Чего это стоило

      Группа для разогрева, совсем ещё желторотые юнцы, внезапно получившие невероятный шанс пробиться в свет, покидают сцену под шквал аплодисментов и громкий крик толпы. Да, их выступление прошло вполне успешно, но…       Поклонники в нетерпении встают на цыпочки, нервно облизывают губы, возбуждённо переговариваются, в волнении смотрят на закулисье, ожидая… Ожидая своих истинных кумиров.       Внезапно свет заходится мелкими конвульсиями, а по сцене ползёт густой, слегка голубоватый от софитов дым. Фанаты тут же взрываются радостным, на грани настоящего безумия криком. О да, они знают, что за этим последует.       Первой вступает гитара. Дивное, виртуозное соло, извлекаемое из струн золотыми руками Хан. Глаза её закрыты белёсой тканью, стилизованной под бинт, но она уверенно выходит на сцену, сжимая кроваво-красную гитару, и ленивыми, заигрывающими с толпой движениями пальцев, исполняет вступительные аккорды первой песни.       — Хан! Хан! Хан!!! — скандирует толпа, подпрыгивая на месте, протягивая к ней руки, отчаянно, моляще, будто смогут обмануть пространство, дотронуться до своей святыни.       Высокая, стройная, в простой белой майке и черных джинсах с драными коленками. Ремень с клепками и старые конверсы с заправленными шнурками. Ничего особенного и выдающегося. Но отсутствие пленительных форм и модного прикида с лихвой компенсируют широкая, солнечная улыбка и гитарные партии, сносящие крышу поклонников.       Громкий, протяжный бас врывается на сцену вместе с худощавым, высоким парнем, одетым так же, как его подруга по цеху — лишь майка у него чёрная. Сквозь прорези в бинтах гитаристы смотрят друг на друга, нагло ухмыляясь, бросая вызов и словно бы устраивая дуэль. Их пальцы скользят по струнам со скоростью света. Поклонники восторженно следят за игрой двух мастеров, по-детски жадно не желая выбирать любимчика.       Хан шикарна, самобытна, полна энергии, какой-то внутренней силы, неизменно пронизывающей фанатов электрическим зарядом молнии. Но бас-гитарист, Моби, присоединившийся к ним около года назад, тоже чертовски хорош. И, ну, правда, он же бас-гитарист… к ним просто невозможно остаться равнодушным.       Дуэль струнных нарушает резкий, отчетливый стук деревянных палочек, привлекая внимание к новой фигуре на сцене. Толпа как по команде смотрит в левый угол и не может сдержать очередной волны восторга:       — Айзек! Это Айзек!!!       Барабанщик, высокий, светловолосый мужчина, натренированное тело которого бессовестно облепляет серая майка, играючи подбрасывает в воздух палочки, перехватывая их буквально кончиками пальцев и неуловимым, искусным движением отправляя в полёт снова. Он кажется ловким жонглёром, долбанным мистификатором, нарушившим все законы физики и, по мнению поклонниц, нормы допустимой привлекательности.       Он садится за барабанную установку, плавным движением внимательного любовника поправляя дрогнувшие тарелки. Нога в тяжелом ботинке опускается на педаль, посылая отчетливый «Бум!» и словно бы взрывая сердца этим звуком. Айзек разминает шею, прокручивает палки в руках, а затем, застыв на мгновение, задаёт неспешный ритм. Сначала он поддаётся счёту, логике, зрительной фиксации, но уже через несколько секунд… Уже через несколько секунд там происходит магия, не иначе, так как каждое движение, взмах, взлёт, падение его рук происходят невероятно быстро, слитно, словно бы танец, без единой промашки и остановки. И барабанное соло, сумасшедшее, громоподобное, бьётся вторым сердцем в груди каждого фаната.       Волнение в толпе нарастает. Тысячи глаз следят за фигурами на сцене. В зале жарко, душно, ужасно тесно. Но, чёрт, кого это волнует? Кого это вообще может волновать, когда огромный экран позади музыкантов загорается ярко белым, слепя, ошеломляя, а затем на этом чистом полотне неряшливыми росчерками возникает надпись.       Название самой популярной группы последнего десятилетия. Название, размноженное миллионами плакатов, нашивок, футболок и татуировок. Название группы, по словам едва сдерживающих слёзы фанатов, изменившей их жизнь.       Спасшей. Вытащившей из депрессии. Исцелившей.

NO NAME.

