает Старк, понимая, что она не торопится говорить о чём-то ещё, — Не поверю, что ты вырвала меня к чёрту на рога, чтобы попить чай, немного потравить байки, а после насладиться коллективным молчанием, Нат.       Слова не совсем грубые, но больно режут слух. Наташа отставляет стакан от себя подальше, чтобы ненароком не опрокинуть, и делает несколько неспешных вдохов-выдохов, напоминая себе: он прав. Давно утекли те времена, когда они всей командой сидели в одной из больших гостиных Башни после очередной вылазки и делились историями из жизни, распивая пиво или что покрепче. Но даже то, что те дни прошли слишком давно, до того, как произошло то, что произошло, не давало права так легко… Сдаться.       Не спасти, так отомстить.       И Наташа поднимает глаза, сталкиваясь с напряжённым взглядом, который не отводит от неё Тони.       — Мы должны попытаться, — тихо говорит Наташа, боясь, что голос потонет в изнутри пробирающей дрожи. А она тонула. Тонула долго, настолько, что чувствовала, как медленно перекрывается такой нужный лёгким доступ к кислороду, заставляя беспомощно отступить и плыть по течению дальше. Ещё глубже в отчаяние.       И как бы Тони не храбрился, внутренне подбираясь и выпрямляя спину, не нужно было быть гением, чтобы знать — он погрузился во всё это ещё глубже, так глубоко, как никто другой. А в современной действительности, когда каждый, абсолютно каждый скорбит — подобные слова далеко не пустой звон. И то, с каким маниакальным отчаянием Старк сдавал позиции тогда, после возвращения с Титана, только подтверждает, как сильно произошедшее ударило по нему. И судя по всему, продолжает бить снова и снова, и снова.       — Что, прости? — голос Тони почти не дрогнул, наверное, стоит сказать «спасибо» жизни под прицелами камер и постоянным наблюдением журналистов, но взгляд выдаёт его с головой. Он смотрит затравлено, хотя уже привычно пытается это скрыть. Только вот в глазах плескается страх. Настоящий животный ужас, сравнимый только с тем, что испытывает жертва, которую загнали в угол и мучительно долго рассказывают, какими именно методами будут пытать.       — Попробовать, — шепчет Наташа, осознавая, что собственноручно давит именно в то самое место, которое заставит эту годами создававшуюся маску треснуть, разбиться и открыть оголённые, как электрический провод, чувства.       — Попробовать? — слепо переспрашивает Тони, — Что попробовать, Романофф? Снова побиться, как муха о стекло, о лишённые всякого подтекста факты? Разбередить старые раны? Мы делали это, если ты забыла, пытались. И кто снёс голову этому сбрендившему вершителю правосудия? Тор. Он это сделал. И зацепок у нас больше нет. Прошло пять месяцев и, прошу тебя, пожалуйста, не надо. Мы просто не в состоянии сделать что-то ещё.       Его слова бьют методично, грубо и, что немаловажно, чётко в цель, потому что и Старк имеет свои видимые точки воздействия. Наташа вздрагивает от тона, вдруг ощутив себя не профессиональной шпионкой, а маленькой запуганной девочкой, готовой разрыдаться от любого неосторожного слова в свою сторону. А главное — он снова прав. Прав абсолютно во всём. У них нет никаких идей или даже мыслей, в какую сторону идти дальше. Величайшие умы из тех, кому посчастливилось остаться, сложили руки от безвыходности положения, но Наташе больно думать о том, что они проиграли.       Выигрывали так долго, чтобы потерпеть настолько фатальное поражение, и в итоге потерять всё то, что было поставлено на карту.       Она едва всхлипывает, почти не узнавая саму себя в этот момент. Горе сильно меняет человека, порой, в самую неожиданную даже для него самого сторону. А когда ты теряешь почти всё, что имел — не стоит и заикаться о том, чтобы остаться прежним.       Поэтому Наташа осторожно поднимает глаза на Тони, вперившегося нечитаемым взглядом в стену за её спиной и нервно постукивающего пальцами по столешнице, чтобы не сорваться на вновь подобравшуюся так близко паническую атаку — грудь тяжело вздымается, а лицо побелело так сильно, что кажется нездоровым.       У неё в принципе нет больше никакого выхода (ровно так же, как и большинства людей, которых могла впервые за долгое время называть семьёй), поэтому она пробудет то единственное, что осталось. Последняя возможность, за которую можно ухватиться, пусть и рискуя поплатиться тем невидимым и очень шатким мостиком доверия, что есть между ней и Тони.       Но выбора на самом деле не осталось.       — Ради Питера, Тони. Я знаю, ты хочешь вернуть его.       Старк выглядит так, будто его ударили под дых: замирает и смотрит пустым взглядом, не силясь зацепиться за что-то конкретное, такое необходимое, чтобы не лишиться рассудка. Дышит быстро и, кажется, слегка покачивается на своём стуле в сторону, вовремя успев поставить на стол локоть и обрести хоть какое-то подобие опоры. А потом вдруг резко вскакивает на ноги, заставляя табуретку пошатнуться, и выставляет вперёд руку, где на запястье поблёскивает ободок деактивированного репульсора.       — Не. Смей. Говорить. О нём. Романофф. О ком-о ком, но точно не о нём, — чеканит Тони разве что не по слогам, а в глазах столько неподдельной вины вперемешку с безысходностью, что Наташа невольно сжимает ладони в кулаки, оставляя отметины в виде красных полумесяцев, — с такой силой вдавливает ногти в кожу, — и буравит взглядом поверхность уже остывшего чая в стакане.       — Но… — на страх и риск пробует она ещё раз, но Тони перебивает, более чем однозначно расставляя все точки над «i».       — Я сказал: ни единого слова.       Наташа кивает, соглашаясь с условиями и ощущая, как в горле затягивается узел и подкатывает от отчаяния тошнота. А что ей остаётся ещё делать? Поэтому она кусает губы и смотрит, как Старка слегка потряхивает, а он сам бесцельно меряет шагами периметр и так не слишком большой кухни. Силуэт мельтешит перед глазами, то и дело норовит смыться в одно неясное пятно. И ведь почти получается, как Тони замирает прямо на том месте, где стоял, и оборачивается, перехватывая взгляд.       — Пеппер беременна, — негромко выдыхает он и выхватывает из нагрудного кармана очки, принимаясь неловко размахивать ими в воздухе, — Мы не хотели огласки, срок ещё небольшой — несколько месяцев, но, думаю, ты бы хотела знать.       Наташа удивлённо замирает, но всё же находит в себе силы улыбнуться по-настоящему.       — Поздравляю, Тони, — искренне говорит она, только вот во рту ощущается явный металлический привкус — губу она, всё же, прокусила.       Старк кивает, принимая поздравление, и запускает пальцы в волосы, слегка оттягивая их, и вдруг начинает говорить быстро, в спешке. И если бы не стальной взгляд, всё это время направленный на неё, она бы сказала, что не уверена, сказано всё это на эмоциях или же на полном серьёзе.       Но подобной решимости в его лице она не видела давно.       — Я просто… Пойми, Нат. Я уверен, что ты сможешь это сделать. Они… Они то единственное, что у меня осталось, когда мы проиграли. По-крупному облажались. Настолько, что я на самом деле понятия не имею, что делать. Но я точно знаю, что теперь всё так, как есть, и, пожалуй, я лучше буду оберегать их, как никогда прежде, чем пытаться снова и в конечном итоге натворить ещё больше дел. Буду эгоистом, но они — мой приоритет, Романофф. Они, а не кто-то другой. И если это значит, что мне нужно сдать позиции, пожертвовать чем-то — я сделаю это, не моргнув и глазом.       А потом Тони уходит. Не прощаясь, просто разворачивается, оставляя на столе так и не выпитый чай, и негромко хлопает входной дверью, сообщая, что действительно ушёл. И на этот раз возвращаться не собирается.       И, пожалуй, Наташа бы попыталась его понять. Она делала это всегда. Когда Старк создал Альтрона. Когда подписал Заковианский договор. И даже когда объявил полномасштабную войну Стиву.       А в этот раз просто не может.       И лишь одинокая слеза медленно скатывается по щеке, падая на стол рядом с безвольно опущенными руками, принося за собой чёткое осознание: если и остался ещё хоть кто-то, кто захочет рискнуть, то это определённо точно не Тони Старк, мир которого, наконец, сузился до нескольких людей.       А в таком случае она и правда проиграла.

***

      Стив застал её в одном из больших залов Базы, которые можно назвать переговорными. Наташа сидела с одного конца длинного стола, обложившись увесистой кипой личных дел. Просматривать их, на самом деле, не было смысла — каждая строчка заучена на зубок, отпечатана в памяти нестираемыми чернилами. А это при том, что Щ.И.Т. никогда не скупился на информацию о своих, так называемых, объектах. Настоящее имя, возраст, место жительства — совсем ничего по сравнению с обширной историей поиска и различной подноготной, скрытой от чужих глаз в определённый период времени. Но тем не менее, Наташа чувствует, что ей нужно открывать их снова и снова, в надежде отыскать то, что никто не заметил ранее. Необходимо так же сильно, как дышать, открывать глаза по утрам и верить в то, что когда-нибудь Кэрол принесёт с собой какие-нибудь вести, отличные от того, в каком упадке пребывает очередной мир.       И всё это так до абсурдного маловероятно, но чудо — единственное, на что следует надеяться сейчас, когда прошло больше года и многие начали по-тихоньку отходить. Делать хотя бы маленькие, по своей сути жалкие попытки вернуть жизнь в некое подобие прежнего русла.       Отложив немного в сторону толстую папку с кучей поправок, сносок и причудливых замечаний, посвящённую Стефану Винсенту Стрэнджу — эксцентричному магу с весьма интересной судьбой, она взялась за следующую. На порядок легче и тоньше. Губы самопроизвольно сжались в узкую линию, в то время как глаза по привычке выцепили на титульнике имя.       «Питер Бенджамин Паркер».       Наташа не знала его. Видела мельком пару раз: при тех событиях в аэропорту и после, когда поступил запрос от Фьюри узнать о пацане с необычной мутацией побольше. Процесс быстро свернули, практически не успев запустить. А всё потому что Старк, ни с того ни с сего возомнивший себя ответственным за подростка, подчищал всю найденную информацию с небывалой скоростью. А в конечном итоге и вовсе безапеляционно заявил, что если кто-то ещё хоть на милю приблизится к Питеру, то он собственноручно отправит этого смертника на эшафот к правительству.       Тогда такое рвение со стороны обычно безразличного к, вроде бы, не близким людям, вроде Пеппер или Роуди, Тони было необычно. По крайней мере, до тех пор, пока до Наташи не дошло — этот подросток не был кем-то посторонним для Старка. Далеко не «бесплатная рабочая сила», как всё думали. Не просто человек, которого он отыскал, чтобы мало-мальски сравнять счёты, а после забыть и никогда больше не вспоминать.       И поэтому именно его потеря так сильно подкосила шаткую землю под его ногами.       Ни разу не «опасный», «непредсказуемый» и «неизученный» объект, за которым бы следовало пронаблюдать, как это делалось со всеми 084* или попавшими в «короткий» список. Обычный ребёнок, смотревший на неё с небольшой фотографии в углу, беззаботно улыбался, а в глазах играли искры непонятного воодушевления, бесконечной любви к этой жизни и стремления сделать эту самую жизнь лучше.       