Чернильные руки

Сэмми Лоуренс ненавидит своё тело. Эти скользкие руки, противно блестящие в тусклом электрическом свете заброшенной анимационной студии, это лицо без рта, носа и нормальных глаз, эту неспособность держать что-либо дольше пары минут из-за не перестающего течь по телу красителя. Разумеется, тут были свои плюсы, такие как регенерация или выносливость, но всё это перекрывалось горьким осознанием простейшей истины: композитор не мог творить музыку. *** Жертвоприношение для Лорда в виде нескольких банок супа с беконом не принесли ничего, кроме неясного шороха в вентиляции, сипящего от продолжительного пения голоса и зря потраченного времени. Конечно, Сэмми не жалуется, он твёрдо верит, что однажды Лорд дарует своему пророку свободу и наградит за непоколебимую верность. Но явно не сегодня. В который раз обходя комнаты муз.департамента и напевая про себя уже приевшуюся песенку про овечку, Сэмми решает заглянуть в старый зал звукозаписи. Уже не обходя чернильные лужи, не обращая внимания на капли с потолка, он преодолевает расстояние от места жертвоприношений до зала в считанные минуты. Скрипнув дверью, Лоуренс входит в знакомое до последней царапины помещение, и видит такую же картину, что и всегда: семь стульев, на некоторые «усажены» картонные изображения Маленького Дорогуши Дьявола, микрофон, балкон для проектора и ставшие теперь ненавистными ему музыкальные инструменты. То ли по старой, ещё не стёршейся из памяти привычке, то ли по неясному желанию, композитор обходит все инструменты: проводит рукой по клавишам расстроенного пианино, хлопает по бочке, задевает кистью правой руки струны контрабаса и наконец берёт в руки банджо. Помнится, он неплохо на нём играл… Пара секунд — и Сэмми сидит на одном из деревянных стульев и касается струн некогда любимого инструмента. Сэмми нетерпеливо вслушивается в звук, надеясь услышать чистую ноту, но единственное, что могут выдавить данные Лордом подобия рук — фальшивый звук испорченной неумолимым временем проволоки. Горечь и сжирающая всё остальные эмоции обида — наивная, почти детская, — сдавливают горло бывшего композитора. Эти руки могут только держать топор и банки с супом и рисовать пентаграммы на полу и стенах. Лорд лишил его умения творить музыку. Банджо, грустно зазвенев и трескаясь ещё больше, летит в стену, а пророк падает на грязный пол студии и в порыве ярости и гнева бьёт всё, что попадёт под руку: пол, стулья, себя… Он больше не может творить музыку. Он ненавидит своё тело, и в частности свои чернильные руки.