      Музыканты начинают всеми любимую и известную песню, старый, один из первых хитов группы.       Толпа одобрительно ревёт, подпрыгивая в такт, как можно выше и чаще, тряся волосами, размахивая руками, танцуя и ожидая… Ожидая…       — Ривай!!! РИВАЙ!!!       Крик становится громче, надрывнее, как если бы на сцену взошёл сам Бог.       Чёрная футболка, тёмные джинсы, белые полосы, скрывающие лицо, на которые падают рваные прядки волос. Невысокий, крепкий, сильный.       Кумир. Идол. Звезда.       Ривай. Это их Ривай.       — You're the victim of your words, — зажимая микрофон на стойке обеими руками, прижимаясь близко, почти в поцелуе, начинает он, — they hurt you like a thousand swords. You swore an oath and…*       Сотни голосов подхватывают песню, давая словам объем, звучание, множа эхом, заполняя ими пространство. Звук становится живым, подвижным, плотным. Вот-вот — и сможешь потрогать слова руками.       Все глаза направлены только на Ривая. Только на него. На невероятно недостижимого, но при этом принадлежащего каждому здесь.       — Give your heart for the good of humanity! — хрипло, с надрывом поёт их бог знакомый всем и каждому припев. — Die for us, forget about vanity! Don't believe that this is insanity! — сильная, жилистая рука почти выбрасывает микрофон в зал, давая им, преданным фанатам, голос:       — For the Glory of Humanity!!! **       — Боже, он просто… — Петра смотрит из-за кулис, неверяще качая головой.       Она уже успела смыть макияж, на плечах висит полотенце, а вместо каблуков на ногах удобные кроксы, что забавно гармонируют с черным латексом неснятого комбинезона.       — Бог, — хмыкает Эрд, передавая ей бутылку воды. — Поразительно, что они уже более пятнадцати лет не выходят из моды. С их самого первого альбома и до сегодня — ни один чарт не обходится без их треков.       — Это всё он, — сделав глоток, тихо говорит Петра. — Его голос. Просто безумная энергетика. То, как он чутко чувствует толпу. Он словно бы… словно сливается с ними, одновременно и плывет по течению и правит им, понимаешь? Нам до такого ещё расти и расти…       — Не дорастём, — ухмыляется Эрд. — No Name и Ривай уникальны в своём роде. Мы хороши, мы станем лучше, но мы никогда не догоним их. Никогда не догоним его.       Молодая вокалистка недовольно хмурится, но, бросив ещё один взгляд на сцену, а затем дальше — в толпу, признаёт правоту друга. То, что сейчас происходит у них на глазах, сродни настоящему подлинному искусству. Каждая нота, каждый удар, каждое слово — все пребывает в гармонии, переплетается в великолепное полотно, в единственный в своём роде шедевр. Каждый их трек, каждый альбом, каждое турне и концерт — не похожи друг на друга. Каждое исполнение одной и той же песни — индивидуально, ново, свежо. Они не повторяются, они не приедаются, они не надоедают.       Их музыка — рукотворная работа, не поддающаяся копирке и механизации. Они каждый раз выкладываются до конца, отдавая свои души, сердца и тела — людям.       — For the Glory of Humanity!!!

***

      — Твою мать, — обессиленно падая на диван в просторной гримёрке, стонет Ханджи. — Вот-вот и придется держать за кулисами медика. Мне уже сложновато отплясывать все проигрыши…       — Ну, мы всегда можем перейти на кантри, — шутливо предлагает Майк, вставая за спинкой и опуская руки на плечи гитаристки. — И тогда ты сможешь, как Дженис***, стоять на месте у микрофона и бренчать в своё удовольствие…       — О-ох, да, — прикрывая глаза от сильных, уверенных и знающих своё дело ладоней, отзывается Зоэ, — а Леви придётся отрастить пузо, усы и носить фланелевые рубашки в клетку.       — Ага, Майк перейдёт на бубен, а Моблит — на баян, — откинув всё ещё мокрые волосы со лба, фыркает Аккерман, присаживаясь на край гримерного столика. — И сменим название с No Name на No Shame, чтобы сразу обозначить наш новый уровень.       Ханджи вяло улыбается, абсолютно выжатая концертом, а Моблит, которому помогает освободиться от бинтов ассистентка, приглушенно смеётся. Да, этот тур, длиной в полтора месяца, дался им непросто. И то, что сегодня на заключительном концерте они смогли выложиться вот так, не уронив планку и не разочаровав фанатов — настоящее чудо.       — Извините, — после короткого стука на пороге показываются Петра и Эрд, — мы хотели сказать вам спасибо за этот концерт. Для нас это большая честь…       — А, бросьте, — отмахивается вконец разомлевшая Зоэ, — мы тоже когда-то начинали.       — Ага, в гараже Кенни, — ворчит Леви, впрочем, абсолютно беззлобно, — и были там на разогреве у его «плимута».       