И этот ребёнок был испепелён из-за их ошибок. Поплатился за то, к чему не должен был иметь совершенно никакого отношения.       Чувствуя, как немного кружит перед глазами, Наташа резко захлопывает личное дело. Где-где, а среди множества грамот по физике и едва ли не высшей математике ответов не найти. Если эти ответы, конечно, существуют, а не были придуманы разбушевавшимся отчаянием по одной простой причине — верить во что-то было просто необходимо.       Стив осторожно обернулся через плечо, проходя вдоль светлого стеллажа, тянувшегося по стене, и очерчивая корешки книг. Страшно было представить, сколько денег Старк вложил, чтобы построить это место, но поражала и кропотливость в деталях, вроде пустых рамок для фотографий в большой нише в гостиной, или вот таких своеобразных библиотек в различных частях комплекса. Всё для того, чтобы окружить себя максимально комфортной обстановкой и хотя бы на некоторое время почувствовать себя обычным человеком, насущную проблему которого можно изложить в вопросе «Что приготовить на ужин?».       И Пеппер, определённо приложившую к этому руку, стоило поблагодарить.       Когда Наташа потянулась к следующей папке, Стив выхватил с полки одну из книг и, для вида пролистав пару страничек, замер, выжидающе выстукивая одному ему известную мелодию носком ботинка по полу. Она никогда не была привередливой в каком-либо плане — работа обязывала адаптироваться буквально ко всему на свете. Но этот звук и тот факт, что его источник прекрасно понимает, что он не один, до невозможности нервировал, не позволяя сконцентрироваться на тексте, что приоткрывал завесу нелёгкой жизни и судьбы, выпавшей на долю Ванды. Буквы разбегались перед глазами, не желая складываться ни то что в предложения, а даже в слова. И взгляд, который то и дело кидал на неё Роджерс, нисколько не сглаживал обстановку.       Поэтому, устав от односторонних переглядок, Нат вздыхает, откладывает папку и смотрит на друга.       — Ты что-то хотел? — вполне себе дружелюбно спрашивает она, а Стив выглядит так, будто его, Патриота Всея Америки, застали за чем-то противозаконным.       Он обводит открытой книгой воздух перед собой, тщётно пытается зацепиться взглядом хоть за какую-нибудь информацию на странице (шутка в том, что она даже не первая), но в конечном итоге возвращает бедняжку обратно на полку и оборачивается. Руки сложены на груди в излюбленном жесте.       — На самом деле, да, — отвечает Стив медленно, будто ведёт какую-то мысленную дискуссию сам с собой и не может понять, хочет он оглашать свою просьбу (или что это) или нет.       Наташа поудобнее откидывается на спинку кресла и вопросительно склоняет голову на бок. Прядь волос, от начала корней которых уже отчётливо выделяется рыжий, падает на лицо и она быстрым движением заправляет её за ухо.       — Так поделись.       В ответ на такое великодушное предложение, Стив снова медлит, а Наташа просто ждёт. Чего-чего, а терпения ей уж точно не занимать. Не тогда, когда если не всю жизнь, так большую её часть можно назвать одним сплошным «ожидание».       — Это… — он мнётся, но всё же, вздохнув, договаривает, — У Тони и Пеппер родилась дочь. Только что позвонили.       Нат чувствует, как в уголках глаз собирается влага, и на секунду прикрывает глаза. Она рада. И очень, очень, очень счастлива за своих друзей.       — Как назвали? — шепчет она, снова взглянув на притихшего у той же дальней стены Стива, и растягивает губы в улыбке. Немножко натянутой, но по-другому просто не выходит, когда в мыслях всё взрывается одним сплошным теперь назад точно пути нет.       — Морган.       Он произносит это имя на выдохе, так, будто сам до конца поверить не может, что у Старка теперь есть ребёнок. Оно понятно — для них всех он если не навсегда, то ещё на долгое время останется безбашенным гением, со странными привычками и неподдающейся никакому известному объяснению логикой.       А теперь он стал отцом.       Стив уходит практически так же незаметно, как и пришёл, оставив Наташу сидеть в пустой переговорной наедине с собой и своими мыслями, кружившими в голове очень далеко от личных дел, которым суждено в этот день так и не быть досмотренными до конца.       Морган Старк.       Те Тони и Пеппер, с которыми она встретилась почти десять лет назад, даже не задумывались о том, чтобы завести семью. Такую, чтоб с несколькими карапузами и официальным штампом в документах. Отдав всех себя работе, статусу и, кажется, всему миру вокруг — они как никто другой заслуживали, наконец, обрести своё счастье.       Заслужили, заслужили, заслужили.       Наташа повторяет себе это вновь и вновь. Ища в чужой радости причины для собственного горя — ты не выставляешь себя в хорошем свете, а только показываешь, насколько прогнил глубоко в душе. А опускаться так низко она не планировала.       Поэтому Наташа тяжело втягивает носом воздух и, слыша, как в ушах громко колотится сердце, с чувством неимоверного дежавю быстро печатает «Поздравляю, Тони» и, отправив сообщение, со всей силы сжимает телефон в руках. Желая одного — чтобы он развалился.       Кажется, теперь точно пришло время отступить и попытаться начать жить с очередного чистого листа. Даже если для этого придётся научиться каждый день видеть мир, в котором лица людей, ставших настоящей семьёй, навсегда остались в одной лишь папке.

