Наказание

      Это была совершенно обычная битва, как и сотни битв до нее. Хотя с Изуной, конечно, особо не расслабишься — хитрый и ловкий, чуть отвлечешься, как минимум рана обеспеченна.       Тобирама не жаловался, сам был почти таким же.       Поэтому меч сбоку был неожиданностью. Большой, но не настолько, чтобы не переместиться, закрывая путь мечу собой. Плохая идея, Тобирама! Меч должен был пройти сбоку, лишь немного коснувшись — но, уже не добравшись до Изуны и не нанося смертельный (слепая зона, он бы не заметил, хорошо продумали) удар. Но парень дернул меч, и бок обожгло болью: не смертельное, но неприятное ранение. (Хотя если бы меч вошел чуть глубже — Тобирама не собирался думать об этом сейчас)       Изуна ошарашенно уставился на него. За плечом напугано стоял парень шестнадцати лет, первая серьезная битва, вот и решил помочь. Идиот. Изуна не должен был умереть — иначе всему придет конец. Мадара не остановится ни перед чем, чтобы отомстить.       Дальше — остаться при отступлении, проследив, чтобы никто не отстал, проверить раненых, отчитать незадачливого убийцу, перекинуться парой слов с Токой и только после всего этого — пойти в лазарет самостоятельно, попутно зайдя в комнату для одного дельца.       Чтобы наткнуться на Хашираму.       Его радостная улыбка стремительно блекнет, превращаясь в обеспокоенное выражение, глаза смотрят на его бок. — Тобирама, ты ранен? Какого черта, отото? — обеспокоенный, ничуть не злой тон, несмотря на грубые слова. — Несерьезно, — Заверил его Тобирама, искренне считая именно так.       Хорошо еще, что Хаширама знал лучше, чем верить Тобираме на слово о его состоянии. Так что его погнали в лазарет, осмотрели, вылечили — и все это будучи очень хмурым. Тобирама виновато поджимал губы и старался не смотреть в глаза. Закончив с лечением, Хаширама откинулся на спинку стула, скрестив руки на животе и смотря на Тобираму. Устало выдохнул, с силой провел руками по лицу. — Рассказывай. Тобирама рассказывает. Правду, потому что он не собирается лгать Хашираме ни при каких обстоятельствах. Кому угодно — пожалуйста, Хашираме? Ни за что на свете. Хаширама от рассказа далеко не в восторге — Ты хочешь сказать, — медленно начинает он, — что решил, будто насадиться на гребанный меч - это идея лучше, чем просто отвести его? Ты мог. — Я… — виновато говорит Тобирама — не подумал. — Не подумал. Пять сантиметров. Пять сантиметров от жизненно важных органов. Если бы парнишка дернул резче — ты мог просто не дожить до конца битвы, Тобирама. Ты мог умереть. — Но я не мог позволить умереть Изуне, ты же знаешь, что Мада- — Мадара? Ты беспокоишься о том, что будет, если умрет Изуна, но не беспокоишься о своей смерти? ТЫ действительно думаешь, что… — Хаширама покачал головой, а после, помолчав, спросил.— Как ты думаешь, что было бы после твоей смерти? Со мной.       Тобирама медленно моргнул. Он… Не понимал, почему Хаширама так расстроен. Он ведь все делал для него? Отец всегда говорил… Ах. Он опять это делает. Отец мертв. Он больше никогда не ска- надо отвечать на вопрос. — Ты бы погрустил, потом все же добился от Мадары мира, основал эту свою деревню, исполнил мечту, — небольшая заминка, буквально пять секунд, — женился бы.       