Ханджи машет гостям рукой, мол, «проходите, садитесь», и ребята, слегка стесняясь такой чести, присаживаются рядом.       — Чёрт, точно, — чмокнув Зоэ в макушку, улыбается Майк, — я уже и забыл. Вместо барабанов у меня тогда были таз и ведро.       — И ночной горшок миссис Смит через дорогу! — поднимая указательный палец, добавляет Ханджи. — До сих пор не могу поверить, что вы украли его у старой женщины…       — Мы его арендовали, — уточняет Аккерман и вдруг внезапно так широко и абсолютно нетипично тепло улыбается: — Так я познакомился с Эрвином.       Он умолкает, а затем, осмотревшись по сторонам и увидев свою куртку на стуле, лезет в карман.       — Вы невероятно выступили! — подавшись чуть вперёд, продолжает Петра. — Фанаты просто… они вас просто…       — Да они порвать нас готовы, — подсказывает Ханджи, понимающе улыбаясь. — Эта такая форма любви, когда отхерачить хочется от переизбытка чувств.       — Храни господь секьюрити, — поднимая бутылку воды, словно произнося тост, добавляет Майк. — А то Леви давно бы уже на сувениры разобрали.       — Ой, ну этого едва бы на вип-зону хватило, — с серьёзным видом говорит Зоэ, получая привычное закатывание глаз и недовольное цоканье. — С его-то габаритами…       — Нахер, Очкастая, — нараспев тянет Леви, не отрываясь от телефона.       — Вы сейчас домой? — обращаясь к молодым музыкантам, спрашивает Майк. — Мы идём в ресторан с нашим продюсером и спонсорами следующего тура. Присоединяйтесь!       — О, чёрт, реально? — Эрд от волнения даже на диване подскакивает. — Это… это прям…       — Мы согласны, конечно! — подхватывает Петра. — Сходи, скажи ребятам!       Эрд, кивнув остальным, выбегает из гримёрки. Майк и Ханджи переглядываются, по-доброму ухмыляясь подобному энтузиазму. Петра бросает взгляд на вытянувшего худые, сильные ноги Леви, такого красивого с этими необычными, резковатыми чертами лица, общей мрачностью и невероятным голосом. Повернувшись к Ханджи, она чуть склоняется вперёд, желая кое-что уточнить по поводу кумира миллионов, но внезапно в пространство гримёрки врывается детский, звонкий голос.       — Папа! Папа, ты снимаешь?! Папа, папа смотри!!! Это папа Леви! Вот, вот он! Видишь, ты видишь его?!       Петра недоуменно оглядывается, пока не понимает, что источник звука — телефон в руках Аккермана. Она было хмурится, но, переведя взгляд на его лицо, замирает.       Леви смотрит так… что подкашиваются коленки, перехватывает дыхание, а в животе разливается непонятное тепло. В его глазах столько любви, нежности, столько искренней привязанности. Он словно бы смотрит на что-то невероятно ценное. Невероятно важное.       Он словно бы смотрит на смысл своей жизни.       — Да, вижу, приятель, — прерывает детский восторг глубокий, бархатистый голос. — Иди-ка сюда, давай помашем папе вместе.       — Папа Леви! Папа! Я скучаю… Мы скучаем! Привет, пап! Я люблю тебя!       Аккерман улыбается уголком губ, а тонкие бледные пальцы рассеяно поглаживают экран.       На пороге гримёрки появляется их продюсер, Бобби, лысоватый грузный мужчина с улыбкой довольного жизнью дельца.       — Ну что, ребятки, пойдём, отметим удавшееся и обозначим грядущее?       — Я — пас, — тут же отзывается Леви, пряча телефон в карман и проворно надевая куртку.       У Петры челюсть отпадает от удивления. Леви Аккерман, Ривай, кумир и звезда десятилетия отказывается идти на ужин, где будут спонсоры предстоящего турне?!       — Но, Леви, — теряется Бобби, — ты же понимаешь… этот ужин очень важен! Если вы не пойдете, то о поездке и думать нечего.       — Я — пас, — повторяет Аккерман, подхватывая сумку. Остановившись, он оборачивается к группе: — Простите меня, ребят, но я… я вообще пас. Никаких турне и разъездов больше.       Петра смотрит на остальных, ждёт возмущения, уговоров, споров и ссор, но… Старые друзья лишь понимающе кивают в ответ и ободряюще улыбаются. Да, во взгляде их видна грусть, лёгкое сожаление об уходящей эпохе, но они… они словно бы все давно ждали этого.       — Но, Леви, так нельзя! — пытается вразумить продюсер, чуть ли не дверь загораживая. — Нужно всё обдумать! Обсудить! Слышишь? Нельзя принимать такие решения спонтанно! Вы ведь на пике популярности, вы звёзды…       — Без обид, Боб, — обрывает Аккерман, хватаясь за ручку двери и пожимая плечами, — я отдал этой группе всё, что мог. Более двадцати лет своей жизни. Объявите о прощальном концерте. И на этом всё.       — Леви! — зовёт продюсер, но это никого не останавливает.       — Это что, ради семьи? — неверяще спрашивает Петра у Ханджи.       Зоэ лишь пожимает плечами, загадочно улыбаясь и кладя голову на плечо Майка.