***

      Решение прогуляться в парке было принято даже слишком спонтанно.       Когда население планеты сократилось ровно в два раза, уменьшился и объём преступной жизни. Пожалуй, единственное положение, которое можно было с натяжкой закинуть в графу «плюсы», потому что, если на чистоту, она бы лучше дни и ночи проводила где-нибудь под прикрытием в Замбии, чем жила в мире, где всегда кого-то не хватало.       Но даже так, всё ещё оставались люди, настолько бесчеловечные, что не стыдились заработать на том, что осталось после тех, кто исчез: на активах акционеров, разработках учёных, просто деньгах, в один момент превратившихся в ненужные бумажки для своих обладателей.       Такими делами в основном и приходилось заниматься Наташе. Кэрол объявлялась с новостями с каждым разом всё реже и реже, а сидеть, сложа руки, было просто мучительно невыносимо.       Да, подобное безусловно нельзя было даже с натяжкой отнести к заданиям, уровня «Чёрной Вдовы», а «Мстителей» — тем более, но выбирать, опять же, не приходилось. Ты либо занимаешься хоть чем-то (даже если временами всё кажется до ужаса рутинным, скучным и однообразным), либо сходишь с ума в одиночку.       От последнего, как оказалось, жутко болит голова. Так, будто раскалывается на миллионы маленьких кусочков. Так что выбор, сам по себе, очевиден.       Вот и сейчас, оставив органам правопорядка заниматься мелкими и неважными для неё деталями, вроде взятия отпечатков пальцев и прочего, Наташа уже отправилась домой, как приметила небольшой парк на соседней улице. В голове проскочила мысль «А почему, собственно, нет?», и буквально через несколько минут она уже шла по дорожкам в тени деревьев, кутаясь в большой кардиган, в силу своих возможностей скрывающий чёрную форму, и надеясь, что прогулка поможет немного отвлечься.       Одним словом, она совсем не следила за ними и не искала встречи.       Пеппер сидела на лавочке под широким, раскидистым дубом и что-то шептала себе под нос, склонившись над коляской. Её волосы, собранные в хвост, немного растрепались, а одета она была совсем не в деловую юбку или излюбленный брючный костюм, а в обычные синие джинсы и лёгкое серое пальто.       Наташа думает, что так Пеппер выглядит очень по-домашнему. Почти ничего от той бизнес-леди, способной в одиночку крутить миллионами, и немного колеблется, прежде чем подойти ближе и заявить о своём присутствии. В парке кроме них, кажется, совсем никого. И журналистов, которым сразу после того, как новость о том, что у Старков появился ребёнок, разлетелась, была выдана довольно однозначная установка «не приближаться», также не наблюдалось.       — Ну чего ты расхныкалась, Мор… — озадаченно тянет Пеппс, покачивая коляску, в надежде, что это поможет, а потом всё-таки бросает эти тщётные попытки и берёт малышку на руки. Она чудесным образом успокаивается и только машет своими маленькими ручками в плюшевом розовом костюме, пока не сжимает кулачками края шифонового шарфа. — И это всё, что тебе было нужно, хитрюга?       Пеппер тихо смеётся, чмокает дочку в лобик и, наконец, поднимает глаза, удивлённо уставившись на замершую в нескольких метрах Наташу. Врываться в такую идиллию кажется чем-то незаконным, настолько, что ноги буквально приклеялись к месту, не давая сделать и шага.       Плохая, плохая, просто до ужаса глупая идея.       Пеппер смотрит несколько минут, кажется, не веря в то, что видит собственными глазами, впрочем, Нат отвечает ей тем же. С ближнего расстояния можно понять, что за те полтора — или больше? Боже, уже намного больше, — года, что они не виделись, в Пеппер что-то неуловимо поменялось. И дело было даже не в едва заметных мимических морщинках у глаз и не в снова подстриженной чёлке. Было в ней что-то… Неуловимое, но несомненно оставившее свой след. Может, именно это имеют в виду, когда говорят, что материнство красит?       В таком случае, можно с уверенность сказать, что Пеппер была прекрасна.       Наташа неловко машет ладонью, всерьёз задумываясь о том, что нужно было просто пройти мимо. Зачем ворошить прошлое, когда как день ясно, что если никто не искал с тобой встречи так долго, то напрашиваеться на неё просто не стоит? А в следующее мгновение Пеппер уже оказывается рядом, втягивая в лёгкое объятие так, как позволяет ребёнок на руках.       — Боже, Нат, — тихо говорит некогда Поттс, — У меня такое ощущение, будто мы не виделись сто лет.       — Это не я захотела побольше уединения с природой, — немножко заторможенно смеётся Романофф, напоминая, как Брюс месяца три назад сказал им, что Старк купил до ужаса большой, но до смешного маленький как для миллиардера участок где-то в лесу у озера, отстроил там дом и переехал, оставив Башню со всеми её работниками на дистанционное управление.       Говорить о том, что сам Тони вряд ли бы захотел её видеть, — да и в принципе кого-либо, — она не собиралась.       — Знаешь, есть в этом своё очарование, — улыбается Пеппер и тянет её занять свободное место на лавочке рядом, — Как ты?       Как оказалось, им есть, что рассказать друг другу, начиная с того, что с новым типом работы у Наташи появилось чуть больше времени и она даже нашла себе хобби: складывать картины из алмазной мозаики, как оказалось, очень увлекательное занятие. И заканчивая тем, что примерно месяц назад Стив решил зарегистрироваться в твиттере, пол вечера промучался, пытаясь понять, что с этим делать, а уже утром удалил со словами «В моё время о жизни рассказывали лично, при встрече, пусть так оно и останется». Пеппер же, в глазах которой мигом зажигались искры, поделилась своими впечатлениями от той должности, которую заняла на этот раз.       Самое важное повышение в её жизни — до такой ответственной роли, как любящая жена и заботливая мама.       Тони, как оказалось, был тем самым папой, который трясётся над своим чадом денно и нощно, пугаясь всякого неаккуратного движения и впадая в панику при виде слёзок на родном личике. Но, тем не менее, просыпающимся посреди ночи, чтобы укачать, поменять пелёнку и сделать ещё кучу вещей, которые казались Наташе такими далёкими и до ужаса необычными.       Она не могла иметь детей — эта маленькая деталь напоминала о себе каждый раз, когда она приезжала в гости к Клинту и ненадолго окуналась в их семейную суету. Лайла, Купер и Натаниэль были чудесными, и Наташа любила проводить с ними время: просто сидеть, играть, видеть, как они растут даже чересчур быстро. Отзываться на такое щемящее душу «Тётя Нат!», но даже так, она никогда не знала, что значит быть кем-то большим, чем тётя. .       