Глаза Хаширамы потемнели, превратившись в два черных зеркала — у того всегда такое было, глаза — зеркало души, да? Так вот. С Хаширамой это было верно на все сто. Когда рад, глаза яркие-яркие, в цвет орехов, когда грустит, то в цвет кофе, Тобирама мог перечислять до бесконечности. А вот черными они были очень и очень редко. Так что сказать о настроении Хаширамы Тобирама затруднялся, но точно не хорошее. Ах. Он сказал что-то не то? — Погрущу? По-гру-щу? Ты. Мой. Последний. Брат. — Хаширама выделял слова паузами, звуча… Страшно, если честно. Как будто хотел выбить эти слова прямо в воздухе — прямо в мозгу Тобирамы. — Я буду в отчаяньи, отото. Я даже не хочу представлять, в каком. Я не умею жить без тебя, ты понимаешь? — последние слова он прошептал, словно боялся говорить об этом вслух — вдруг сбудется? Рисковать Хаширама не хотел. Никогда. Была бы его воля, он бы Тобираму в битвы не пускал — потому что у того была дурацкая привычка относится к своей жизни небрежно. Но не запирать же его в комплексе Сенджу на всю жизнь — не для него это, жить в золотой клетке.       Голос стал резким, звеня от чувств: — Женюсь? Тобирама, ты- Почему? Ты знаешь, что я женюсь только с твоего одобрения и только на той, кого ты выберешь. Если- Я никогда не женюсь, если ты умрешь, Тобирама. И мне плевать на обязанности главы клана. И на старейшин. И на весь мир. — Но это глупо! — сердитое восклицание Тобирамы — Ты сам знаешь, что- — Мне ПЛЕВАТЬ! — Такой же яростный крик и мгновенное раскаяние. — Это ведь не первый раз, отото. Ты всегда быстро учился, так почему такую простую истину ты запомнить не можешь? Твоя жизнь не просто ресурс клана.       Хаширама знал, почему. Хаширама знал, кто виноват. Хаширама ненавидел Буцуму Сенджу. Ненавидел. Всем существом. Ненавидел свою невнимательность — как можно было не заметить затравленный взгляд брата на отца? Как можно было не заметить участившееся травмы? Как можно было не заметить, что все чаще он робко застывал на пороге его комнаты, все чаще не заходя внутрь, а убегая прочь? Дружба с Мадарой поглотила его с головой, но это не оправдание. Он заметил только после битвы на реке, когда был слишком зол и не сдержал давления чакры — вздрогнувшего Тоби и его взметнувшиеся вверх руки, чтобы защититься от удара, от него, он не забудет никогда.       Сейчас все было хорошо. Тобирама не вздрагивал, Тобирама перестал неуверенно застывать на пороге — уверенно входил, зная, что его никогда не выгонят. Но даже мертвым, тень отца все равно всегда была у Тобирамы в голове, заставляя помнить. Пренебрежение своей жизнью — худшее из этого, но не единственное. — Может, если ты не понимаешь это словами, мне следует… — Хаширама помолчал немного, — наказать тебя? Тобирама молча кивнул, без колебаний, без страха, без неуверенности. Хаширама отправил ему долгий взгляд. — Ты примешь от меня даже чашу с ядом, да? — Я приму от тебя все. — Прямо и уверенно, смотря в глаза. Хаширама беспомощен перед ним. Тобирама сводит его с ума.  — Я так люблю тебя. — Подходит к кушетке и шепчет в макушку, но все же от своих слов не отказывается. — Иди за мной.       Он выходит из лазарета, направляясь дальше по коридору — Тобирама занимает привычную позицию за плечом. Когда они приближаются к пункту назначения, чакра Тобирамы вспыхивает удивлением — ну да, ведь они идут в его спальню, а не в комнату для наказаний.       Они вошли в комнату, Хаширама прошел в угол и сел на диван — не зря ставил, надо же. — Раздевайся, — голос мягкий, не приказ даже, просто Тобирама иначе не может — послушание захватывает его разум каждый раз. Ему нравится это. Он раздевается, все еще чувствуя смущение, даже если это Хаширама, но проблема как раз в нем, потому что-       Хаширама смотрит. Тобирама прекрасен, как всегда. Белая кожа с едва заметными шрамами, поджарый, сколько ни корми, с четко выделяющимися мышцами, с мощными икрами и бедрами, Тобирама невероятно красив. А еще таким его видит только Хаширама. Это знание будит в нем нечто темное и собственническое — и Хаширама позволяет. Потому что Тобирама об этом знает. Потому что Тобирама сам полностью согласен принадлежать ему. — Анидзя,— румянец