***

      Плюхнувшись на заднее сидение такси и бросив сумку рядом, Леви снова вытаскивает телефон и включает присланное ему во время концерта видео.       Вот они. Его «мальчики». Его семья.       Маленький Фарлан останавливается посреди улицы, увидев огромный плакат с их группой. Он широко распахивает глаза от удивления, тычет все ещё пухловатыми пальчиками и, абсолютно счастливо улыбаясь, повторяет снова и снова:       — Папа! Папа, ты снимаешь?! Папа, папа смотри!!! Это папа Леви! Вот, вот он!       В его голосе столько восторга, столько искренней детской радости. Он подходит ближе к огромному, во всю стену торгового центра плакату и осторожно, боясь что-то испортить и нарушить очередной взрослый запрет, но при этом не имея сил сопротивляться своему порыву, дотрагивается пальцами до плоского изображения его, Леви, руки. Словно чувствуя это прикосновение, Аккерман сжимает пальцы в кулак.       А потом в объектив попадает лицо ещё одного невероятно важного и любимого человека.       — Иди-ка сюда, давай помашем папе вместе.       Эрвин. Его Эрвин. Они познакомились, когда им было тринадцать, и Леви с Майком украли ночной горшок миссис Смит. Звенящая посуда для юного барабанщика была на вес золота, а кастрюли родители брать не разрешали. Потому заметив на заборе дома напротив эмалированное великолепие в зелёный горошек, два горе-подельника совершили вечерний рейд, едва не обернувшийся фиаско.       За кражей их застукал внук миссис Смит, здоровый, серьёзный парень, угрожающе хмуривший внушительного вида брови. Майк, схватив горшок, бросился наутек, а вот Леви пришлось взять стража ночной посудины на себя — он до сих пор припоминает коллеге то трусливое бегство. Сцепившись с Эрвином, они валялись по траве, нанося друг другу бестолковые удары и вычурные оскорбления. И в итоге, закончилось всё… громким смехом и крепкой дружбой, прошедшей через десятки лет и тысячи испытаний.       Никто не понимает, почему он, Ривай, звезда мировой величины, кумир миллионов, так носится с этими отношениями, семьёй и бытом. Не понимают, почему он так редко посещает совместные тусовки, поездки. Не понимают, почему ни с кем не флиртует и не заводит интрижек во время турне.       Его продюсер вряд ли поймет, как он смог променять мировую известность, тысячи поклонников и огромные деньги на двухэтажный дом с золотистым ретривером, на раннее шумное утро под ворчание Дональда Дака и на скромное барбекю для близких друзей на заднем дворе.       Никто не сможет этого понять. Но…       Никто просто не знает, не представляет, чего им всё это стоило.       Никто не знает, как, взаимно влюбившись в пятнадцать, они решительно оттолкнули друг друга, боясь осуждения родных и друзей. Трусливо разбежались, занимаясь самообманом, наивно предполагая, что время изменит, излечит, избавит.       Но время шло. И становилось только больнее.       После армии они женились. На других. На прекрасных, умных женщинах, не имевших ничего общего с истинными желаниями и заветными мечтами. Это казалось хорошим выходом. Это казалось шансом на исцеление. Шансом на ту самую, установленную обществом «нормальность».       Но принесло лишь новую боль. И себе, и другим.       Эрвину более ранний развод оставил непогашенный кредит и угрызения совести, Леви — трёхмесячного Фарлана и головную боль. Спасали его в то время только друзья да музыка, что давно из детского увлечения превратилась в дело всей жизни.       Да, никто не знает, как, встретившись вновь, почти в тридцать пять, они чувствовали себя невозможно одинокими и предельно несчастными. Как отчаянно хотели взаимности, но молчали, боясь быть окончательно отвергнутыми.       Никто не знает, чего им стоило решиться. Шагнуть вперёд, не представляя, пропасть там или восхождение.       