А сейчас не могла быть даже ей. И в моменты осознания этого глубоко жалела, что отдала Тору право единолично расправиться с бесконечное количество раз проклятым Таносом.       Они обе, не сговариваясь, обходили больную тему стороной, но она незримо висела над ними, словно тяжёлый камень на душе, даже тогда, когда Пеппер, наконец, пояснила, что они забыли в парке. Всё просто: Тони пусть и постарался сделать так, чтобы дела можно было по-максимуму решать вдали от Нью-Йорка, но проблемы, требующие живого вмешательства, время от времени возникали. А Пеппер, которой не хотелось светиться с ребёнком на руках в здании компании и лишний раз тревожить и так до смерти запуганных журналистов, попросила высадить их в парке, чтобы прогуляться.       Вот так вот всё и сложилось.       И Наташа слушала внимательно, улыбалась, задавала вопросы и отвечала на них сама, но взгляд то и дело возвращался к угукающей на коленках у матери девочке. Сна у неё, очевидно, не было ни в одном глазу, и за всё то время, что они сидели, Морган всё так же продолжала потихоньку-помаленьку стягивать с шеи Пеппер шифоновый шарф.       Наверное, Наташе не стоило показывать такую заинтересованность, но как бы то ни было, когда она снова скосила глаза, чтобы узнать, что в этот раз заставило малышку оживиться, Пеппер заметила.       — Хочешь подержать? — вдруг спросила она, и прежде чем Наташа успела понять, в чём, хотя бы, суть вопроса, уже впихнула девочку ей в руки, параллельно успевая доказывать, что даже слышать не хочет все эти отговорки в стиле «я боюсь/не умею/пожалуйста, не надо» и объясняя, как правильнее взять, чтобы удобно было обеим.       Наташа честно пыталась сделать всё правильно, то и дело напоминая самой себе, что уже держала на руках детей, когда приезжала к Клинту. Просто… Опять же, работа. Её всегда было так много, что и Лайлу, и Купера, и Нейта ей удавалось увидеть уже тогда, когда они более-менее свободно ходили, опираясь о диван и изредка падая на попу.       Морган же, по сравнению с ними, кажется самой настоящей крохой. Она смотрит на неё во все свои большие глаза и, по всей видимости, пытается понять, кто эта непонятная тётя, которой её вверила мама. А ещё решить, что лучше сделать: разреветься или по максимуму воспользоваться возможностью? Выбирает Мор, как позже понимает Наташа, второе, а потому, вытянув ручку, сильно хватает за прядь волос и тянет на себя.       Пеппер ойкает и спешит помочь, но это не нужно — Нат, с необычайным трепетом придерживая малышку за спинку, сама поднимает ладонь и освобождает такие многострадальные за всю жизнь волосы из захвата, одновременно поражаясь, какие у неё маленькие пальчики! И ладошка! И, боже, ноготочки, такие крохотные, как и она сама!       — А ты сильная, — делится Нат своеобразными впечатлениями и спрашивает, — В маму или папу, малышка?       Судя по тому, как Морган дует щёчки и принимается теребить края кардигана — ей по душе оба варианта. С такими родителями, как у неё, в принципе не стоит ожидать иного. А Наташа почему-то думает, что это неправильно — давать ей прикасаться к кому-то настолько маленькому. Чистому. Невинному. К тому, кто ещё не знает, насколько жесток этот мир вокруг.       А Нат знает, и ей дурно смотреть на эти маленькие губки, кипу тёмных волос, немножко выбивающихся из-под шапочки и заглядывать в карие — совсем как у отца — любопытные глаза, с пониманием того, что у самой руки по локоть в крови.       Пеппер, какой бы великолепной она не была, мыслей читать не умеет, а потому списывает её ступор на абсолютно нормальный страх уронить или, ну, нечаянно повернуть не так. Кто знает, чего ожидать? И старается как-то разрядить обстановку, рассказывая, что эта маленькая царапинка на чуть-чуть курносом носике появилась от того, что кто-то начал вовсю ползком исследовать поверхности и даже эти безопасные мягкие углы на всей мебели ничуть не помогают.       Они сидят так какое-то время: Пеппер, рассказывая истории, Наташа, заставляя себя не забывать дышать хотя бы через раз, а Морган уже в открытую так и норовит попробовать весь комканный-перекомканный кардиган на вкус, когда у Пеп звонит телефон. Из разговора Наташа понимает, что Тони освободился и минут через пятнадцать подъедет.       Понимает и спешит отдать Морган её маме, поднимаясь с насиженного места.       — Тебя подвезти до дома, Нат? — услужливо спрашивает Пеппер, возвращая дочку в коляску и вставая на ноги следом.       Романофф качает головой.       — Нет, не стоит, моя машина стоит тут, на парковке.       Пеппер как-то слишком задумчиво кивает, и есть в её взгляде что-то такое, понимающее. Будто она знает, что ей тут не следовало бы быть и Тони вряд ли слишком сильно обрадуется, когда увидит всеми известную шпионку в такой «опасной» близости к таким дорогим ему людям. Не боялся бы — не умотал жить почти что в лес, сообщив адрес одному только Брюсу, зная, что не выдаст.       Впрочем, возможно, так и было. И Пеппер просто не хотела снова баламутить те разногласия, что всегда глубокой тенью скапливались между давней подругой и мужем. Она всегда была слишком проницательна во всём, что касается отношений.       Уже попрощавшись, Наташа не смогла удержаться и склонилась над коляской. Вероятность того, что они встретятся снова в ближайшее, или не очень, время была так мала, что активно стремилась к нулю. А в таком случае, не сказать что-то напоследок, было бы элементарно неправильно.       — Будь хорошей девочкой, Мор-Мор. И слушайся маму с папой, тебе с ними очень повезло, — чтобы доказать всю важность и серьёзность слов, она слегка прищуривается и сводит брови. И тут Морган делает то, что заставляет Наташу изумлённо замереть — она смеётся. Смеётся тонко, заливисто, во всю мощь голосовых связок шестимесячного ребёнка.       А у Наташи в это мгновение переворачивается весь тот внутренний мир, выстраиваемый годами. А стены принципов и, вроде бы, прижившихся устоев рушатся, опадая к ногам этой, непонятно почему веселящейся девочки.       И в голове настойчиво гудит одна-единственная мысль: самое верное решение в жизни Тони Старка — это развернуться в нужный момент, закинуть свой костюм в дальний угол и всеми силами пытаться сделать так, чтобы дочь жила в таком мире, где подобная броня никогда не понадобится. И оберегать так сильно, чтобы в кои-то веки поставить личные интересы выше других.       Даже, если это означает необходимость смириться с главной потерей в своей жизни.       И на этот раз Наташа уходит с чётким осознанием того, что сделает всё от неё зависящее, чтобы так оно и осталось.