медленно переползает с кончиков ушей — на шею, распространяясь и на лицо,— хватит смотреть на меня… Так. Хаширама манит его рукой к себе — тело Тобирамы реагирует даже быстрее, чем он успевает осознать. — Ложись на колени, животом вниз, — инструктирует, наблюдая за выполнением, а после — подтягивает голого Тобираму выше, чтобы на коленях лежали его ягодицы. Тогда Тобираму охватывает понимание. И, неожиданно, неуверенное предвкушение. Страх? Нет, страха нет. Хаширама никогда не причинит ему настоящую боль. — Ты должен будешь считать, Тобирама. — Хаширама невесомо оглаживает нежную кожу, порка. Он пробовал это раньше и неплохо владеет — все же его молодость была действительно бурной, но с Тобирамой они еще не пробовали такого. — Сделаешь это для меня?       Тобирама утыкается головой в скрещенные на диване руки и согласно мычит. Тогда Хаширама заносит руку и делает первый шлепок.       Тобирама широко открывает глаза, сдерживая стон — боль незначительна, он ведь шиноби, но вместе с волной боли по телу прокатилась горячая волна возбуждения. Член сразу же налился кровью и довольно неудобно уткнулся нежной головкой в грубую ткань штанов Хаширамы — тот наверняка почувствовал это. Тобирама неконтролируемо краснеет. Хаширама издает смешок, но напоминает о счете. Потом — ударяет, на этот раз другую ягодицу. Тобрама послушно считает. — О-один. — Голос немного просел - ощущения очень непривычные. Он никогда не думал, что его заведет такое. Кажется, ему предстоит многое о себе узнать.       За первым следует второй, потом третий, Тобираме становится все труднее сдерживать стоны, четвертый, пятый, шестой, бедра неконтролируемо дергаются, в попытке то ли уйти от безжалостной ладони, то ли, наоборот, продлить контакт кожи с кожей.       Седьмой, восьмой, десятый — боль нарастает, кожа горит, это все еще приятно, скорее, даже сильнее, чем раньше — Тобирама считает, все же срываясь на стоны в голос, особенно после того, как почувствовал, что не один он здесь возбужден.       Одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый, Тобирама в отчаянии прокусывает губу — это только добавляет яркости происходящему.       Четырнадцатый, пятнадцатый, шестнадцатый — Тобирама начинает теряться в боли и наслаждении, хрипло дыша и удерживая бедра на месте лишь усилием воли, семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый — Тобирама опасно близко к краю, но кончать нельзя.       Это наказание, помнишь? Тобирама не помнит в данный момент ничего, но все равно сдерживает себя — он подчиняется Хашираме и его, даже невысказанным, словам даже (особенно?) в таком состоянии. — Двадцать. — полукрик-полустон, на глазах выступают капельки слез, пот стекает по лицу. Хаширама смотрит жадно — пусть лица не видно, шея и спина дрожат, а потрясающие звуки, что вылетают изо рта Тобирамы? Хаширама так нуждается в них. — Хороший мальчик. — Хаширама хвалит, потому что знает — Тобирама отлично реагирует на похвалу, тем более, он действительно хороший мальчик, послушно выполняет все, что от него требовалось. — Ты знаешь, за что получил наказание, о-то-то?       Тобирама зажмуривается, пытаясь собрать растекшиеся мысли в кучку — Неверная тактика и пренебрежительное использование ресурса? На ягодицы снова обрушивается удар — намного сильнее предыдущих и чувствуется ярче — кожа явно покраснела и очень чувствительна — Это неверно, Тобирама. Попробуй еще. Тобирама закусывает губу, стараясь не думать о волне наслаждения. — Я… Должен помнить, что моя жизнь… Принадлежит не только мне? Что- что ты- что тебе будет… больно, если… — он запинается, слова приходится буквально вырывать из себя, потому что это… Не то, чему его учил Буцума. Но он мертв. Есть только Хаширама, и Тобирама принадлежит ему. Весь. И тело, и сердце, и душа. — Правильно. Молодец, Тобирама.