Никто не знает, как мать Фарлана внезапно заявилась на пороге их нового дома спустя три года, крича о моральном здоровье сына и развращенности Леви. Как отобрала безжалостно и бескопромиссно их малыша, громко зовущего папу и не желающего уходить из своей семьи. Никто не знает, как Аккермана тогда от помешательства уберёг лишь Эрвин. Всегда рядом, всегда на его стороне, всегда за него до конца. Уверенный, сильный, больше не колеблющийся в своих решениях и убеждениях.       Никто, мать его, не знает, сколько они обили порогов, собирая документы, справки, выслушивая оскорбления и видя отвращение на высокомерных лицах очередных чинушей, доказывая, убеждая, практически умоляя, пока пытались вернуть самое ценное.       И никто не знает, просто представить себе не может, что испытал Леви в тот момент, когда наконец-то смог обнять Фарлана, чувствуя при этом крепкую, тёплую ладонь Эрвина на своём плече.       Смит не подвёл. Он стал их сыну самым родным на свете, развлекая и занимая малыша в отсутствие Аккермана. Они стали одной семьёй.       Никто не знает, чего стоило уезжать от них в очередное турне, понимая, что ближайшие десятки ночей его не обнимут самые сильные и надежные руки на свете, а по утру не разбудит громкий детский смех и заливистый собачий лай.       Никто не знает, чего стоило пройти все эти двадцать семь лет со дня их первой встречи и не потерять друг друга из-за страха и суеты.       Спустя два часа машина останавливается у подъездной дорожки. Аккерман благодарит судьбу, что последний концерт был в соседнем от его родной Филадельфии городе.       На первом этаже, в гостиной горит свет. Расплатившись, Леви подхватывает сумку и спешит в дом. Боже, нигде больше ему не хотелось оказаться в данную секунду так сильно, как рядом со своей семьей.       Он тихонько открывает дверь, бросает сумку, снимает обувь и шагает в гостиную. На диване рядом друг с другом и спиной к нему сидят Эрвин и Фарлан, читая какую-то книгу — малыш никогда не мог заснуть без хорошей истории. Смит оборачивается на звук и замирает — они ведь не ждали его сегодня. Да, в Нью-Йорке так и остались забронированные столик в ресторане и номер в гостинице, откуда утром всю их группу забрал бы личный водитель.       Внутри что-то болезненно ноет, и Леви торопливо сокращает расстояние, подходя к родным. Оказывается, Фарлан уже спит, уютно устроившись под боком у Эрвина. Мимолетно поцеловав сына в макушку, Аккерман поворачивается к Смиту, всё ещё смотрящему на него с удивлением.       — Мы не ждали тебя сегодня, — говорит он вслух, но по глазам видно — более чем доволен подобным раскладом.       — Вам больше не придется меня ждать, — тихо и уверенно, глядя прямо в глаза, отвечает Леви и, склонившись, глубоко и чувственно целует своего мужа.       Когда он отстраняется, Эрвин на секунду недоуменно хмурится, а затем, удивленно распахивает глаза:       — Ты серьёзно? Уверен?       — Более чем, — с улыбкой отзывается Аккерман, протягивая руку и поглаживая Смита по щеке. — У меня есть всё, что мне нужно. И я больше не хочу оставлять вас.       Они переносят Фарлана в его комнату, укрывая сопящего малыша одеялом и подсовывая любимую игрушку под бок, а затем проходят в свою спальню. И там, не нуждаясь в словах, клятвах и обещаниях, показывают друг другу, как сильна и невероятна их любовь, по-прежнему неугасаемая, стойкая, настоящая.       Да, никто не знал, чего им всё это стоило. Через какие боль, борьбу и отчаяние им пришлось пройти, чтобы построить, отвоевать и защитить своё.       Но зато и Леви, и Эрвин точно знали, что оно того определённо стоило. __________________________________________________________________ * (пер. с англ.) — «Ты жертва своих собственных слов, они ранят тебя, как тысяча мечей. Ты дал клятву и…» ** (пер. с англ.) — «Отдай своё сердце для блага человечества! Умри за нас, забудь о тщеславии! Не верь, что это безумие! Во славу человечества!» *** Речь идёт об исполнительнице Дженис Джоплин, одной из величайших вокалисток в истории.