***

      Тони не желает их видеть.       Это понятно по тому, как он отворачивается и отходит ближе к дому, подсознательно защищая не столько себя, сколько дочку, которую крепче прижимает к себе. И как сдержанно кивает ей одной, понимая, что просто так уходить они не собираются.       Тони ведёт себя сдержанно. Позволяет им пройти внутрь и даже предлагает присоединиться к ужину, но воздух вокруг него настолько напряжён, что просто-напросто кричит о том, как он желает, чтобы это всё закончилось. Потому что его целиком и полностью устраивала настоящая жизнь, в корне отличающаяся от прошлой: без вечного геморроя с правительством и ожидания новой угрозы, зато с тёплыми семейными завтраками, сказками, прочитанными на ночь и вечерами в гараже, где можно дать волю неутихающему чувству вины.       Пока Стив и Скотт рассказывают ему о своих мыслях и идеях, Наташа желает только одного — слиться со стеной. Всё для того, чтобы не видеть, каким уставшим выглядит Тони, замучено приводя не лишённые оснований доказательства для того, почему следует оставить всё, как есть. Планомерно отбивает каждую попытку пошатнуть собственное представление о сложившийся ситуации, так, будто всё это время только и делал, что готовился к подобной встрече.       А потому переубедить его не удастся.       Пеппер за ужином пусть и улыбается, но по тому, как она непреднамеренно выстукивает ногтями по столу и натянуто улыбается, ясно — она всем этим обеспокоенна не меньше.       Тони больше тему «до нелепости невозможного хроно налёта» поднимать не собирается, но никто и не рискует, памятуя о тех разногласиях, которые были у них прежде. А потому они без какого-то особого рвения поддерживают скромную беседу, интересуясь вещами, вроде «у кого что нового?» и украдкой поглядывая на притихшую на своём месте Морган. Девочка хмурится, очевидно, не совсем понимая, кто все эти люди и почему они так неожиданно пришли в гости, но всё же смиренно жуёт свою пасту. Конечно же, после того, как Тони, под строгим взглядом жены, пообещал ей выдать любую шоколадку, какую она только захочет.       Наташе кусок в горло не лезет, и она неторопясь цедит свой сок, думая только о том, что это было неправильно: врываться так, без предупреждения, совсем не заботясь о том, нужно ли им это. Или же то, что есть сейчас, Пеппер и Тони вполне устраивает.       А ведь их устраивает. Это до боли очевидно во всём: начиная выполненными детской рукой рисунками на холодильнике и заканчивая раскиданными по гостиной подушками.       А на душе скребут кошки, не позволяя вторгаться в чужую жизнь ещё сильнее, чем они уже сделали, ведомые вновь теплящейся надеждой.       И Наташа чувствует, как слегка потряхивает всё тело, под взгляды команды (или тех, кто от неё остался), говорит, что ей нужно подышать и, наверное, слишком быстро выходит из столовой.       На улице, пробираясь сквозь кроны сосен, светит солнце и дует лёгкий ветерок, охлаждая отчего-то горящие щёки, а дышать становится на порядок легче. Будто на протяжении этого часа ей только и делали, что давили на грудную клетку, не позволяя сделать полный вдох, а теперь, наконец, отпустили.       Всё тот же ветер треплет волосы, а из косы выбивается несколько прядок, что падают на глаза, но Романофф не обращает на них внимания, проходясь между высоких стволов и осматриваясь. Если бы её привезли в это место и попросили на глаз определить, кому принадлежит дом — она бы никогда не назвала заветное «Тони Старк». Не смотря на общую ухоженность и гармоничность, никакого тебе особняка в три этажа и два подземных. Никаких окон во все стены и бассейна с подсветкой для особо примечательных событий. Она не спорит, здесь наверняка всё было технически оснащено лучше, чем штаб-квартира Министерства обороны США и Щ.И.Т.а вместе взятых, просто… Смотря на ряды ровных клумб с ещё не начавшими цвести цветами, шалаш, сооружённый из одеял слегка в отдалении и качели на веранде — в подобное просто не веришь.       Человек, в принципе, слишком часто становится заложником стереотипов, навязанных ему обществом.       Озеро небольшое и волны умеренно омывают светло-серый песок, на который она опускается, оставив на помосте обувь. Минутный порыв, но Наташе кажется глупым его игнорировать, когда здесь совершенно не слышно, какие разговоры ведутся за стенами, успокаивающе поют птички, а пальцы холодит неуспевшая прогреться земля.       И во всём этом определённо есть что-то по-своему прекрасное.       Она понимает, что за ней ведётся не особо продуманная слежка практически сразу — топот ножек по деревянным плашкам не заметить было бы достаточно затруднительно, но глаз не открывает, решив не выдавать себя. И оказывается права — Морган слишком любознательна, чтобы долгое время оставаться в сторонке, а потому меньше чем через две минуты осторожно дотрагивается до её плеча, привлекая внимание.       — Ты — друг моих мамы и папы? — первое, что спрашивает девочка со всей детской непосредственностью, на которую только способна, когда Наташа поворачивается к ней.       Романофф, немного замявшись, улыбается и качает головой:       — Думаю, можно сказать и так.       — А как тебя зовут?       — Наташа, — не переставая улыбаться, отвечает она на вопрос. Наверное, нет ничего плохого в том, чтобы немножко утихомирить интерес ребёнка.       Морган задумчиво молчит, вероятно, обдумывая, что бы ещё такого спросить, а Наташе выпадает возможность рассмотреть её поближе. Не тогда, когда она прячет лицо в изгибе шеи своего папы или ковыряет вилкой, уткнувшись в тарелку.       А когда отвечает таким же заинтересованным взглядом.       