— Хаширама проводит рукой по загривку, ероша пряди, потом — по шее, ласково оглаживая, вниз, по спине, аккуратно, почти невесомо — по ягодицам. — А почему мне будет больно? Будешь молчать слишком долго — получишь шлепок.— Тон мягкий, но именно такому тону никто не сможет противостоять. Тобирама открывает рот. Молчит. Он не… Не может это сказать. По телу вновь растекается боль, смешанная — неразрывно связанная — с удовольствием. После этого он все же пытается. — Потому что… Т-ты, — мотает головой, сглатывая комок в горле — Т-ты. я не могу, н-не м-могу — Тобирама, это ведь так просто: ну же, давай, мой милый, послушный Тобира.— Хаширама нежен. Он нежен всегда — даже когда порет, и Тобирама так любит его. Так любит, но как же сложно поверить… Даже не поверить — он… верит. Просто сказать… так сложно! — Потому что ты,— он сглатывает еще раз, — л-лю… Л-люби… Л-любишь меня! — на глазах выступают слезы, которые срываются с ресниц и текут по щекам. Сильные руки поднимают его в воздух и садят на колени — уже вертикально, лицом к лицу. Тобирама невольно шипит — ягодицы горят огнем, но руки от лица не убирает.       Хаширама берет его руки в свои, нежно, но непреклонно отводя их от лица, поднося к губам и целуя. — Я люблю тебя. Сцеловывает слезы, глаза, щеки, все лицо попадает под нежные губы. — Я люблю тебя. Впивается поцелуем в губы — языки переплетаются, танцуя лишь им одним известный танец. — Я люблю тебя.       Тобирама открывает глаза. А потом — кладет руки Хаширамы на свою шею, смотря в глаза. Пытаясь сказать все, что думает. Доверяя. Окончательно. Безоговорочно. Хаширама понимает. И вновь целует, впрочем, руки с горла не убирает. А потом, прерывая поцелуй, хрипло спрашивает: — Хочешь вести? Тобирама моргает, пытаясь осознать вопрос. О. Нет, не сегодня. Он не против, конечно, но определенно не сегодня и определенно не на постоянной основе. Тобирама качает головой. Ждет, пока Хаши разденется, а потом — ложится на спину, ноги автоматически раздвигаются, показывая нетерпение и жажду, заставляя его покраснеть.       Хаширама вновь пожирает глазами, Хаширама вновь не отводит взгляда — Тобирама ужасно смущен, но это приятно. Пальцы внутри он встречает с выдохом облегчения, нужды и восторга — он готовился, но рад, что Хаширама не акцентирует на этом внимания, все же… Неловко. Растяжка не занимает много времени — не в этот раз, когда они оба так отчаянно нуждаются в соединении.       Член входит легко — Тобирама чувствует удовлетворение. Он сидит на Хашираме, как идеально пошитый костюм — внутри что-то громко мурлычет от ощущения принадлежности, а горящие ягодицы лишь усиливают ощущения. Хаширама выбирает частый ритм, сегодня обойдется без медленных игривых толчков, Тобирама, умоляющий его, это, конечно, очень привлекательно, но он не выдержит этой игры сегодня. Они оба.       Заканчивают быстро, а после — бесконечно долго лежат в объятиях друг друга, перебравшись на кровать. Тобирама засыпает сразу же, как только горячей кожи касается прохладная ткань простыни. Хаширама еще некоторое время слушает его дыхание, обнимая кольцом рук. Они вместе. Они рядом.       Хаширама чувствует безмятежность Тобирамы, сам ощущая то же самое. Порка была хорошей идеей и дала довольно интересные результаты, что приводит их к множеству новых возможностей. На миг Хаширама зажмуривается, пытаясь отогнать от себя связанного Тобираму с шелковой лентой на глазах и кляпом во рту. Выходит удивительно легко, хотя он совершенно точно знает, что вернется к этому позже. А сейчас весь мир принадлежит лишь им двоим.