Морган выросла. Она уже совсем не младенец, какой она её запомнила, но всё ещё кажется слишком маленькой. Сколько ей? Четыре? И глаза… Они и впрямь такие же, как у Тони. Так же, как и взгляд: любопытный, изучающий, полный непонятного рвения найти ответы на все вопросы, на которые только возможно. Тёмные волосы растрёпаны, а в уголке губ виднеется след от шоколада, обёртка от которого слегка не до конца уместилась в карман розовой кофты. Зато носик опредёлённо достался девочке от Пеппер, маленький и аккуратный.       Она сама кажется такой. Всё ещё слишком замечательной для этого мира.       — Тогда почему они стали такими грустными, когда вы приехали?       Этот вопрос застаёт Наташу врасплох. Она замирает, всё ещё глядя на девочку, которая выглядит очень серьёзной, и впервые за долгое время на самом деле не знает, что ответить. Правда слишком сложная. Настолько, что и самим разобраться было бы нелегко. А врать почему-то совсем не хочется.       И она, наверное, так бы и сидела, растерянно моргая, если бы вдруг появившейся Тони не подхватил взвизгнувшую девочку на руки и, лишь на долю секунды смерив Наташу нечитаемым взглядом, строго не посмотрел на дочь:       — А тебе разве не говорили, что надоедать — плохо?       Наташе не видно — он держит её спиной, но почему-то кажется, что Морган хитро-хитро улыбается. По крайней мере, такое впечатление складывается исходя из тона, которым она отвечает       — А я не надоедала. Я разговаривала.       — Разговаривала она, как же… — бурчит Тони себе под нос, пытаясь создавать впечатление строгого родителя, но в конечном счёте только вздыхает, заботливо целует дочку в обе щёчки и начинает идти в сторону шалаша, — Что-то мне подсказывает, набор отвёрток из гаража тоже пропал не просто так. Не хочешь объясниться, маленькая леди?       Его дальнейшие слова тонут в поднявшемся порыве ветра, а Наташа чувствует, что теперь ей не по себе вдвойне. Вряд ли подобные разговоры были предназначены для посторонних, кем она, по сути, и являлась. В душе же с новой силой зашевелился червячок вины, которую Нат постаралась заглушить, со всей силы сжав в кулаке горсть песка. Но и он буквально в ту же секунду начал просачиваться и снова опадать на землю.       Опадать с тем же рвением, что и её постепенно затухающее самообладание.       Когда Тони через какое-то время опускается на песок рядом, она старается никак не высказывать своё удивление. Делиться мыслями о том, что думала, что Тони останется с дочерью или, на крайний случай, вернётся дом, где оставил один на один Пеппер со Скоттом и Стивом — тоже не спешит. Только слегка оборачивается, замечая, что взгляд Старка направлен на озеро, и следует его примеру.       Гладь этим днём необычайно ровная.       — Она ведь не спрашивала о чём-то… Экстраординарном? — первым прерывает затянувшееся молчание Тони и немного отклоняется, чтобы опереться на локти.       — В пределах разумного, — всё ещё стараясь держать привычную спокойную маску, Наташа хмыкает, — А что, были прецеденты?       Тони улыбается. По всей видимости, каким-то своим воспоминаниям. Наверное, это было бы здорово — не ограничиваться взаимодействием «по работе» и быть в курсе таких вот деталей. Это ведь важно? Когда родитель делится успехами своего ребёнка? Так всегда делал Клинт. Ещё до того, как команда узнала о ещё «тайной» семье, потому что после уже всем пришлось несладко от постоянных рассказов о том, как режутся зубки у Натаниэля, что Купер захотел научиться играть в бейсбол и, наконец, ужаса в глазах от того, что Лайла отпросилась «погулять с каким-то там мальчиком, Старк, ты сделаешь это быстрее всего, пробей по базе».       Про Морган им никто не рассказывал. Не было животрепещущих историй о первом сказанном слове, жалоб «для галочки» от недосыпа по ночам или каких-нибудь других вещей, которыми Пеппер и Тони могли бы делиться с ними, будь они по-настоящему близкими друзьями.       Между которыми не стоит железобетонная стена в корне рознящихся взглядов на современную действительность.       — Можно и так сказать, — говорит Тони, очевидно, посчитав нужным не вдаваться в детали. Он выуживает из песка маленький плоский камушек и, прицелившись, пускает его по воде. Наташа насчитывает восемь «блинчиков», прежде чем камушек уходит на дно. Старк пожимает плечами. — Неплохо. Не рекорд, конечно, но ты бы видела ч…       — Тони, — перебивает она мужчину, понимая, что это не дело. Она может сидеть тут хоть целый день, пытаясь занять себя ненужными мыслями и развлекая занятными теориями, но это не успокоит безжалостно бьющегося в груди сердца, — Я не просила их приезжать.       Наташа говорит отчаянным шёпотом, а Старк, выронив из рук очередной камушек, внимательно смотрит в её глаза. И Наташе хочется верить, что кивая, он понимает — дав обещание однажды, чётко усвоив «не вмешивайся», она бы не стала по собственной воле заявляться на пороге и снова просить что-то переиграть. Только не тогда, когда она дала установку самой себе — в жизни не допустить того, чтобы мир, в котором живёт кто-то настолько солнечный, как Морган Старк, подвергался опасности.       — Ничего не поменялось, Романофф. Я не собираюсь двигаться в потёмках наобум, не будучи уверенным, что любой ценой сохраню то, что имею.       Наташа снова перебирает пальцами песок.       — Личный приоритет. Он есть не только у тебя, — тихо поясняет она, ссылаясь на давний разговор, что навечно отпечатался в памяти, и оглядывается на шалаш, из которого с большой коробкой инструментов в руках выглядывает Морган.       И они впервые полностью понимают друг друга.

***

      — Ты уверена, что они не сожгут кухню, Нат? — скептически сощурив глаза, спрашивает Пеппер. Она сидит в кресле, которое «забила» себе ещё в начале вечера и, кажется, не чувствует себя особо обеспокоенной прерогативой лишиться дорогой отделки, размеренно потягивая свой мартини.       Наташа салютует ей своим собственным бокалом, который и ходила в первую очередь наполнить. И только потом разведать обстановку. Как говорится, что ближе сердцу.       — Не думаю, — Романофф, задумавшись, качает головой. — В любом случае, поплатятся они собственным ужином. Брокколи, видите ли, не едят. А мясо приготовить должен уметь каждый уважающий себя мужчина.       Последнее получается даже слишком злорадно, и Пеппер заливисто смеётся, в душе полностью соглашаясь со сказанным. Им тут, значит, первое, второе и компот, а они не рады. Хочешь жить — умей вертеться, а увидеть, каким у Стива, Баки и Сэма в итоге получится шашлык — уже дело принципа. Клинт, как наиболее адаптированный к подобным уловкам, быстро сориентировался и вдруг вспомнил, что обещал собственным детям и жене провести экскурсию по своеобразному «поместью», а потому смог избежать участи. Брюсу и Скотту с его девочками просто повезло — никто не хотел лишать себя возможности полюбоваться интересным зрелищем, а потому отправили их с ними за компанию. Лишая последней надежды на помощь.       Питер, услышавший, о чём они говорят, размеренно поинтересовался, войдёт ли он автоматически в «мясную» долю за счёт особенностей своего организма, на что Наташа отвечает с самым серьёзным лицом, на которое способна, когда видит эту вихрастую макушку:       — С чего бы это? Есть будет только тот, кто готовит. Остальным брокколи.       Питер подскакивает на месте с прямо-таки ошеломляющим рвением. Смотрит большими глазами, в которых плещется самый настоящий ужас, а Нат только и думает о том, как бы не засмеяться в голос от такой животрепещущей картины. Судя по тому, как Пеппер тщётно пытается скрыть улыбку в бокале — её мысли вертятся не многим дальше.       — Не пугай мне ребёнка, Романофф, — требовательно просит Старк, а после добавляет с неприкрытой заботой в голосе, уже обращаясь к Питеру. — Угомонись и вернись на место, специально для вас с Морган в холодильнике лежит годовой запас вафель. На крайний случай — всегда можно заказать пиццу.       — Пиццу? — оживляется корпевшая над своими рисунками за журнальным столиком Морган, а Пеппер любовно гладит её по всё таким же растрёпанным волосам. Уговорить заплести косичку её сегодня так и не удалось, но у Наташи на этот счёт были собственные грандиозные планы. И в списке они идут сразу после шашлыка от Стива, Баки и Сэма.       — Тебе дай волю, будешь питаться одной только итальянской кухней, — качает головой Пеппс, а Тони не забывает добавить:       — А я тебе говорил, что в меня она пошла больше, чем в тебя.       Дальше идут их совместные препирательства, которые, кажется, уже даже не касаются Морган. По крайней мере, Наташа не совсем понимает, как можно измерять принадлежность ребёнка в процентах и уточнить, почему у Пеппер их всего двенадцать, кажется Наташе делом первоочерёдной важности.       Но и их небольшой спор тонет в монотонном причитании Питера о том, что курьеры и так в такую глушь рвутся без особого энтузиазма, а пятничным вечером не посмотрят даже на то, что под заказом стоит фамилия «Старк».       Тони вполне себе вежливо просит его заткнуться и здоровой рукой давит на плечо так, чтобы снова вернуть мальчишечью голову к себе на колени, в данный момент заменяющие подушку. Вторая, та, на какую пришёлся основной удар Щелчка, ещё не до конца оправилась, но это не мешает ему запустить пальцы в кудряшки, принявшись объяснять, что ради такого он даже купит курьера.       Морган скачет по гостиной с уже готовым рисунком в руках, просит маму угадать, кого она нарисовала (подсказка: два слова, между ними чёрточка и начинается на букву «Ч»), а Пеппер, путаясь в таком огромном разнообразии вариантов, умудряется параллельно объяснять слегка офигевшему Питеру (а заодно и Тони), что они просто не могут купить курьера.       Наташа расслабленно откидывается на спинку удобного кресла и делает новый глоток мартини.       На этот раз у них всё получилось именно так, как нужно.